insecure

Мирон не знает, когда точно это началось. Может, это было сразу, просто они оба отмахивались, пропускали мимо глаз и ушей. Может, ебыхнуло позже: например, на одном из концертов, да на любом, потому что они на каждом чувствовали такое единение, что воздуха становилось больше в груди. Будто они действительно один организм, который дышит вместе и также вместе может вывезти всё, что угодно, а десятка треков Мирона — так, по мелочи. Но это действительно случилось, рано или поздно, как говорят. Мирону просто кажется — вовремя. Он чувствует это, наслаждаясь атмосферой промозглого питерского вечера на маленькой уютной кухне. По стеклу приятно тарабанит, а Мирону не страшно, нет, сердце бьётся ровно, спокойно, как по учебнику. Мирон греет руки о горячую чашку кофе, а мог кипятка выпить, эффект все равно один — сладко заснуть сегодня не получится, и Мирону не стыдно это признать. Кофе любит Ваня. Он шумно втягивает напиток в рот, поглядывая на Мирона выжидающе. Мирон давно уже перестал делать замечания по поводу этой свинячьей привычки: нравится человеку, так пусть, он же не на приеме у английской королевы. Только Мирону помнится, что первая встреча с ним у Вани вызвала столько эмоций, что даже Лизке не удастся перебить, а она, вообще-то, рангом выше будет. Может, Ване так не горячо. Дурость какая, между ними так воздух накален, что всё остальное становится мелочью. В этом и дело: Мирон в своих бесконечных разглагольствованиях наконец-то подбирается к самой сути и все равно тормозит, на Ваню поглядывая. Это вопрос уже решённый. Ну, как, тоже со своими нюансами. Мирон снова себя туповатым школьником ощущает: не знает, как задачу решить, заглядывает в конец учебника, итого — у него есть только ответ. Всё остальное ещё только предстоит из себя выжать и выстрадать. А ещё Мирон помнит, что некоторые задачи решаются разными способами. У Мирона всё так и есть: он знает только конечную точку, к которой они с Ваней должны прийти, а все действия, что должны к этому привести, адекватно в цепочку никак не выстраиваются. Мирон вечер за вечером чувствует себя полнейшим дураком. Придумывает планы, вроде бы решается, а потом спрашивает: «Тебе кофе ещё налить?». Ваня в его в квартире практически прописался; Мирон не против. У Вани проблемы с женой, и здесь Мирон тоже не против. Он никакой не мудак, и не полез бы в такое никогда, видя, что Ваня с ней счастлив, даже в мыслях у себя бы не заикнулся. Затолкал бы зачатки поглубже и тоже бы себе кого-нибудь нашел, чтобы грел ночами и смотрел восторженно, как Ваня на жену когда-то. Когда-то: всё имеет свойство заканчиваться. Все ведь только выдохнут облегчённо, если они разойдутся, наконец, и прекратят трепать друг другу нервы. Иногда просто не бывает других вариантов, кроме как быстро и резко отрезать. Не зря ведь конечности ампутируют, чтобы спасти жизнь. Отношения тоже нужно уметь вовремя заканчивать, чтобы спасти то, что было в них дорого, хотя бы в приятных воспоминаниях. А вот так — дикость какая-то. Ваня живет с ним и от дружеских советов относительно семейной жизни отказывается. Потому что они будут нихуя не дружеские, и они оба это прекрасно понимают. Мирон не может быть до конца объективен, ему хочется Ваню себе. Но он старается, он же не мудак, опять же, и лицо старается держать тоже. В последнее время они допоздна сидят на этой кухне: то курят в пустоту, то оживленно спорят, то разговаривают по душам, но Мирон с этим в корне не согласен, он же чувствует, что душа у них давно одна на двоих. Странная гремучая смесь получилась: они же с Ванькой разные абсолютно, а вместе сходятся идеально, как два пазла, которые пришлось долго поискать. Но лучше поздно, чем никогда, правда? О, лучше бы Мирон не знал этой фразы. Не тормозил бы так, не вымерял бы тщательно каждый шаг в сторону их общего светлого будущего, не отступал бы, мимолетно почувствовав, что сейчас не самое лучшее время. Но даже такие, как Мирон, не могут выжидать вечно. В один момент гонять мысли по кругу надоедает до адской тошноты, и ничего не остаётся, кроме как сделать уже первый шаг и крепко зажмуриться. Ваня же на него с любопытством ребёнка смотрит во все глаза. Ваня тот еще кадр. Мирон его порой так сильно ненавидит, что самому страшно становится. Нельзя так с любимым человеком, нельзя. Но как ещё, если любимый человек любовь к нему выплескивать не позволяет. Или сам Мирон себе не позволяет, всё настолько запутанно, что хер разберёшь. Вот к светлому и мешается тёмное. И речь не про пиво, которым Мирон периодически глушит всё это в себе. Может, это и к лучшему: светлое, тёмное, светлое — зебра получается, по которой безопасно и не страшно идти. В теории, потому что на практике умудряются погибать и там. В мире вообще нет ничего абсолютно безопасного, поэтому Мирон засовывает философствования подальше и идёт к Ване через любовь и ненависть, через тернии к звёздам, через «ты ебанулся» мысли. К Ване у него совершенно противоречивое. Мирон его ненавидит за чувства, которые он вызывает. И за это же благодарит, это трудно, но лучше, чем чувствовать себя просто мешком с костями; пока человек любит, он живет, все остальное — жалкая симуляция. Мирон ненавидит, как трогательно у Вани дрожат ресницы, когда он заваливается к нему под бок мокрый после душа и заёбанный после тяжелого дня. Засыпает сразу, обязательно закидывая на Мирона конечность. Неосознанно, просто он привык спать с женой, и вот такое вот для него норма, и за это Мирон его тоже ненавидит. Когда Ваня спит, у него лицо детское — Мирон часами на него залипает, а с утра ненавидит, потому что опять не выспался. Ваня ему кофе предлагает каждый раз — специально сварил на двоих, а Мирон еле сдерживает желание вылить его на голову. Можно даже себе — так точно взбодрится. Мирон ненавидит Ванину нерешительность, вот это ожидание с доверчивым щенячьим взглядом. Ему нужно, чтобы Мирон всё решил, а Ваня как будто не при делах остался в случае фатальной ошибки. А что Ваня, он просто хозяйскую команду выполнял и не виноват ни в чём абсолютно. За это ему хочется надавать по голове. Или рожей в подушку уткнуть и держать, держать, держать, приговаривая: «Так ты хотел, да?». — Холодно сегодня, пиздец. Я до трусов, бля, промок, прикинь? — Ваня говорит со своей невыносимой хрипотцой, чтобы что-то сказать: молчание слишком сильно затянулось. А Мирон думает, что если за час, что они тут сидят, трусы на Ване не высохли, то теперь их только снимать. Становится жарко от этого, Мирон теперь олицетворение слова «печка», придётся Ване на него залезть, а то заболеет, не дай бог, лечить придётся, тратиться. Или трахать: с потом, глядишь, всё выйдет. Их дружба — в окно, расшибется и превратится в неприглядное кровавое пятнышко. На самом деле, она давно уже того, только не так радикально. Сдохла, тихо-мирно из жизни ушла, а Мирон её под диван запихнул, как делает с любым мусором, который до места назначения доставить впадлу. На её месте давно другое, просто необозначенное и неозвученное. Другое, и всё тут. Ваня уютный очень. И в небольшой квартире Мирона смотрится как влитой. От этого внутри только хорошее ворочается, правильное, такое, что всё-таки заставляет сердце по-особенному трепетать. Жаль, нет газеты под рукой, Мирон бы её скрутил и эту хуету прихлопнул раз, другой, третий, чтобы наверняка со смертельным исходом. И не получил бы Ваня ничего из того, что в своей придурошной голове так ловко надумал. А то, что надумал, никаких сомнений не вызывает, Мирон от этого только сильнее бесится и до дури сжимает чашку в руках; любимую, между прочим, только что ей сделается, они же не в супергеройском кино, пусть сжимает себе на здоровье, если так легче. А ему легче, нужно же злость куда-то выплёскивать. Чашка — явно не лучший вариант, Мирон же потом из неё нахлебается, вот и получается ебанутый замкнутый круг, из которого Мирон периодически прогрызает себе выход. По Ване видно, что он ждёт, когда Мирон черту переступит. Встанет и рванёт без пресловутого «На старт, внимание, марш!», им изготовка не нужна, они оба дождаться не могут финиша. И правильно — по правилам, им тоже не надо, так у них всё равно уже не получится. Мирон встаёт играючи-медленно, потягивается и говорит: — Пошли. — Куда? — Ваня так глазами хлопает, что сразу видно, что весь день на улице морозил зад, у природы научился: Мирона сдует сейчас прямо в спальню. — В место, где сбываются все фанатские мечты. — Ты мне в спальне дашь новый альбом послушать? Мирону так смешно, что аж больно. Трусливое внутри просыпается и говорит, что лучше бы Мирон сейчас чем угодно другим с Ваней занялся. Да хотя бы альбом послушал, да, который для этого дела пришлось бы написать. Мирон готов на любые подвиги, но пока он хмыкает, трёт лицо и отправляется в спальню. В его случае это больше чем подвиг. Ваня за ним пойдёт — из любопытства или из понимания происходящего, но пойдёт. Мирон не оборачивается, замирает посреди комнаты и в окно дурным взглядом въедается. Здесь темно. У него на душе тоже темно, внутренности скребёт ощущение того, что он собирается сделать что-то плохое, неправильное. Собирается переступить ту самую черту, после которой дороги назад уже не будет. Вот сейчас у него есть всё, у него есть Ваня, а как сложится потом — хуй его знает. Причём реально хуй. Воздуха набирает побольше — не помогает, изнутри всё равно раздирает, дышать не получается легко и беззаботно. В такие моменты обычно ослабляют удавку на шее, но Мирон не носит галстуки. Он бы сейчас сам с удовольствием себе на шею верёвку намотал и выбил из-под ног почву. Закончилось бы это всё. Неправда это всё, жить Мирону хочется, просто не так, как сейчас: открыть бы глаза в чудесной новой реальности, в которой уже всё разложено по полочкам, всё неприятное пережито, и все решения найдены. Мирону так тоже хочется, понабрался у Вани, а ведь ещё даже не целовал. За окном огоньки ночного города. И это всё в тему души — там сейчас свет тоже имеется. И свет этот Ваня. Мнётся за спиной нерешительно — Мирон его слышит и чувствует. Слышит, потому что чувствует, ничего Ваня такого не делает, чтобы громыхало со всех сторон. Вздрагивает, когда Мирон резко к окну подходит и задёргивает плотные добротные шторы — единственное, с чем он тут заморочился и потратился, предпочитая, чтобы ничего не мешало спать. Раз — и нет света, если не повернуться к собственному. У Вани в темноте очень ярко блестят глаза. Да даже если бы этого не было, Мирон бы хищником шёл вслепую, за километр чуя своё. Чувствуя, как Ваня теряется, как дрожит, как переминается с ноги на ногу, до конца не осознавая, что это действительно происходит. Сколько раз они вместе спали на этой кровати, только не было ничего, потому что и быть не могло. Но жизнь она на то и жизнь, чтобы в ней хоть иногда, но случалось то, что изначально казалось невозможным и выглядело как хуёвая затея. Мирон не отдаёт себе отчёт, почему именно сегодня, почему именно сейчас его так сильно переклинило — было же «вчера», будет «завтра». Но он стоит тут, перед Ваней, с трясущимися руками и понимает, что происходит что-то особенное. То, что он запомнит на всю жизнь, даже если в конце получит по беззащитной морде — жизнь и любимые люди всегда бьют именно так. Не у него одного руки трясутся. Мирон слышит, как Ванина рука клацает по выключателю, но без результата сползает вниз. В темноте проще в таких делах. Даже если привыкнуть, все равно половины не видно. Мирон специально задернул шторы, Ваня специально закрыл дверь. И если сегодня ничего не случится, они никогда не смогут друг другу это объяснить. Ваня садится на кровать, ну и правильно, в ногах правды нет, а у них тут открытие века намечается. Лежит на поверхности, а поверить в него страшно. С истиной всегда так, это целыми поколениями подтверждается. Но что им с Ваней до них, если они не могут принять, что «они» существуют. И «мы с Ваней» тоже. Он не спрашивает, зачем они сюда пришли: где обещанный альбом или хотя бы сухие шмотки — это было бы логично. Но нет, он просто покорно сидит и ждёт, когда Мирон хоть что-нибудь сделает. Напоминает Мирону показушно-примерную девицу, которая из принципа не сделает первый шаг. Или же он просто боится ошибиться, боится, что понимает всё неправильно, вот и не рискует, надеясь, что смелости Мирона хватит на двоих. А Ване ведь нельзя самому, у него штамп в паспорте, кольцо на руке и ничем не замаранная ориентация. Это про Мирона слухи разные ходят, ему как-то с руки друзей за хуй лапать. Мерзость это всё. Мирон не монах и не пытается, но когда к человеку так сильно всё, хочется всего и сразу, но больше — просто его получить. Чтобы рядом был, чтобы смотрел так, как ни на кого больше. Чтобы знать, что он весь для него, что они друг для друга. А секс, ну, что секс —финальная точка, единение, но у Мирона столько его в жизни было, что он перестал быть чем-то серьёзным. Прикосновения, слова, взгляды и поступки теперь намного больше говорят. Но Мирон бы не отказался, только потом, после основной программы. Или во время. Главное, чтобы Ваня начал уже говорить. Но у него, кажется, наоборот дар речи пропадет, когда Мирон перед ним на пол плюхается и заглядывает в глаза. Смотрит долго, молчит. Что тут скажешь, если сейчас всё по лицам читается, и пока этого достаточно. Озвучить придётся потом. Мирон больше ни на что не решается, для него происходящего и так много. Он в новом для себя захлёбывается и на Ваню смотрит беспомощно, но Ваня впервые, наверное, не может помочь, он находится в точно таком же состоянии. Всего слишком много, оно бьёт со всех сторон, оглушает, не даёт нормально ориентироваться и искать из ситуации самый короткий путь. Ладно, хоть какой-нибудь путь, потому что они вязнут в этом всём и перестают барахтаться. Наверное, принимают свою судьбу. У них в программе покорность, но Ваня так громко дышит, будто круги наматывал по комнате, искал свет в конце тоннеля — то бишь дверь, бился о кровать и, в конце концов, на неё свалился. Тут Мирон его и нашёл; Мирон этими звуками наслаждается, они для него слаще музыки, а Ваня слаще любимой конфетки. Мама в детстве запрещала сладкое в больших количествах, вот Мирон и отыгрался под сраку лет, вон чё себе захапал. Или не захапал ещё, потому что он настолько бережно Ваню за руку берет, что это для иллюстрации ювелирной работы сгодится. Костяшки поглаживает, осмелев, и внезапно соловьём заливается, удивляя даже себя. — Ты не виноват, что всё так. Ты не можешь себя переделать и всё переиграть. Не живи так, как хотят от тебя другие. Им, по большому счету, насрать, а тебе в конце жизни насрать не будет, и… И тишина. Мирон больше слова сказать не может — Ваня накрывает его рот рукой, а своим шепчет короткое, еле слышное «Тш». Точнее, он может сказать, кто ему запретит, но покорно замирает. Если Ваня хочет, пусть будет так. Мирон уважает его решения, возможно, даже слишком. Он слишком сильно пытается не давить, слишком сильно думает о Ване, забывая, что у него есть собственное «я». Но чего уж теперь, если они оба подошли к обрыву, остаётся только самое важное — заорать. Ваня говорит, такое говорит, что у Мирона внутри всё переворачивается, кувыркается раньше, чем они с Ваней, а потом на место встаёт, как прибитое точно в цель гвоздиком: — У тебя всё так просто, Мирон. Я хочу, чтобы у меня тоже так было, — он сглатывает шумно, пялится. Мирон то же самое делает в ответ. Дышать перестаёт, в глотке пересыхает, какая там слюна, если он прямо сейчас тут умирает, скоро хрипеть начнёт, как старый дед. Интересно, Ваня ему поможет? Или с глаз долой — из сердца вон? Странно, в такой темноте они всё равно друг к другу тянутся: наощупь, по наитию, потому что хотят и ничего с этим не делают. — А с тобой просто никогда не будет. Ты мне мозг взрываешь, ты знал? Но иначе мне уже не надо. Красивое продолжение вырисовывает: «Я бы предпочёл ебануться умом с тобой, чем беречь рассудок с кем-то нормальным», но Мирон не может — Ваня всё так же зажимает ему рот, а ещё нет никакой уверенности, что ему за такие заявления не пропишут по зубам. Ваня ведёт себя осторожно, присматривается и не открывается до конца, всё ещё решая, дать себя приручить или нет. Мирон знает его как свои пять пальцев, как Ванины пять пальцев, но даже он сейчас не может сказать, что его спугнёт, а что только подзадорит. Мирон сам губами к ладони прикасается, если такое вообще возможно. Целует аккуратно, меняя для этого места в силу своих скромных возможностей. Ладонь у Вани влажная, он нервничает сильно, но нет никакой брезгливости; Мирон, наоборот, находит это по-подростковому романтичным. Перед ним снова человек, который пиздец как волнуется, боится. Ване не просто, но ведь и Мирону непросто тоже. Ваня устал бороться с самим собой, а Мирон устал понимающе ждать. Потому что на самом деле он не понимает, как в таких делах можно думать целую вечность. Чувства либо есть, либо их нет, а против чувств идти бессмысленно, потому что придёшь разве что в тупик, из которого легко уже не выбраться. Да, в их ситуации есть осложнения, но даже они не повод ебать кому-то мозг. Вот он, Мирон — на коленях стоит и Ванину руку как преданная животина облизывает: он разрушил все неясности, неточности, страхи получить в ответ не слова, а просто получить. Переступил через свой страх и подал Ване всё на блюдечке, ему остаётся только всё сожрать, переварить и решить, какой вариант ему ближе: оставить этот поднос для совместных завтраков или огреть им Мирона по голове, чтобы выбить оттуда всё лишнее, то, что не имеет места между ними быть. Простой ведь вопрос совершенно: «Ты хочешь быть со мной?». Но ответ на него Ваня уже дал, кому-то просто пора перестать сомневаться.