Лилит

Селена давно разучилась верить мужчинам. Даже когда те обещали золотые горы или делали заманчивые предложения, она смело отказывалась и уходила с гордо поднятой головой. Она не верила сладким словам и красивым ухаживаниям, потому что знала: каждый из них видит в ней исключительно выгоду. Но вся её успешно выстроенная стена в один миг разрушилась, когда перед ней замаячил молодой художник, привлекательный хитрец и очаровательный обольститель. Она долго прячется от него, обходит дом стороной и даже ослушивается приказа Жозефины узнать о готовности портрета господина Штицхена, лишь бы снова не встречаться с Бертом. Все, что угодно — другой маршрут, вечернее затворничество и походы в церковь — только чтобы выжечь зачатки любых эмоций, потому что девушка не может себе позволить привязаться хоть к кому-то в этом сумасшедшем городке. Поэтому и сбегает к берегу лимана по ночам, всякий раз терзая сердце теплыми воспоминаниями — единственным настоящим, что помогает ей чувствовать себя живой в этом странном проклятом мире. Она больше не идет в воду, только садится у самой кромки и позволяет босым пальцам едва касаться теплой воды. Мысли ее далеко, в родном городе, она думает о бизнесе, и дела захватывают ее так, что девушка не слышит, как шелестит песок под тяжелыми ботинками заглянувшего на берег незваного гостя. — Так и знал, что найду тебя здесь, — раздается за спиной, и Селена испуганно оборачивается, от ног медленно поднимаясь взглядом по черному одеянию. Она плохо различает лицо в лунном свете, но все же в очертаниях угадывает Берта. — Ты меня искал? — слетает удивленное с губ, а сердце радостно сжимается от таких простых слов. Художник, не дожидаясь приглашения, усаживается рядом, и в легком, как бы случайном соприкосновении их плеч, Селене чудится желание коснуться. — Скорее ждал, когда ты перестанешь от меня прятаться, но ты упрямая. — Делать мне больше нечего, — девушка возмущенно фыркает и, нахмурившись, обиженно скрещивает руки на груди. Врать Берту бесполезно, он читает ее, как открытую книгу, но признаваться в своей слабости не хочется, поэтому она продолжает уверенно играть выбранную роль. — Тогда сделаем вид, что встретились случайно, — подмигивает Берт, и Селена улыбается, подмечая озорной блеск в его глазах. Она невольно засматривается, и художник позволяет ей созерцать себя, растягивая в улыбке губы еще шире. — Здравствуй, Берт, — соглашается на игру. — Добрый вечер, Лилит, — он ловко подцепляет ее пальцы и оставляет поцелуй. Селена хмурится и выдергивает ладошку, с недовольством отмечая, что ей нравятся его прикосновения. А вот новое имя не приходится по душе, хотя к нему она почти привыкла и уже даже обращает внимание, когда ее зовут. Но Берт ловко скачет с одной темы на другую, делится крупицами прошлой жизни девушки, сообщает последние новости и даже умудряется рассказать о парочке картин, которые нарисовал за то время, пока они не виделись. — Значит, пишешь другие полотна, хотя не закончил портрет Штицхена? — интересуется насмешливо, зная, что Жозефина второй день носится по отелю вне себя от ярости из-за нерасторопности художника. — Не могу на нем сосредоточиться, — честно признается Берт, поворачивая корпус к девушке. — С тех пор, как ты в компании господина Штицхена показалась в моем доме, я думаю только о том, что хочу тебя нарисовать, — он произносит эти слова тихо, будто признается в любви, и Селена понимает, как много значит для него озвучивание сего желания. Она кусает губы в задумчивости, потому что ей никогда не предлагали ничего подобного, она участвовала в фотосессиях, но то, о чем говорит Берт, вряд ли можно сравнить с коммерческим проектом. — Не отказывай сейчас, — уловив замешательство в ее взгляде и сжавшейся позе, спешит заговорить художник. — Подумай пару дней и перестань бегать от меня, тогда и примешь решение. *** Больше всего Селена ненавидит себя за собственные слабости, которых в Тотспеле становится слишком много. Вместо того, чтобы искать способ снять проклятье или хотя бы убраться из сумасшедшего городка, она вот уже третий день проводит в компании Берта, сбегая после обеда с ним в лес или на берег лимана. Они долго гуляют, танцуют в пабе, а после держатся за руки, возвращаясь домой. Селена не знает, правильно ли поступает, но сейчас ощущает себя счастливой и не чувствует вину. Она полностью растворяется в сером взгляде, глядящем с такой теплотой, что отказаться от этих чувств невозможно. Поэтому, когда они снова останавливаются у ворот, девушка позволяет ему уговорить себя нарисовать завтра ее портрет и убегает до того, как Берт позволит себе перейти черту. Она до сих пор помнит тот поцелуй, потому что тоже его хотела, но испугалась неуместных чувств, потому что взрослой женщине не пристало влюбляться, подобно юной девице, кружиться и напевать под нос романтичные песни. Но именно это ей и хотелось делать, когда она тайком прокрадывалась в свою комнату и прикладывала холодные ладони к горящим щекам. Позволяет очаровать себя, поэтому ловко ведется на уговоры и оказывается прямо в спальне художника, на мягкой софе. Она знает, к чему это все приведет, понимает, что не сможет устоять перед коварным соблазнителем, что слишком хищно движется между мольбертом и тумбой, на которой стоят краски. — Расслабься, — просит творец, но Селена только угрюмо сводит брови к переносице, не понимая, как лежание в одной позе битый час может расслабить. — Ты выглядишь слишком напряженной, Лилит. — Это потому, что у меня затекли мышцы, — возмущается девушка, закатывая глаза. — Я лежу так весь вечер. — Прости, — он подходит ближе и, взяв за руку, нежно гладит ее запястье большим пальцем, оставляя едва заметный след от краски. — Потерпи еще немного, я скоро доделаю, и потом отпущу тебя. — Может, хотя бы небольшой перерыв? — он запретил ей даже говорить, поэтому слова царапают пересохшее горло. — Я хочу воды. — Слушаюсь и повинуюсь, — Берт шутливо кланяется и выходит из комнаты. Селена не теряет времени и поднимается, совсем неграциозно разминаясь, чувствуя, как неохотно разгоняется кровь по организму. Услышав приближающиеся шаги, она вновь опускается на сидение и быстро принимает нужную позу. — Можешь сесть, как тебе удобно, я знаю, что ты поднималась, — художник подает воду и улыбается. — Попей, и я все исправлю. Она отставляет чашку с водой и потягивается напоследок, зная, что придется снова превратиться в живую мумию. Берт удовлетворенно кивает и вновь возвращается к холсту. Селена внимательно следит за процессом, улыбаясь, когда вечно солнечный и улыбчивый художник хмурит брови и сжимает губы в тонкую линию. Она восхищается его сосредоточенностью и удивляется, когда ловит на себе голодный взгляд, гадая, как ему удается одновременно рисовать и любоваться. Он злится, ослабляет ворот плотно застегнутой рубашки и стирает тыльной стороной ладони проступившие на лбу капли пота. Сглатывает тяжело и вновь берет в руки кисть, но тихо рычит, бросает инструмент и, стерев с пальцев краску, снова шагает к девушке. — Лилит? — мягко зовет, понимая, что она снова провалилась в собственные мысли. — М? — она вздрагивает и часто моргает, ведь близость ей не мерещится, а сладковато-терпкий аромат краски, от которого щекочет в носу, чертовски идет задумчивому образу Берта. — Можно я… — он показывает на выбившийся локон, что вот уже полчаса раздражает кожу, и Селена энергично кивает. — Спасибо, он мне очень мешает, — как бы оправдывается художник. Девушка прикрывает глаза и сдавленно выдыхает, когда, отбросив прядь, ладонь опускается на щеку и плавно ведет вниз. Большой палец очерчивает подбородок, и Селена набирается смелости, смотрит на увлеченного мужчину. Не знай она о его симпатии к Лилит, подумала бы, что он оценивает ее со стороны мастера, творца. Девушка открывает рот, когда все тот же палец очерчивает изгиб ее верхней губы, но Берт не дает ей и слова произнести — прижимает его — и продолжает завороженно глазеть на ее лицо. Селена видит, как расширяются его зрачки, и от этого неприкрытого любования сердце в груди заходится сумасшедшим бегом, отчаянно требующим внимания к закипающей в венах крови. Она чувствует, как электризуется между ними воздух вопреки всем законам физики и научным открытиям этого мира, каждой клеточкой осязает разгорающийся пожар и волевым усилием давит остатки здравого рассудка. Дергано выдохнув, девушка кончиком языка касается подушечки его пальца и несмело ведет вверх и вниз. Уголки губ поднимаются в полуулыбке, когда Селена осознает ошеломительный результат скромного действа. Она отстраняется первой, давая Берту возможность прийти в себя, но вместо этого он опускает ладонь на ее шею и аккуратно, чтобы не потянуть волосы, тянет девушку к себе, находя ее губы своими. В несмелых касаниях есть что-то искренне нетерпеливое, он словно проверяет границы дозволенного, гадая, как далеко может зайти, и смакует ухваченные моменты, понемногу разрушая выстроенную оборонную крепость. Селена прижимает к себе мужчину сильнее и позволяет глубокому стону сорваться с губ. Она забывает обо всей скромности, поддаваясь порочной страсти и желанной близости, которой отчаянно требует нутро. Обхватив за талию, Берт поднимает девушку на ноги и, не переставая целовать, скользит по поясу, отыскивая завязки юбки. — Лилит, — он отрывается от ее тела и, потянув ткань вниз, опускается следом, чтобы после поднять голову и вопросительно посмотреть на нее, указательным пальцем подцепляя шнуровку корсета. Девушка вздрагивает от чужого имени, которое на устах художника звучит так нежно, будто он видит насквозь маленькую испуганную женщину, отчаянно ищущую любви. Она кивает и закусывает губу, когда Берт ловко расправляется с шелковой веревкой, понимая, что пути назад нет. Возбуждение захлестывает ее новой волной, от которой по коже разбегаются мурашки, она трепещет, будто это ее первая близость с мужчиной, и прикрывает глаза. Первая для Селены-Лилит, хотя сегодня — она убеждена — от грозной бизнес-леди, нежного лунного света не осталось ничего. Это вечер ее грехопадения, время Лилит, жадной до любовных утех и готовой поддаться самому сладостному из всех ее помыслов. — Прошу, Берт, — молит, боясь передумать, торопит его, сжимая плечи, обтянутые только тонкой черной рубахой, чувствует под пальцами твердые мышцы, и охает, когда под сильными руками корсет трещит. — Осторожнее, мне еще нужно в чем-то от тебя уйти, — посмеивается, с вызовом оглядывая стоящего на коленях мужчину. — Или у тебя завалялось пару моих платьев? — Значит, — он хитро сверкает глазами и нежно ведет сухими от краски пальцами вверх по ее ноге, забираясь под сорочку, — наряды тебя волнуют больше, чем… — Чем что? — спрашивает, вздрагивая от каждого касания, будто он вывел на ее теле графический ключ к удовольствию. Женская ладонь ложится на щеку, оглаживает скулу, а большой палец скользит по брови и повторяет узор узкого шрама. Берт вздрагивает и только шире распахивает глаза, зачарованно ловя каждое движение. — Чем то, что происходит сейчас, — она напрягается, когда его пальцы задевают лобок, но быстро берет себя в руки и замирает, ожидая следующего действия. — Позволишь? — осторожно ведет по внутренней стороне бедра, и Селена кивает, потому что слова льдом застревают в горле. Пальцы мужчины недвижно застывают на несколько секунд, которые для нее с вечностью сравнимы. Берт позволяет себе больше, смело сжимает бедра, подцепляя невесомую сорочку, и поднимает выше. С особым наслаждением художник наблюдает за действом и розовеющими щеками девушки, но все же сам нетерпеливо делает последний рывок и резко встает, чтобы снова найти обожаемые губы, застать Лилит врасплох и довольствоваться ее робостью — в такие моменты он готов на все ради этой девушки, потому что понимает, насколько она прекрасна, когда позволяет себе быть самой собой, нежной и хрупкой. Берт ненадолго отстраняется, чтобы обвести взглядом совершенное тело и задержаться на золотистой коже, плавных изгибах, которые в дрожащем пламени свечей будоражат сознание творца, открывая доселе неведомое таинство. Он нежно оглаживает ее плечи, снова любуясь едва различимым на смуглых щеках румянцем и сжимает девичьи ладони в своих, целуя поочередно тонкие пальцы. — Ты совершенна, и я не могу налюбоваться тобой, — признается искренне, не в силах сдержать восхищенного вздоха. Селена улыбается и интуитивным движением сплетает их пальцы. Она не стесняется наготы, млея под вожделеющим взглядом — ей нравится чувствовать себя желанной, быть музой, отчасти недостижимой, и возлюбленной, готовой в дар принять самое важное — горячее сердце, полное страстной ласки. — Так любуйся, — глядит исподлобья, все еще перед ним трепещет, но пальцы уверенно тянут шнуровку рубахи, открывая крепкую грудь. — Повернись, — мягко, но требовательно произносит Берт и, встретив недоуменный взгляд, с улыбкой добавляет: — Хочу, чтобы и ты увидела то, что вижу я. Селена оборачивается и испуганно прикрывается руками, когда видит в узком зеркале свое отражение. Ей непривычно, но, ведомая любопытством, она застывает на месте, концентрируясь на разноцветных радужках, что в полумраке неразличимы почти. В серебре мелькает и Берт: мужчина скидывает рубашку и торопливо стягивает брюки, подходит ближе, прижимаясь горячей грудью к холодным лопаткам, и осторожно перекладывает густые тяжелые локоны на плечо. Кончики щекочут грудь и предплечье — девушка усмехается, да так и замирает в полуулыбке, когда в темноте хищно сверкают серые глаза. — И что же я должна увидеть? — она заинтригована, поэтому мешкает, когда Берт осторожно надавливает на ее предплечья, вынуждая убрать ладони, за которыми она все еще прячется, будто боится увидеть то, что ужаснет, будто боится увидеть не себя. — Настоящую себя, — спокойно отзывается мужчина, хриплым шепотом обжигая кожу, которая тут же заходится мурашками. — Ты очень красивая. Селене говорили это много раз, но никогда прежде комплименты не отзывались взволнованной тяжестью под ребрами и не услаждали слух. Она смотрит на свое отражение, на улыбающуюся девушку и вздрагивает, когда мужские губы касаются шеи, пробуют ее с такой жадностью, будто она самый привлекательный десерт во всем мире. Девушка прикрывает глаза, проваливаясь в негу, но Берт недовольно отстраняется, и Селена распахивает веки, встречаясь взглядом с его отражением. Она продолжает наблюдать за тем, как художник осыпает ее с трудом сдерживаемыми ласками, и подхватывает его разгорающиеся чувства. — Кто ты, Лилит, прелестная нимфа, одарившая светлой любовью, или коварная ведьма, хитростью привязавшая меня к себе? — губы скользят по коже, изучают плечи и возвращаются к шее. Она все еще не может оторваться от потрясающе пошлой, но в то же время очаровательной в бесстыдстве своем картины. Они оба в одном отражении. Его руки обхватывают ее грудь, а пальцы сжимают твердые соски, она подается навстречу, выгибается, подставляясь ласке и вдыхая прохладный аромат мяты и волнующий — мускуса. — Женщина, — выдыхает она томно, — сегодня я просто женщина. Она не выдерживает сладкой пытки, поворачивается в его руках и сама находит тонкие мужские губы, радостно встречающие и открывающиеся навстречу. Берт властно вжимает ее в себя, обхватив за талию, пока второй рукой скользит по щеке. Он хочет любить ее безраздельно, влюбить в себя, чтобы она разделила его чувства, смотрит в эти ведьмовские глаза, бесспорно волшебные, сгорает в ореховом пламени и возрождается в нежно-голубом озере. — Ты никогда не будешь просто женщиной, — вкладывает все благоговение в эти слова, донося не словами — чувствами — бурю эмоций, которые вызывает она одна. — Берт… — она не находит, что ответить, потому что ни одно слово в мире не поможет выразить и толики безумия, творящегося в ее душе, поэтому губами припадает к усыпанной каплями бурых родинок коже, вкладывая в каждое движение нежность, перемежая ее со страстью. Все еще робко касается его, боясь разрушить ту магию, что протянула невидимые, но осязаемые нити меж их сердцами. Воздух густой патокой льется на них, наполняет дурманом легкие, а горечь остывающего воска дотлевшей свечи рушит последнюю грань, отделяющую обоих от безумства. Селена не помнит, как они оказываются в кровати, но откладывает в памяти тягучие поцелуи, от которых горит кожа, отчетливо помнит каждую царапину, оставленную колючей щетиной, и вздрагивает, когда Берт снова сплетает их пальцы в замок, вызывая одним невинным жестом сотни мурашек. — Моя прекрасная Лилит, — снова шепчет, разбавляя слова жадными поцелуями, и улыбается, смотря на закатывающиеся в удовольствии глаза, когда впервые вторгается в ее нежное тело. Он двигается медленно, растягивает удовольствие, упивается каждым звуком, слетающим с ее губ, и не перестает восхищаться умением девушки отдавать всю себя. Неторопливость Берта растапливает лед в сердце Селены, и она впервые покорно принимает новое имя, совершенно противоположное, но дарящее небывалое наслаждение, поэтому ей не хочется ничего опровергать, хочется чувствовать себя любимой, возможно, впервые в жизни искренне, а не потому, что удобная или выгодная. Селена снова улыбается, взглядом касаясь горячего металла — не может не радоваться пристальному восхищению, хотя все еще не верит, что значит для Берта так много. Она сжимает его плечи, оставляя полумесяцы ногтей, и движется в такт, доставляя еще большее наслаждение обоим, тянет художника к себе и касается уголка его губ своими, продолжая чертить дорожку из невесомых поцелуев. — Еще немного, и я навсегда оставлю тебя в своей постели, — игриво усмехается Берт. Девушка вдруг упирается в его грудь руками и отталкивает от себя, вынуждает завалиться на спину и сама седлает его. Художник удивленно вскидывает брови и тут же опускает ладони на ее бедра, придвигая ближе — Тогда я помогу тебе решиться, — поглаживает его грудь и уверенно раскачивается, скользя вверх и вниз. Берт прикрывает глаза, переводя дыхание, и шипит, когда Селена движется быстрее. Она кладет его ладонь на свою грудь и сминает, показывая, как ей нравится. От этой распущенности художник глухо стонет, потому что нельзя представить картину идеальнее. А девушка уже не различает реальность и сладкий дурман, пахнущий пачули и терпкой краской, как истинная Лилит поддается искушению соблазнительного дьявола, который пленил очарованием черта и лукавым, но живым блеском в глазах. Она позволяет ему делать со своим телом все: целовать, ласкать, рисовать пальцами узоры и ублажать так, как не мог ни один любовник. Селена усмехается и прячет вздернутые уголки губ на его ключице, гадая, а в самом ли деле Лилит была его первой, но все сомнения вытесняются глубокими толчками и требовательно сжимающимися на талии руками. Даже если не первая, то теперь, безусловно, единственная, потому что невозможно так любить каждую. — Посмотри на меня, — хрипит искуситель, забирая главенство. Берт входит в ритм, идеальный для обоих, и девушка охотно подчиняется, поднимает затянутый вожделенной поволокой томный взгляд, снова краснея от встречного обожания. Ладони находят опору в его плечах, и она кусает губы, глухо стонет, но неотрывно следит за отсветами пламени в почти черных глазах, на короткий миг замечая в антраците взаправду полыхнувшие искры, одна из которых становится точкой невозврата, после которой весь мир сгорает в огне, оставляя только их двоих, необходимых друг другу и поглощенных слепой страстью — безумцев, пьющих жизнь здесь и сейчас. Они упиваются прижатой вплотную кожей, доходят до исступления и не различают ничего, кроме немигающих глаз. Селена летит в бездну, выкрикивая его имя, пока Берт сбивчиво нашептывает слова о любви, вынуждая ее верить, вбивая признания резкими движениями. Она сжимается и прикрывает глаза, не в силах больше выдержать и секунды этой томительной пытки, едва ощутимо вздрагивает, и за сладкой пульсацией Берт не замечает, как подходит к грани, испытывая одновременно эстетическое и физическое удовольствие, наблюдая за объятой высшим блаженством девушкой и становясь причиной ее экстаза. Он чувствует, как она обмякает в его руках и легонько перебирает волосы на его затылке, о чем-то своем думая. Селена лениво покачивается, беря небольшую передышку и неохотно приходя в себя. Она позволяет художнику перекатиться и ловко обхватывает ногами его торс, не давая отстраниться. Мужчина осторожно целует ее, рассыпая по груди тлеющие угли жаркой страсти, и за хаотичными рывками, от которых кружится голова, Селена находит удовольствие, видя, с каким упоением Берт достигает пика, и улыбается, когда он прижимается к ней горячим телом, вжимая в матрас, и тяжело дышит, вбирая в себя полынный запах ее кожи. Еще не пришедшие в себя, они проваливаются в мягкую дремоту, прижимаясь близко, боясь отделиться и нарушить спокойствие, обретенное в друг друге. Берт приходит в себя первым и, целуя девушку в плечо, осторожно сползает с кровати, обматывает льняную простыню для душа вокруг бедер и идет к мольберту, водружая новый холст. — Что ты делаешь? — неохотно выныривает из сна Селена, приоткрывая глаза. — Хочу нарисовать тебя обнаженной, ты слишком прелестна сейчас, — кусочком угля он невесомо намечает силуэты, погружаясь в работу. — Лучше вернись в постель, — девушка перекатывается на живот и прячет тело под одеялом. — Только если ты пообещаешь, что будешь позировать мне голой, — подмигивает Берт, выныривая из-за холста, отчего Селена закатывает глаза и усмехается, думая, что рядом с этим несносным мужчиной согласна на все.