Бездна Мира

Мир дышит тайной чёрного стекла Неумолимо и необратимо, Как ямой свежевырытой могилы Или зрачком иного бытия. Сочится тьма безжалостною негой. Расправив крылья, душу рвёт тоска. Мы дети мира и его погибель, Любовь и смерть, прозрачная мечта. Острый выступ камня больно давил в спину под правой лопаткой, но, свернувшись калачиком под куском ткани, я продолжал то и дело прижиматься к нему, чтобы не потерять сознание. Мама вернётся с охоты и будет искать меня, звать, сокрытого клубами пыльной бури, и, чтобы услышать её, откликнуться, я должен оставаться в сознании. Но почему её нет так долго, бесконечно, мучительно долго? А песок всё сильнее и быстрее засыпал меня, придавливал, не пропускал воздух. Чуть дыша пересохшим ртом и сжимая, наматывая на слабеющие пальцы выскальзывающие уголки покрывала, что так и норовил вырвать взбесившийся ветер, я приподнялся в душной темноте, попытался сесть, сбросить песок, но не потерять причиняющее боль остриё, что впивалось теперь в поясницу. Мама, где же ты? В ответ лишь завывание бури и нескончаемый дробный шорох песка во тьме, что пробирался внутрь меня и словно баюкал в ритмичных порывах ветра, пел колыбельную смерти, крадущую, подменяющую тишиной сначала слова, затем дыхание и саму жизнь. Но что-то в глубине души продолжало сопротивляться, биться, пытаться вырваться из пеленающего плена небытия, что-то похожее на имя. — Кирим. — Да, моё имя! — Кирим! Кирим! — Я здесь, — прохрипел чуть слышно, разлепляя сухие губы. Толкнулся, пытаясь выпрямить дрожащие ноги. Камень до крови оцарапал пергаментную кожу, вырывая из беспамятства. — Мама, мама, — задёргался, путаясь в ставшем бескрайним покрывале, — я здесь. Её руки нашли меня, помогли высвободиться. Такие знакомые, ласковые, нежные и сильные руки, обнимающие, защищающие и согревающие во тьме бесконечных холодных ночей, утешающие и поддерживающие, когда больно или трудно. Я прижался к ней, к родному теплу. Тишина мира оглушила, я словно оглох, но различал её частое дыхание и тёмную, с россыпью сияющих звёзд бездну ночного неба над головой. Головокружительную бездну. Мама подхватила меня и опустила на песок. — Пить, — попросил я и увидел её виноватые, полные горя и отчаяния глаза: она не нашла ни воды, ни пищи. — Прости меня, — прошептала она и безжалостными крючьями хищных пальцев сдавила мне горло. Боль ворвалась в мозг вместе с неосуществимым желанием вдохнуть, закричать. — Прости меня. А-а-а! — завыла она, кончики пальцев заострились, как колючки, вонзились под иссохшую тонкую кожу, ведомые невообразимой жаждой. Перекошенное оскалом лицо, бесконечно далёкие звёзды и боль… «Кирим, Кирим, Кирим! — всё ещё стучало в ушах сердце. — Кирим, Кирим, Кирим!» Сияющие звёзды далеко, а Тьма совсем рядом, я чувствовал, как она нетерпеливо разливалась по венам, теснилась в груди, вместе с именем рвалась на волю, вместо слёз сочилась из глаз, проясняя сознание, тёмным бритвенно-острым сиянием разрывала пелену бытия, вместе с кровью всасывалась её пальцами, наполняя мамино тело и пожирая его изнутри. Мама пыталась сопротивляться, оттолкнуть меня, отнять руки. Распахнутые в ужасе и боли глаза. Смирение и ярость загнанного в угол. Прояснение. — Прости меня… Когда Тьма выплёскивается, я уже не могу остановиться… Визг умирающего существа, агонизирующего сознания, как у тех ящерок, что попались нам пару дней назад, но какого-то знакомого. Настолько знакомого, что мне больно о нём думать, поэтому я не думаю, я отворачиваюсь, не смотрю, пытаюсь забыть, отгородиться, уйти, не испытывать наслаждения от вливающейся в тело живительной влаги и растекающейся внутри дурманящей сытости. Замолчала, наконец-то замолчала. Из глаз катились слёзы, настоящие слёзы. Я отстранился от льнущей и ласкающейся верным зверем Тьмы, спрятался в ледяном сиянии бесстрастной воли, чья жажда жизни оказалась неизмеримо, бесконечно сильнее жажды мамы — её пальцы невесомой шелухой сброшенной змеиной кожи опали с моей лоснящейся шеи. Этой безжалостной волей я убил свою маму. «Иначе бы она убила тебя!» — пытался оправдаться ум. Я же не оправдывался, в Тёмном Сиянии в этом нет необходимости, в нём всё предельно ясно. Пусть эта ясность не избавляла от страдания, но давала силу его пережить, когда-нибудь… А пока я лишь терпел эту боль. Боль, что стала острым камнем для моего сердца, чтобы я не потерял бдительность, не уснул, чтобы услышал… Кого, кого я мечтал услышать, ведь кроме меня здесь больше никого не осталось. Лишь бескрайняя пустыня и вечное одиночество. Нет! Есть и другие, другие потерянные дети, я слышал их голоса в темноте, и я найду их. Да, обманывающий себя ум пытается оправдаться, отвлечься поиском и достижением важной цели, чтобы забыть, забыть её последние слова: «Прости, только так я могла спасти тебя…» Я понял, что зря не охотился, когда запасы питательных веществ за хребтом подошли к концу, а я так и не достиг оазиса. Нет, я не сбился с пути, ощущая присутствие другого сияющего ребёнка, — я неправильно оценил расстояние. Его тёмное сияние слепило, как солнце, стоило обратить на него внимание, и обмануло, оказавшись таким же далёким. Надо было охотиться, пока были силы, а теперь придётся полагаться на удачу и глупость ящериц. Ни в то, ни в другое я не верил. Я вновь лежал под накидкой, прижавшись спиной к пока ещё тёплому камню, но температура стремительно падала. Предстояла долгая ночь и холодная дрожь под утро, когда уже не веришь, что скоро будешь изнывать от невыносимого зноя. Я скрестил руки на груди, обнимая себя, подтянул колени. Вспомнил маму и в нахлынувшей тоске ещё крепче прижал к бокам ладони. Подталкиваемый подкрадывающимся голодом и желанием отвлечься от сердечной боли, я принялся плести паутину Тьмы. Сначала намотать нити Мрака на тело, превращаясь в кокон, пропитать их вниманием, а затем раскрыться, распуская и раскидывая сетью вокруг себя. Охватить редкую россыпь выветренных каменных столбов и ждать, ждать… Одна часть сознания видела сны, пожирая в них что-то сочное и живое, трепещущее под впивающимися пальцами, а другая наблюдала, слушала сеть. Движение! Тише-тише… Что-то остановилось, всем существом воспринимая ночь, готовое бежать при малейшей опасности. И опасность пришла. Скорее! Скорее! В укрытие! Длинная многоножка метнулась под край покрывала и замерла на моём предплечье. «Да, здесь безопасно», — внушала ей сеть, а Тьма уже проникала внутрь вместе с удлинившимися трубчатыми волосками руки. Лёгкое удовлетворение, смыслы поглощённой жизни и вновь ожидание. Проснулся от холода. Нет, не от холода, что-то задело остатки почти развеявшейся паутины и замерло, вглядываясь, но не в окружающий мир, а в меня. Оно было совсем рядом. Я приоткрыл глаза и не столько увидел, сколько ощутил тонкий покачивающийся змеиный силуэт в десятке сантиметров от лица. Потянул на себя оставшиеся нити, чтобы запеленать, взять под контроль. Но змейка, словно увидев их, метнулась прочь, прорвала редкий кокон, обжигая болью. Я бы вскрикнул, но резкий удар в висок погасил сознание. Что-то, обшарив мой рот, извиваясь поползло внутрь по пищеводу. Но стоило мне сосредоточиться на создании шипов, что пронзят его, как оно замерло, а затем, развернувшись, не спеша полезло обратно, выскользнуло наружу. Как же трудно было сохранить неподвижность. — Можешь не притворяться, я вижу, что ты очнулся. Я открыл глаза и зажмурился от нестерпимо яркого блеска. В лучах восходящего солнца блестела его кожа, покрытая белой чешуёй. Но белой она была только на солнце, в тени оставаясь чёрной. Мужчина повернул ко мне лицо, и мелкие чешуйки тут же поменяли окрас. Хищный горбатый нос, узкие прищуренные глаза, тонкие змеящиеся губы и впалые щёки с острыми скулами. — Зачем тебе это? — приподнял он истрёпанное потёртое покрывало. Я с трудом удержался, чтобы не броситься к нему. — Ты же сияющий. Я давно чувствовал твоё внимание. Я внутренне дёрнулся. Он не ребёнок! Я вновь ошибся. — Нет, ты не ошибся, — ухмыльнулся он. Приманка! Он заманил меня, притворившись беззащитным и безобидным! — Ты всегда так громко думаешь? Хотя чего ожидать от того, кто родился после Исхода и не знает, как вести себя в приличном обществе. Зачем ты шёл ко мне? — Оазис. — Откуда знаешь? Я почти успел оборвать воспоминания о маме, но он уже вскочил на ноги, нависая надо мной, проникая в душу немигающим взглядом антрацитовых глаз. Я ощутил его отвращение, что тут же всколыхнуло моё собственное к себе, вслед за ним жалость, и бросился на него, впиваясь зубами в предплечье, а Тьмой в мозг. С тем же успехом я мог кусать скалу, но та хотя бы не расквасила бы мне нос. Я тут же остановил кровь, отползая по рыхлому песку и вспоминая бездонную пустоту, в которую провалился в его сознании, ужас падения в пожирающее небытие и бритвенные клыки, поймавшие меня за шкирку, выбросившие вон. В последнее мгновение мне почудился взгляд из бездны или самой бездны. Участливый взгляд. — Все инстинкты кричат мне убить тебя, — процедил он, — но я не ем детей, — правый уголок губ слегка приподнялся, — к тому же нас осталось так мало, но ты мальчишка, и это всё усложняет, да ещё и голодный и слишком громкий, хоть и молчишь, а я люблю тишину. Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. Ветер подхватывал песок и уносил от его ног. Обвившись вокруг его шеи, на меня смотрела песчаного цвета змейка. Я поднялся, вернулся к скалам, накинул на плечи углы покрывала и завязал узлом. Оглянулся. Незнакомец уже перевалил через хребет бархана и скрылся из виду. Стараясь наступать в оставленные им следы, я побежал за ним. Передо мной скакала моя тень. Мы шли без остановки уже несколько часов, солнце ощутимо, но пока терпимо припекало. Я держался поодаль и трусил, считая шаги, чтобы он не шарил в моих мыслях. Остановился, подставил ладони и помочился в них. Кожа тут же впитала воду, и я, хлопнув, стряхнул оставшуюся соль. Поднял глаза. Он стоял в паре шагов и смотрел на меня. — Ты только до семнадцати считать умеешь? Я отрицательно качнул головой. Чего ему ещё надо? — Считай хотя бы до ста, чтобы я не так быстро с ума сошёл. — Уголки его губ поползли вверх. Почему-то от его улыбки я ощущал тревогу, а не тепло и ласку, как от маминой. — Хочешь ещё попить? Я облизал потрескавшиеся губы и настороженно кивнул. — Что ждёшь? Подставляй ладони. Мы пережидали полуденный зной. Точнее, я пережидал, прячась под покрывалом, а он беззаботно валялся под палящими лучами, сверкая чешуёй. — Чёрный — твой естественный цвет? — ткнул он меня в шелушащуюся голень. Я кивнул. — Ты же ел ящериц, встрой их ДНК и создай защиту, как я. Я глянул на него и отвернулся. — А-а, не умеешь… Но смыслы ведь чувствуешь, да, чувствуешь. Берёшь пустой Мрак, вкладываешь в него смысл и разворачиваешь в тело. Долго таращиться будешь? Делай! Я вспомнил ящерку, её кожу, ощутил изнутри смысл и, поместив в пустой объём Тьмы, начал мысленно втирать в ладони. Раскрыл их, вглядываясь, но они совсем не изменились, оставаясь пыльными и светло-коричневыми. Сбоку раздался обидный хохот. — Я же сказал разворачивать изнутри, а не втирать снаружи. Сейчас покажу. Я так устал, что не успел отскочить, а он уже сжимал мою голову в своих прохладных ладонях, проникая в меня сияющей волей. Не помню, что произошло дальше. Видимо, я испугался, что он возьмёт меня под контроль. Никто раньше не проникал в меня так глубоко. Помню только, что я ощетинился и взорвался. Очнувшись, я увидел, как он, кривясь, вытаскивает зубами из ладоней тонкие чёрные шипы. Я коснулся правого уха, что ужасно болело — опять он меня треснул, — и понял, что совершенно лысый. Я сел, ловя на себе его бешеный взгляд. Россыпь шипов валялась вокруг меня. Я поднял один, разглядывая: твёрдый, как кость, и очень острый. — Совсем дикий, — пробормотал он себе под нос, заращивая дырки в ладонях, — даже не знает, как контакт устанавливать. Начнём с начала. Эй, дикобраз, тебя как зовут? — Кирим. — Кирим… А меня Кабир.