Помнишь?

— Ты весь холодный. — Теплый голос отца трещал, как дерево на морозе. Генри стоял, и его, как молодое деревце на ветру, трясло от холода. Молодое деревце, сбросившее мокрую кору-одежду. — Тебе нужно согреться, чтобы не заболеть. Руки отца теплые и шершавые, словно вырезанные из дуба слепым старцом. Они мягко растирают руки Генри, его плечи, ключицы, шею, торс, спину, а Генри запоминает, сердцем, кожей и мыслями. Когда древесные руки, надавливая, проходятся по холодным бедрам, Генри вдруг вздрагивает. Вздрагивает всем телом, всеми мыслями, и даже будто бы не сам, не один, а следом за отцом. Оцепеневший Генри, замерший от непонятного, липкого изнутри ощущения, стоит и дрожит. Не мальчик, давно уже не мальчик, дрожащий, как ребенок, под горячими руками отца. Сгорающий, выгибающийся, как завывания пурги, несущей снежные вихры, прижимающийся ближе к родному телу, скулящий тихо-тихо, как раненый лис. — Все хорошо. — Древесный треск. Генри понимает, что да, хорошо, так и нужно. Больно, но хорошо. Отец трогает каждую частичку тела, каждый шрам и порез. Каждый его вдох и выдох врезается в грудь сломанной стрелой, едва не задевая сердце, разрывая легкие, от чего дышать попусту трудно. А сердце плачет и тянется к рукам отца, к его лицу и спине, спятившее сердце, которое запоминает каждый скрип, каждое касание, каждую выступившую капельку пота, каждый оглушительный шорох и шумящий гул спускающийся с вершин весенней талой воды, воющий где-то не здесь, не рядом с ними, где-то там. * И сейчас, чувствуя руки отца на своём животе, ощущая его дыхание на своей шее, сердце вновь тянется и горит, взрывается искрами, вспоминает. В глазах Генри слезы, в горле дым от пылающего сердца. Запах холода и жара, весны, запах дерева, жара и кожи. — Я просто хочу, чтобы мы могли иногда проводить время, как раньше. Охотиться, рыбачить. Помнишь наш дом в горах? Там сейчас весна. Вода течёт с гор и прокладывает себе дороги через снег, помнишь? Генри всем телом обращается к тем воспоминаниям, к шуму весенних вод, оглушительно живому. И тогда он тоже был живым, был целым и полным. Помнишь? * — Все поменялось. — Генри моргает как можно реже, потому что дурацкое сердце все еще вспоминает, и эти воспоминания болезленны, как кинжал под ребра, как порваные золотые нити. — С того момента много чего изменилось. Не столько изменилось, сколько потратилось, оголилось, уродливо выгнулось и вывернулось. Талая вода шумит лишь в ушах, течёт по направлению пальцев, затянутых в перчатки. А раньше ведь она струилась под кожей вместе с древесным голосом. Помнишь? — Ничего не мешает нам быть прежними. — Тёплый, как костер, голос. Такой родной, такой нужный. — Деревья роняют листья лишь зимой, так давай сейчас поступим так же? — Прикосновение к руке, вновь дрожь по всему телу и жар, смешанный с трескучим морозом. — Как деревья весной. — Как волки, — шепчет сердце, охрипшее от этого касания, ослепленное шансом создать новые весенние воспоминания. Генри послушно повторяет: — Будем как волки. — Сдерживает жар, чуть поскуливает от восторга и тепла чужих покусанных губ. В ушах и по венам шумит, грохочет вода, и Генри сворачивается у отца на коленях, слушая, как их сердца бьются в ритме весны. Замирают звуки, сердца, все живое. — Помнишь?.. — шепчет Освальд, несомненно, повелеваясь своему связанному нитями сердцу. — Помню. — И вновь звуки, может, треск и едва уловимый теплый смех. — Помню, отец.