Алые лепестки

У Чимина розовые как резинка бабл-гам волосы и лиловые линзы в глазах. Он всегда улыбается, ходит по улицам легким, будто танцующим шагом и печет удивительно вкусные булочки с кремом, которые всегда посыпает миндалем или же кокосовой стружкой. И пусть в Инчхоне ужасно много людей, безумное количество улиц и носящихся по ним раскаленно-цветных машин, а уж крохотных кофейн — и вовсе не сосчитать, пускай себе, пусть. Все равно: вряд ли вы найдете кофейню уютнее, кофе вкуснее, а улыбку хозяина искренней, чем в крошечном заведении на углу, спрятавшемся в одном из районов. Во-первых, там всегда ни пылинки, столики блестят лаковой чистотой из-под милых салфеток, а подушки на удобных диванчиках выглядят так удобно, что в них непременно хочется приземлится. Во-вторых, желто-лимонные лампочки светятся как медовые мотыльки, как звезды и стразы, как шаровые молнии и блуждающие огни. Их много-много, и они везде, и светятся из полутьмы углов, из-под балок сводчатого потолка. Они создают атмосферу. А в-третьих, тут и вправду как во сне, ласковой детской сказке. Милый юноша за стойкой улыбается и машет рукой, всегда спрашивает надолго ли вы, нравится ли вам музыка и какое молоко в кофе желаете. Еще он пишет на бумажных сердечках воодушевляющие пожелания, просто так, чтобы вы улыбнулись. Детей он всегда угощает бесплатно еще теплыми булочками с карамелью или ягодным джемом. И опять просто так. За счет заведения. А если его спросить о чем-то да хоть просто имя, он рассмеется перезвоном тысячи колокольчиков и мягко ответит: «О, я Пак Чимин. Вот и все. Будем знакомы». Мин Юнги ходит в эту кофейню изо дня в день уже больше года. Приходит неизменно под вечер, когда пышущие жаром лучи воспаленно-усталого солнца напоследок заглядывают в окна кофейни. Он садится в самом темном углу, который вечно цветущий хозяин называет «столиком для поцелуев», и сидит до конца, до закрытия. Время от времени он выходит, совсем ненадолго, минут на пять или семь. Покурить. Чимин стоит за своей стойкой, подперев кулаком щеку, и с ласковым интересом наблюдает, как он неспешно затягивается, а после выпускает в воздух плотную струйку сладковатого дыма. Еще он видит голубой датчик заряда и бледное юношеское лицо в сумраке вечера. И отчего-то, в безмятежно спокойной как вечернее небо душе пляшут первые эмоции-звезды. Чимин испытывает странную нежность к нелюдимому посетителю. Между тем, Юнги возвращается под гостеприимные своды кофейни. Мгновение, пока он идет от двери до своего места и золотистые лампы выхватывают его красивое заносчиво-хамоватое лицо, играют бликами на серьге в левом ухе, а из-под иссиня-черной, непокорно растрепанной челки внимательно и отчужденно глядят перезрелые вишни глаз. Чимин глядит ему вслед, и сердце сжимается болью. Но когда Юнги вдруг оборачивается, он машет ему весело и по-доброму, будто бы ни в чем себе не отказывая. И Юнги неожиданно силится улыбнуться в ответ. Это сродни водопаду холодной воды, и Чимин сразу же ощущает, как пылают огнем уши и щеки. Он растерянно глядит по сторонам, желая хоть как-то оплатить столь ценный подарок. Пускай Мин Юнги будет думать, что улыбчивый мальчик из кофейни ни о чем не догадывается. Чимин никогда ему не расскажет, что удивительно умен, сказочно странен и немного бессмертен. Он ни единым словом не выдаст, что умеет читать в душах людей, что знает о чужих желаниях и злоключениях, что готов отдать всего себя без остатка, чтобы другим стало чуточку легче. Также, он никогда не признается, что хранит в подсобкие измельченные лепестки алых цветов, которые подмешивает в кофе. Он никогда не расскажет, что эти цветы приносят счастье, и что он сам ворожит во время готовки, накладывает на корицу и пудру простенькие заклинания. К нему в кофейню ходят за теплом и уютом, за ласковой улыбкой розоволосого мальчика у темной, слегка подсвеченной стойки. Точнее, все они, посетители все до одного думают, что приходят за этим. А на деле, их тянет к бессмертному юноше, который снимает с их душ порчи и отнимает печали. А еще варит всегда поразительно вкусный кофе. Чимин склоняется над стаканом и прежде чем закрыть крышку, невесомо роняет хрустальную бусину — слезу алого феникса. Он никогда не скажет, что знает. — Дай ему облегчение, — шепчут мягкие губы, страдальчески выгибаясь. Ему, кажется, впервые страшно и больно от чужого несчастья. Он видит, как страдает Мин Юнги, как паучиха-болезнь незримо тянет из него последние силы. Но он сильный и смелый-смелый. Чимин, имея в запасе бессмертие, давно готов обменять его на короткую жизнь Юнги. Он глядит, и впервые за тысячи лет видит достойного человека, такого, какого он, порождение третьего мира, согласен любить и беречь. И Чимину больно любить, осознавая бессилие своих простеньких чар. Он не в силах глядеть и понимать, что хрупкое чувство влюбленности рушится, умирает вместе с этим равнодушным страдальцем, не желющим тянуть в свою боль посторонних. Чимину хочется заткнуть себе уши и выколоть глаза — все, что угодно, лишь бы не уметь видеть и слышать порыв обыкновенной души. Ему хочется до самозабвенного ликования любить и говорить о любви, хочется как в пору юности — поцелуев под деревом у канала, прогулок под луной рука об руку, ласковых слов нараспев, сладковатой дрожи под сердцем и терпкой сладости под языком, и у губ… А у Мин Юнги рак. Четвертая, кажется, почти неизлечимая стадия. Чимин не разбирается в этом. Но ему больно, невозможно, до полного отторжения больно. Он видит, как страдает возлюбленный, единственный в своем роде привлекательный в его глазах человек. А главное, чувствует. Чимин проклинает свою бессмертную мудрость, свое умение читать по сердцам. Он задыхается от потоков сожалений и нежности, его мутит от бесконечно повторенного имени. Он слышит, как искренне бьется сердце Мин Юнги, когда он глядит прямо на него, на Чимина. Он знает, чем дышит его видимая нелюдимость. «Будь я здоров, — вдруг отчетливо и отвратительно-горько думает Юнги, и в глазах его кофейная дымка. — Я бы не боялся сказать тебе напрямую…» « Знай я, как помочь тебе, — печально улыбается Пак Чимин, с размаху падая в глубину пронзительно черных глаз. — Я бы отдал все. Я хочу быть как ты, человеком. Хочу быть с тобой… Хочу, чтобы ты прожил долгую, счастливую жизнь». Они так и глядят, оказавшись ровно друг против друга, одни в этой маленькой и золотисто-блестящей как светляк-мотылек кофейне. Одни во всем мире. Чимин со вздохом закрывает бумажный стакан черной пластмассовой крышкой и грациозно огибая длинную стойку, приближается к своему единственному посетителю. — Это тебе, — улыбается он. — За счет заведения. Юнги принуждает себя улыбнуться в ответ. — Можно я посижу с тобой? — продолжает Чимин, ласково улыбаясь глазами-фиалками и смахивая с ресниц ярко-розовую прядь волос. Мин Юнги смотрит непозволительно долго, а затем быстро кивает и двигается. — Ты считаешь меня странным? — вдруг произносит он, нервно теребя рукав кожаной куртки. — И нелюдимым? И… — Я считаю, что ты просто устал, — тихо признается Чимин. — И тебе нужна помощь. А еще, не помешало бы выговориться. Вот… Это то, что я думаю. Мин Юнги горько смеется. — Ты прав, — признает он, спустя ровно минуту. Чимин со вздохом протягивает обе ладони и накрывает ими руки Мин Юнги. — Хочешь, — неуверенно улыбается он. — поделиться?.. Я могу тебя выслушать. Юнги качает головой и делает хороший глоток. Чимин чувствует его вину и досаду, и от этого становится только больнее. — Я… — поспешно произносит Мин Юнги. «Люблю тебя, дышу тобой, молюсь на тебя…» — слышит Чимин обрывки чужого сознания, безумного от натуги, от боли, от любви, обиды и сдавленной ярости. — Я… пойду, пожалуй, — быстро произносит он наконец, опуская мутнеющий взгляд, похожий на два черепка. — Уже поздно. Чимин глядит ему в спину, провожая до двери. И вдруг отчаянно, как давно обреченный, решается. Ровно через секунду он уже стоит у приоткрытых дверей и тянет Юнги за руку, не желая отпускать туда, в темноту. — Послушай, — сбивчиво шепчет он, задыхаясь от хлесткого, ночного волнения. — Каждый день, каждый раз, когда ты приходишь… Всегда… Ты нравишься мне, хен… Не уходи, ладно? И задыхается, когда Мин Юнги стремительно оборачивается, его глаза сверкают болезненным светом, щеки пылают, а губы лихорадочно, смущенно и страстно находят другие, слегка приоткрытые губы. Минуту они жадно целуются, приникая друг к другу, стоя на границе света и тени в обволакивающей, горькой и звоном в ушах раздающейся пустоте. — Ты… — шепчет Мин Юнги, наконец, отстраняясь и проводя рукой по розовым волосам, которые треплет порыв сквозняка. «Счастье мое…» — он слабо, испуганно улыбается. --- Я не могу так с тобой поступить. Прости меня, Чи… мини. И за это тоже прости. И он снова целует приоткрытые, дрожащие губы, словно надеясь надышаться и налюбиться перед смертью и сожалением. У Чимина по щекам бегут слезы, но он больше не смеет звать. Он ненавидит свою судьбу бессмертного полубога. Он ненавидит участь хранителя. — Пожалуйста, — шепчет он, стискивая пальцы до боли. — Кто-нибудь… Пожалуйста… Спаси его, о Великое Небо! Спаси его! Спаси! Спаси! Спаси!.. Он замолкает, не в силах проглотить сдерживаемые рыдания. — Красный цветок, милый, — вдруг слышит он рядом с собой ласковый голос. — Вырви красный цветок бессмертия из своей груди и вплети его в красную нить смертного юноши. И твой возлюбленный выживет. Пак Чимин завороженно глядит в лучистые глаза беловласого старца в свободных, серебристых одеждах. К его боку ласково жмется огромный, потрясающий своим обликом, тигр. — Что? — произносит Чимин наконец, не веря своим ушам. — Ты просил спасти его — хрипло произносит сказочный тигр, и его глаза сияют ярче любых самоцветов. Чимин отчаянно и восхищенно смотрит в лицо бессмертного старика. — Дедушка Юэ Лао! — звонко кричит он, смеясь и вытирая горячие слезы. — Дедушка Юэ Лао! Это правда ты! Как здорово! Как хорошо!.. Ты правда поможешь исправить его судьбу? Старик улыбается. — Исправить нельзя, — произносит он мягким, чуть укоряющим тоном. — Ты опять позабыл все, что я когда-то рассказывал. Но я могу разделить твою бессмертную участь и превратить ее в две долгие жизни удивительно влюбленных людей. Но знаешь, став человеком, ты потеряешь путь к Небу, перестанешь слышать голос сердец и понимать напев ветра. Ты станешь… Чимин нетерпеливо тянет к нему тонкие руки. — Дедушка Юэ Лао! Ну не томи, режь мою участь скорее. Спаси его, дедушка!.. Лиловая как осенняя слива ночь пахнет дождем и любовью, сочится сквозь пальцы тонкой дымкой роскошного шелка. По ветру летят алые лепестки, схожие с кораллом и кровью. Пахнет скорой грозой. Пахнет истинно сказочным чудом. До него осталось ровно мгновение.