Белая ночь

В белую ночь сиреней листву Ветер качает то робкий, то смелый.

Вечерело. Дом, где жили республики СССР, постепенно затихал, ведь его обитатели готовились и отходили ко сну. Торис добрался до комнаты прибалтов на пару минут быстрее своих братьев и взобрался на подоконник. Его силуэт слабо виднелся сквозь покачивающийся белый тюль. Помещение безмолвствовало. Но тишина долго не продлилась. Вскоре вернулись и Раивис с Эдуардом. Они заполнили ярко ощущающуюся пустоту комнаты одним своим присутствием, шорохами, еле слышными разговорами и хихиканьем. Они спросили Ториса, собирается ли он ложиться, на что Литва ответил, что чуть позже. Через какое-то время Латвия и Эстония затихли, и по их мерному сопению литовец понял, что они заснули. Ветер врывался через открытую створку и колыхал лёгкую ткань. Торис вдобавок распахнул дальнюю от себя створку. Литва смотрел на улицу, на «разгуливающие» в разные стороны ветви, стволы и листья деревьев, но на самом деле просто пялился в пространство. Наконец он со вздохом отмер, достал сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Вообще мужчина позволял себе расслабляться подобным образом крайне редко. В последнее время он стал не то что бы злоупотреблять, и всё же сигареты заканчивались быстрее. Сделана первая затяжка. Дым уходит в специально раскрытое для этого окно. В этом месте тихо, дом стоит на окраине, но сегодня довольно ветренно и шумно. Слышится запах сирени… Бывало, Торис дарил Феликсу сирень. Польша так радовался… Он любил цветы. И до сих пор любит. Наверное. Они не общались уже очень-очень много лет… Для стран — сущие пустяки, а вот для влюблённых стран…

В белую ночь, в час когда я усну, Приснится мне сон удивительно белый.

Сигарета заканчивается. Литва гасит окурок и выкидывает его в окно. Заметить не должны, а там он и сам уберёт. Торис смотрит на темнеющее серое небо, затянутое тучами. Возможно, пойдёт дождь. Но это совсем не факт. Мужчина закрывает глаза и упирается затылком в стену. Он только посидит здесь чуть-чуть и пойдёт спать. Да… Да… Ослабевшая рука соскальзывает с ног, согнутых в коленях, и глухо приземляется на подоконник. «Торис оказывается на каком-то поле. Оно почти пустое, лишь в центре стоит высокое дерево. Всё затянуто молочно-белым туманом, настолько густым, что дерево едва видно, хотя оно находится буквально метрах в сорока от Литвы. Мужчина беспомощно озирается. Почему он здесь?

Птица взмахнет волшебным крылом, И я появленье твое угадаю.

С лесных деревьев, кольцом окружавшим поле, резко и с режущими ухо криками слетает стая птиц. Кажется, что их сотни, тысячи, миллионы! Они кружат над головой и кричат, будто хотят вызвать головную боль. Это вороны. Почти сразу же после этого осознания стая исчезает. Насторожившийся литовец рыскает глазами по небу. Ему хочется быть хоть немного готовым, если птицы снова совершат налёт. Но летуны вовсе не стремятся к повторению, и Литва расслабляется. Боковым зрением он замечает, как двинулось дерево. Стойте, двинулось? Но ветра нет… Торис резко оборачивается к растению. За тонким стволом маячит белёсая фигура. Расстояние немаленькое, но Литва сразу понимает, кто это. Мужчина срывается с места и отчаянно бежит. Всё его нутро переполняет дикий, животный страх опоздать, не успеть коснуться, вдохнуть запах, поговорить… Но фигура не исчезает и даже не собирается. — Феликс! — Торис чуть не сшибает Польшу и, слегка склонившись, крепко прижимает его к себе. Литовец судорожно гладит Лукашевича по спине, трогает его волосы, вдыхает родной запах пшеницы, полевых трав и солнца. Феликс лишь тихо смеётся своим серебристым смехом. Литва счастлив. Хочется плакать от этого разрывающего, наполняющего всё тело, бурлящего и очень горячего счастья. Но…

В белую ночь мы с тобою уйдем. Куда я не знаю, куда я не знаю…

Феликс не говорит ни слова, но Литва и сам всё прекрасно понимает. Польша зовёт прогуляться. Конечно, гулять в поле, да ещё в таком странном и мистическом — довольно сумасшедшее занятие. Но мир давно спятил, а страны вместе с ним. Так они и бредут — поляк в свободной белой, доходящей до колен рубашке, и почему-то босиком, а литовец в своей привычной форме. Торис останавливается, вынуждая Лукашевича остановиться. Он смотрит на босые, покрасневшие от холода и росы, с налипшими кусочками травы и сырой земли ступни спутника, качает головой и легко поднимает Феликса на руки, удерживая, словно ребёнка. Или как жених невесту на свадьбе…»

Белая ночь опустилась как облако, Ветер гадает на юной листве.

На подоконнике спит мужчина. Он почти сполз по стенке, ещё немного, и он ляжет полностью. Сквозь открытое окно в комнату врывается свежий ночной воздух. Ночь уже заканчивается, скоро начнётся рассвет и прервёт сон столь опрометчиво заснувшего на подоконнике окна, выходящего на восток, Ториса.

Слышу знакомую речь, вижу облик твой, Ну почему это только во сне?

«Подобный жест и стал ошибкой. Несколько минут назад разгорячённый радостью встречи Литва совсем не заметил одной странности Феликса. Теперь же мужчина смотрит на застывшего у него на руках поляка с подозрением, обидой и разгорающейся ноющей болью в сердце. Почему Феликс холодный? Острая догадка пронзает мозг литовца. Он поражённо застывает и пытается быстро забыть, отбросить злую мысль, закинуть её на задворки сознания и никогда не выпускать. Но уже поздно. Поляк грустно улыбается, в последний раз обнимает Ториса за шею и, замерцав, исчезает. Литва остаётся посреди поля с протянутыми руками, ведь эти самые руки секунду назад держали самого дорогого в жизни человека…»

Краска зари, небесная высь. Жаль, что виденья мои все короче…

Заалел горизонт. Небо посветлело. Первые солнечные лучи поползли по миру, обгоняя друг друга и ветер в стремлении разбудить как можно больше обитателей планеты Земля. Вот такой шальной луч и осветил полностью лицо Ториса, разбудив его практически моментально, будто в издёвку выдёргивая из сна.

Сон, повторись, я прошу, повторись, Но так коротки эти белые ночи.

Литва почти подскочил. Это всё-таки сон… Но не всё потеряно! Если быстро лечь, то можно вернуться в то поле, а там может и Феликс появится… В этот раз подобный номер не срабатывает. Как бы мужчина ни старался, а заснуть не получалось. Он бросил свои тщетные попытки и сел так же, как сидел накануне вечером. Только теперь небо было почти чистым. Белые, позолоченные рассветом облака, неспешно бороздили небо. Тишь, гладь да благодать. Но на душе у Ториса ужасно тоскливо. Издёвка, фокус сознания… Не реальный Феликс. А будет ли он реальным?

В сердце одну надежду таю И восходящему дню улыбаюсь.

Полностью упасть духом не давала лишь еле теплившаяся где-то в груди надежда. Он обязательно выйдет из состава СССР, он обязательно станет свободным, он обязательно встретится с Феликсом… Да, обязательно! Он не сдастся ради этой маячившей призраком на горизонте встречи. Да и разве Польша хотел бы, чтобы он, Литва, грустил? Нет! Он бы наоборот уговаривал его не падать духом и улыбаться, бороться до конца! И литовец улыбался. Грустно, с глубокой печалью и болью в глазах, но улыбался. Улыбался своими потрескавшимися губами, улыбался умудрёнными опытом глазами, улыбался всем своим существом. Улыбался, глядя на восходящее солнце, и чувствовал, как вместе с новым дыханием природы силы появляются и у него.

Верю, что я не во сне — наяву С тобой повстречаюсь, с тобой повстречаюсь.

Они обязательно встретятся. И обязательно будут счастливы и свободны.