Плавающий мир

      С тех пор, как нашли труп Юмико, прошел длинный и томный месяц. Казалось, ее смерть уже всеми была позабыта: Портовая мафия сродни организму, в котором с отмиранием одной клетки её замещает другая. У Мори Огая нет незаменимых людей, есть лишь более способные и те, кому немного не достаёт, и даже если Кумагаи Юмико была «способной», это не значило, что не нашлось вскоре тех, кто взял бы ее обязанности на себя. Её существование попросту стёрлось: диван, где она дремала по вечерам, теперь был аккуратно застелен пледом, гамак в саду срезали и выбросили. Теперь под большими деревьями, на ветках которых раньше были привязаны веревки гамака, осталась лишь притоптанная трава, а на самих ветках — следы от трения с веревкой. Будто и не существовало здесь Кумагаи Юмико, девочки-призрака с холодной улыбкой и пустыми, будто смирившимися со всеми горестями жизни зелёными глазами ещё в возрасте двенадцати лет. Осталась нетронутой лишь ее крошечная квартирка недалеко от штаба, которую Юмико купила себе на восемнадцатилетие, обжила за два года, полупустая: Кумагаи купила туда лишь необходимые для жизни бытовую технику, стол, пару стульев и диван, на котором она спала — почему-то Юмико очень не любила спать на кровати, насколько бы мягкой она ни была — странная девушка. Дверь в квартиру железная, но замок взломать — плевое дело, Кумагаи никогда не боялась незваных гостей — до безумства странная, будто ее совсем смерть не страшит.       А может быть, она «гостей» и сама ждала — жизнь для Юмико не имела никакого особого значения, и она распоряжалась ею бездумно, ожидая лишь, когда по ее душу, наконец, нагрянет мрачный жнец.       Диван, как, в общем, всегда, незаправленный — Юмико не отличалась аккуратностью никогда за все годы, которые Чуя ее знал — и пропахший, вместе с одеялом и пуховой подушкой, ароматами её любимых духов и сигарет с шоколадным фильтром. Рядом с диваном — журнальный столик, на столике — книга сказок, зачитанная уже, наверное, до дыр, полупустая пачка сигарет, настольная лампа и маникюрное масло с приторно-сладким медовым ароматом: Юмико всегда очень любила сладкие запахи, даже духи у нее пахли медом, а не популярными у других женщин цветами.       Чуя взял книгу в руки и раскрыл на закладке: Кумагаи заложила свою любимую сказку, чтобы перечитывать время от времени.       Сказку о юной девушке, уснувшей непробудным сном из-за кусочка пряжи под ногтем, короле, изнасиловавшем спящую девушку, их близнецах и королеве-людоедке, совсем не детская сказка, но весьма подходящая той, кто с двенадцати лет работал на мафию и убивал людей без тени жалости или сомнения. Другие «сказки» — ни капли не лучше, но Юмико, кажется, все их очень любила — книга была зачитана до смятых краев листов, до смазанных чернил на иероглифах.       Чуя листал книгу медленно, но не вчитываясь — скорее, представляя, как Кумагаи, возвращаясь домой, ложилась, кладя голову на подлокотник дивана, даже не на подушку, брала книгу в руки и читала до глубокой ночи со светом, включенным настолько долго, что её окно оставалось единственным светлым.       Здесь всё будто застыло во времени: давно остывший электрический чайник на кухне, пустая чашка из-под кофе с засохшей на дне темно-коричневой коркой, смятое одеяло на диване, черная рубашка, висящая на краю гладильной доски, запылившийся компьютер, перед ним — настольное зеркало и деревянная расческа. Вещи уже покрылись серой пленкой пыли, но в остальном все оставалось так же, как и до смерти Юмико.       — Смотреть больно, да? — Голос Дазая, возникший из пустоты, из абсолютной тишины, заставил сначала вздрогнуть, а позже разозлиться: какого черта он здесь забыл и как узнал адрес? Юмико виделась с ним, когда была жива, если Осаму сейчас так спокойно и уверенно ходит по ее квартире, будто бывал здесь не один раз и даже не два? В голове слишком много вопросов, требующих немедленного ответа, которые Накахара не станет задавать ему в лицо, лишь сжав зубы до скрипа: они с Кумагаи не были столь близки, чтобы она докладывала Чуе о том, с кем общается.       — Какого черта ты здесь забыл? — Вопрос закономерный, но начисто проигнорированный: Дазай мастер в том, что касается выведения других из себя, чем занимался прямо сейчас без малейшего намека на угрызения совести.       — Никогда не думал, что Юмико умрет раньше меня. — Небрежно проведя пальцами по стеклянному компьютерному столу, Осаму собрал кончиками осевшую пыль, несколько секунд пялился на нее задумчиво, а после просто сдул и отряхнул руки. — Это насколько же сильно её всё достало?       — Заткни свой рот! — Раздражает, мало того, что он здесь ходит, как у себя дома, так ещё и несёт какую-то чушь! — Её убили, ясно?! Это не самоубийство!       — Ой, как мы разозлились, — тихий смешок и лицо, полное наигранной наивности, именно то, что так сильно бесило Чую в Дазае. — Вот только, ее бы не убили, если бы она не захотела. Юмико подставилась под пули, вот горькая правда.       — Я сказал тебе заткнуться! — Что за бред… В то, что говорил Дазай, верилось плохо, наверное, потому, что к голове от гнева прилипла кровь, мешая размышлять здраво. Слушать не хотелось никого, а тем более, бесящего до смерти Осаму, даже понимая, что этот придурок скорее всего прав… Он знал Юмико намного лучше Чуи, лучше многих, лучше, наверное, самого босса, поэтому имел право так говорить, право вести себя, словно он знает абсолютно все об этой глупой девушке, решившей оригинальным способом покончить с собой…       Как обидно признавать. Ведь признание означает, что Накахара её, Юмико, с которой, казалось, сблизился после ухода Дазая, которую считал приятной для себя девушкой, совершенно не понимал.       — Ах, я, кстати, вот зачем пришел. — Дазай прошёлся по комнате, что-то выискивая. Что именно, Чуя не знал, не имел ни малейшего понятия: что вообще могло ему понадобиться в квартире Кумагаи, ради чего он обыскивает ее гостиную с деловитым видом? — Перед тем, как пойти на ту миссию, Юмико написала мне сообщение. Где-то в своей квартире она оставила прощальное письмо.       — …Письмо?       Этого Чуя не знал, понятия не имел: если она писала письмо, то и правда знала, что не вернётся назад с этого задания. Она и правда собиралась умереть там — вот горькая правда, которую Дазай пытался ему втолковать весь их короткий разговор. Верить не хотелось до сих пор…       И в то, что Юмико ушла из жизни добровольно, и в написанные на белой бумаге, найденной в шкафчике с нижним бельем, слова: «я просто устала. Простите».       Устала жить. Чуя никогда не думал о том, что эта девушка, которая казалась ко всему безразличной, на самом деле думала о том, как бы поскорее умереть.

***

      Разыскать храм и монаха оказалось тяжелее, чем Чуя думал. Асаи Рёи не скрывался, не прятался, просто его существование было таким непримечательным, что мало, кто знал даже его имя. Маленький храм в горах был местом труднодоступным, но для одного из Исполнителей Портовой мафии не было ничего невозможного. Монах с лысой головой тщательно подметал двор с мягкой улыбкой на бледных сухих губах. Уже старый мужчина с морщинистым лицом, он поднял глаза, едва незваный гость появился у ворот храма.       — Хотите помолиться Будде? — Голос у монаха мягкий и располагающий к себе, но Чуя пришел к нему отнюдь не пить чай, молиться и размышлять о вечном. Ему, убившему множество людей, поздно очищать карму и постигать нирвану, поздно молиться за будущие перерождения и каяться. Сколько свершил он уже, сколько совершит после — молиться Будде в подобной жизни звучало, словно насмешка. Никто в Мафии не возносил молитв божествам и не жил ради будущего после смерти. Молилась ли Юмико, Чуя, правда, не знал — наверняка нет, она ведь тоже, в конце концов, была убийцей. Она всю жизнь, сколько он себя помнил, не брала в руки философских или религиозных трактатов.       — Я слышал, ты можешь поворачивать время. — Времени на лишнюю болтовню у Чуи не было ни капли. Улыбка монаха немного померкла, а сощуренные глаза приоткрылись, он отложил в сторону метлу и отряхнул руки:       — В ногах правды нет, молодой человек. Пройдёмте в храм, вы, наверное, устали с дороги. Я заварю чай.       — У меня нет времени пить чай. — Голос не спокойный, почти рычание, злобное и нетерпеливое. Асаи же со вздохом покачал головой неодобрительно:       — Поверьте, если Вы хотите поиграть со временем, сейчас у Вас его более, чем достаточно, для чашки чая.       В храме царил царственный полумрак, словно божественными лучами рассеивающийся попадающим из окон светом. Долгая чайная церемония, почти такая же, какую устраивала сестрица Коё, только менее утонченная, аристократическая, но более наполненная возвышенностью священнослужителей. Словно весь мир подождёт, Асаи делает каждый миниатюрный глоток — медленно, размеренно, до раздражения спокойно, вглядываясь в зелень чая.       — Ты одаренный. — Молча пить чай становилось невыносимо. Монах кивнул с тяжёлым вздохом, делая глоток чая:       — «Сказка о плавающем мире» моя способность. — Голос грустный, разочарованный, без капли гордости за себя. — Я много раз проклинал свою жизнь за её существование. Игры со временем рискованны, опасны, меня похищали, покупали, и никому не приносило счастья возвращение их времени вспять. Тогда я вернул свое время и ушел из мира в монахи, вот только память…       Прежде, чем продолжить свою чистосердечную исповедь, Асаи сделал глубокий вздох и, прикрыв глаза, вновь глотнул чая из пиалы. Чуе выслушивать это не хотелось, но выбора не было, к тому же, жизнь другого человека часто интересна, пусть он и не знает совершенно этого человека.       — Вернуться-то я вернулся. — Ещё один вздох и отведенные глаза. Морщинистое, как морда шарпея, лицо, на мгновение, кажется разгладилось. — Но только, куда бы ты ни пошел, даже в прошлое, ты берешь себя с собой. Перемотав время, от воспоминаний не избавиться. Все, чего я боялся, от чего бежал, осталось в моей голове и мучает день за днём, мгновение за мгновением. Это невыносимо до смерти, молодой человек, и после этого Вы все ещё хотите переместиться назад? Жить дольше с воспоминаниями о будущем очень тяжело.       — Жить, зная, что была возможность всё исправить, куда тяжелее. — Пиала в руках подрагивала от нетерпения: пока они сидят за светской беседой, проходит время, которое он мог бы провести в прошлом. — Я хочу это сделать, что бы ты не говорил. Я не собираюсь менять свою жизнь, меня все устраивает. Только поменяю судьбу другого человека. Так что хватит заговаривать зубы и верни меня туда.       — Если я это сделаю, выполните мою просьбу, прошу. — Чай закончился. Асаи отложил пиалу в сторону и вновь мягко, смиренно улыбнулся. Чуя хмыкнул: "просьба", да. Если он вернётся в прошлое за выполнение одной просьбы, черт с ним, что бы там ни было.       — Говори. — Сидеть на коленях затекли ноги, скорее бы все это закончилось. Улыбка старого монаха стала ярче, лучезарнее:       — Прошу, когда вернетесь туда, найдите меня. Я бы хотел, чтобы моя жизнь оборвалась как можно раньше.       Убить человека в обмен на возвращение в прошлое. Чуя решил использовать способность Асаи Рёи, чтобы разобраться, почему Юмико решила умереть. Шутки про самоубийства Накахара ненавидел до смерти ещё с того времени, когда они с Дазаем работали вместе, а здесь самоубийство вполне реальное, девушки, которая никак не выходила из головы, не отпускала после смерти никак.        Мертвые перекладывают большую тяжесть на плечи живых. Чуя не собирался менять ничего в своей жизни, его все устраивало и без перемотки времени, лишь бы уберечь эту ненормальную от того, чтобы подставиться под пули в свои несчастные двадцать лет.       В этот день Накахара Чуя вернулся домой поздно и лег спать, не переодеваясь. А утром проснулся уже не в своем доме — в штабе Портовой мафии, на диване. А в зеркале отразился все тот же рыжеволосый Чуя, только намного моложе — Накахара Чуя в своем пятнадцатилетнем облике.       Он едва вступил в Портовую мафию. Значит, Юмико сейчас всего тринадцать, и она ещё много лет будет жива.