В этих объятьях я укроюсь

      Чтобы решиться покинуть Бейкон Хиллс, Питеру потребовалось десять лет.       Он и сам не понимал, почему же это заняло так много времени. Он был свидетелем того, как исчезают окружающие его люди, как рушатся все его планы, а весь город любуется их руинами.       Он ясно помнил тот день, когда вернулся к жизни, словно бы это случилось вчера; как он вырвался из-под пыльных половиц и уставился на потрясённого племянника и оцепеневшую рыжую девчонку, и как умаленные его силы не сумели остановить вихрь умыслов в голове. Он помнил, каково было снова вдохнуть жизнь, как она наполнила все его существо и чуть не раздробила кости. Подобного чувства он не испытывал больше никогда.       Остальное Питер помнил смутно. Что бы ни случилось, всё шло не так. Наверное, думал он, это расплата, которая выпадает тому, кто пытается обмануть смерть, укрывшись под плащом Костлявой. Туманно он припоминал и то, что ему не доверял Дерек и что вся его стая искоса поглядывала на него, безучастно стоящего, как часовой, в углу лофта и пытающегося вычислить слабости каждого из них. Он помнил, как менялись люди, как сплачивались, будто поняли, что слишком стары враждовать, и как борьба с очередной бедой стала важнее, чем просто проживать жизнь. Питер не стал бы лгать: вся эта драма, вся эта суета и опасность, стучащая в парадную дверь — это было интересно и именно то зрелище, за которым он готов был наблюдать со стороны.       Не успел он и глазом моргнуть, как у Дерека появились морщины, носимое им бремя стянуло старостью измученное лицо. Стая распадалась и вновь воссоединялась столько раз, что Питер сбился со счёта. Он бесконечное количество раз пытался манипулировать, путать карты, но после стольких лет никто больше не обращал внимания на Питера, и никто не верил его блефу. Все стали уезжать, так же, как и Джексон когда-то: бесследно и без надежды вернуться, а, если б не убежали туда, где трава зеленее, непременно погибли бы. Иногда Дерек поглядывал краем глаза на Питера, посылал беглые обвинительные вспышки, которые объединяли все его недовольство дядей в один мимолётный взгляд. Он будто говорил: «Ты знаешь, что всё это из-за тебя и всё это началось с того, что ты укусил Скотта», — а Питер закатывал глаза и отводил взгляд.       Однажды Питер моргнул, открыл глаза, а никого уже не было. Стайлз переехал, а Лидию практически вывез из страны её же ум. Скотт жил своей американской мечтой за белым заборчиком, будто бы и не был сверхъестественным творением ночи; а Дерек запер дверь для посторонних. Они все разбежались по углам, как солдаты, зализывающие раны и переводящие дыхание за мусорными баками перед началом пальбы; все вели себя так, будто большую часть последнего десятилетия они вовсе не доверяли друг другу, не спасали жизни друг друга и не плакались друг другу в жилетку. Веселье кончилось.       Всё это, однако, туманно, как и его воспоминания после комы. Из-за этого Питеру казалось, что на самом деле он и не воскресал никогда, как будто всё это — просто медленное умирание, а он этого не осознаёт. Да и весь город относится к нему, как к призраку. — Когда до тебя наконец дойдёт? — сказал Дерек, стоя в дверях своей квартиры. Он выглядел напряжённым, держался за дверную ручку, как будто готов был снова вышвырнуть Питера в коридор, но пока терпел, чтобы прочитать нотацию. Стоявший на кухне Питер медлил, он намеревался обшарить холодильник, но на плечо вдруг легла твердая рука Дерека и остановила его. — Тебе здесь не место.       Питер стряхнул с себя пальцы, тянувшие его назад, и открыл холодильник. Ничего, кроме банана и банки майонеза, там нет. — По-моему, твоё отшельничество вышло из моды, — лениво подметил Питер, захлопывая холодильник. — Долго ты собираешься здесь разлагаться, притворяясь, будто тебе и так хорошо?       Брови Дерека сошлись на переносице, будто Питер пересёк черту, которая удерживала его от использования откровенной честности в качестве оружия, чтобы заставить Питера покинуть лофт. Он скрестил руки на груди, будто предплечья были его защитным барьером. Питер воздержался прокомментировать его враждебный языка тела. — Тебе здесь не место, — повторил Дерек, на этот раз жёстче. — Все двигаются дальше, кроме тебя. Все пытаются жить нормальной жизнью, а ты всё пытаешься раскопать старые проблемы. — Так ты, выходит, очень счастлив? — выпалил в ответ Питер. — Приглядываешь за Скоттом и его оравой детишек? Что было, то прошло? — Да, — процедил сквозь сжатые зубы Дерек. — У всех всё хорошо, кроме тебя. Это тебе ни о чём не говорит?       Они глядели друг на друга пристально и долго. Будто высеченное из камня лицо Дерека не менялось; он ждал, когда Питер выдаст последнее язвительное замечание, которое даст ему повод вытолкать дядю из дома. Что печально, так это то, что Питер был не в силах ответить Дереку и задеть его, мысль о недовольном лице Дерека и его бесконечных нетерпеливых вздохах больше не привлекала. Раньше было забавно дразнить и выводить его из себя. Питер спросил себя, когда всё это изменилось, случилось ли это в тот самый момент, когда он моргнул, и его мир из захватывающего триллера превратился в финальные титры. Как давно закончился его фильм?       Он собирался было что-то сказать, открыть рот и защитить свою честь от всех упрёков, которые последуют за скрещенными руками Дерека, но тот, сжав челюсти, отрывистым голосом заговорил первым: — Думаю, ты должен уйти, — сказал Дерек. — И я имею в виду не только отсюда. Я имею в виду город. Тебе следует уехать, начать сначала.       Его фильм закончился давно. Он тот единственный зритель, который забывает выйти из кинотеатра и сидит с пустым ведерком попкорна на коленях, ожидая сюрприза в конце титров. Никакого сюрприза нет. Нет ни подборки неудачных дублей, ни альтернативной концовки, ни бонусного трёхчасового фильма для тех, кому хватило терпения остаться.       Он попытался напоследок придумать остроумные слова, с которыми можно уйти, что-то, что заставит Дерека понуро опустить голову, когда он закроет за собой дверь. Он в этом эксперт, но языку не хватило искры саркастично ответить. — Ладно, — в итоге произнёс Питер. Плоско и невыразительно: слетевшее с губ слово будто появилось на свет мертворождённым и больше походило на смирение, чем на обещание восстать из пепла сильнее и злее и поклясться нанести удар, от которого ахнут все зрители. Зрители ушли.       Поэтому он последовал совету Дерека и тоже ушёл.

***

      Однако ушёл Питер не без нескольких пинков и ударов, что в итоге метафорически выразилось в том, что он угнал Камаро Дерека.       Дерек давно на нём не ездил, оставил собирать пыль и ржавчину на колёсах и предпочёл более «экологичное транспортное средство». Но Питер подозревал, что Дерек бросил машину из-за связанных с ней воспоминаний. Из-за заднего сиденья, что до сих пор пахло Лорой, и из-за того, как эта быстрая машина делала его безрассудным и беспечным, когда он гнал по разбитым дорогам в лес. Может быть, это была попытка Дерека слиться с толпой. Может быть, это была попытка игнорировать прошлое. Как бы то ни было, теперь Камаро — средство передвижения Питера Хейла.       Он вытащил авто из гаража с подтекающей на потолке трубой, стёр пыль с дисков и приборной панели и забрался внутрь. Салон по-прежнему пах свежей кожей, словно последнее десятилетие машина и не стояла в сыром гниющем гараже. Питеру начало казаться, что он перенесся в прошлое, когда он был альфой и месть давалась легко. В мышцах пробудилась новая сила, будто завести машину Дерека без ключа — идеальное начало его «перезагрузки». Если уж бунтовать, так по полной.       Он ехал долго-долго, пока стрелка ДУТ не оказалась опасно близка к нулю; машина, чуть покачиваясь, устало остановилась на обочине дороги. Питер не знал, где оказался, потому что не смотрел на дорожные знаки. Похуй.       Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем Дерек заметит пропажу машины. Питер не знал, как часто тот проведывает Камаро: оставил ли он машину в покое как напоминание о прошлом, которое лучше держать под замком, или иногда проводит вечера, глядя на её песочного цвета, посеревший от пыли капот. И, если последнее верно, поймёт ли Дерек, что это именно Питер угнал Камаро, пока он не видел.       Телефон до сих пор молчит: молчал все те часы, что Питер петлял по каким-то поворотам, доверив дороге привести его в неизвестность. Питер и сам не понимал, хочет ли, чтобы сообщения посыпались градом, или чтобы его оставили в покое. Наверное, и то, и другое.       В Камаро было тепло, так тепло, что Питера клонило в сон, а машина всё заманивала его на извилистые дорожки, по обочинам которых стрекочут сверчки. Хейл открыл окна, палящий зной ворвался внутрь без приглашения, мазнув тонким слоем пота по крепкой груди, в области V-образного выреза. Небо было угольно-синим, а жара — невыносимо влажной.       Питер оказался на обшарпанной стоянке такого же обшарпанного мотеля, единственного здания во всем городе, через который проезжал Питер, в котором явно были видны признаки жизни: оранжевый свет в окнах. Часы на приборной панели показывали 21:06 — уже поздно, а Питер выехал ещё до полудня. Ему хотелось бы верить, что даже его нос, забитый запахами сельской травы и удушающей жарой, не сумеет привести его сейчас обратно в Бейкон Хиллс. Теперь он далеко и даже не представляет, где именно, ведь намеренно игнорировал дорожные знаки, лишь бы безнадёжно заблудиться. Он до сих пор не определился, чего хочет больше: чтобы его оставили в покое или чтобы кто-нибудь героически попытался его найти.       Как и ожидалось, мотель — помойка. Пахло поразительно старой древесиной и еще более старым одеколоном, въевшимся в стол. Владельцы мотеля хранили ключи в ячейках. Это мелочь, наверное, больше для порядка, чем для чего-то ещё, но выглядело уютно. Как-то индивидуально, что ли. Питер без колебаний снял тридцать вторую комнату, записал в бланк номер кредитной карты Дерека и поднялся на трясущемся лифте — который, похоже, держался только на одной истрёпанной верёвке — на третий этаж. В коридоре тихо, только изредка сквозь стены доносились звуки телевизоров. Питер вошел в свою невзрачную комнату со своей невзрачной вещевой сумкой, бросил её на невзрачные простыни и подумал, что в таком месте его вполне могут принять за нормального. Может, даже за человека.       Осев, сумка сложилась в гармошку (каким-то образом Питер умудрился втиснуть всю свою жизнь в котомку длиною чуть больше полуметра). Питер снял с себя футболку. В мотеле тоже было влажно, к влажности примешивался липкий холод. Питер вспотел. Он стянул брюки и направился в рассчитанную на полчеловека ванную комнату. Открыв кран, Питер стал ждать, когда вода распарит его кожу.       Он так далеко от Бейкон Хиллс, что даже не может убедить себя, будто всё ещё дома.

***

      Что ж, наверное, он и впрямь гнилой человек. Некоторые просто такими рождаются.       Вода в ванне плескалась туда-сюда. Питер погружался с головой, пока нос не начинал пускать пузыри, волнуя воду; его глаза, оказавшиеся на одном уровне с дрожащей рябью, закрылись, а тепло затягивало его тело глубже и глубже. Вода прогрелась только минут через двадцать, но чего вообще ждёт Питер от заведения, которое выглядит так, будто его построили пилигримы ещё в девятнадцатом веке?       Его пальцы играли с поверхностью воды, ладони плыли по волнам, которые толкали его тело в безмолвие. Вся комната пропахла лимонным полиролем и мускусом, который обыкновенно источает лишь старое дерево со следами термитов и мух, с трещинами и царапинами. Этот запах старых половиц и чистой ванны успокаивал Питера, перебивая мыльный аромат пробников шампуня, разложенных на краю ванны.       Питер достал скользкий кусок жёлтого мыла из ниши в стене, водил им вверх-вниз по руке, пока не намылил кожу до такой степени, что та стала будто вощеная. Очевидно, званий «Дядя года», «Гражданин года» или «Самаритянин года» Питер не достоин, но знал, что у него есть и хорошие стороны. Он обаятелен (и всегда был), умеет изогнуть губы в улыбке и поиграть словами так, чтобы завоевать доверие ни в чем не повинных людишек, а еще он пережил кому, пожар и смерть. У него миллион историй, некоторые из которых настолько трагичны, что впору снимать мелодрамы; некоторые из историй душевные и забавные, но ими не с кем поделиться. Никто и не попросит.       Может, это из-за пятого его обмана, или третьего, или седьмого. Может, это из-за второй его попытки стать альфой. Может быть, из-за убийства Лоры. Видимо, существует предел терпению человека, его готовности мириться с обманом или принимать ложь. Питер любит испытывать людей, пока те не сломаются; ему нравится, когда у людей начинают пульсировать вены на висках; нравится запах закипающей крови; нравится растягивать резинки людской снисходительности, пока те наконец не лопнут. Питеру нравятся люди грубые, прямолинейные и злобные, ведь они гораздо лучше тех, кто пытается скрыть недостатки и правду за улыбками и напускным приличием.       Но, может, учитывая, что годы спустя, его ложь привела лишь к тому, что он дуется в одиночестве в ванной захолустного отеля, возможно, пора сменить подход. Он вдоволь повеселился, но, наверное, всем приходится однажды повзрослеть, перестать нападать на детей в школьных коридорах, оставлять на их шкафчиках кровь и смотреть, как они кричат. Питер постарается.       Он смыл мыльную пену с предплечий и поднялся со дна ванны. Пока он носком тянулся к пробке, смотрел, как по ногам стекают тонкие ручейки. Вода в ванне закружилась и забулькала. Капелька упала с кончика носа Питера и его волос. Он был будто дрожащий от сырости зверь под дождем. Что-то в нём ждало, что чьи-нибудь руки обернут его полотенцем и оботрут.       Приходится самому взять полотенце, жёсткое и пахнущее лимоном, намотать его на талию, а потом протереть запотевшее зеркало.

***

      В ту первую ночь в отеле он спал хорошо, ведь слишком привык к новым матрасам и разным укрытиям, чтобы его беспокоило, что подушка не пахнет его шампунем, а простыни не шелковые, как свои. Но сны у него не безмятежные: в них — пыльный пепел, брошенный в глаза, и раздирающий глотку огонь.       Его тело покоится на земле, на листьях, ветках и трухе, а, когда его глаза наконец обретают зрение, пылая алым сквозь череп и сгорая от боли, которая сковала легкие и не дает закричать, Дерек стоит рядом с когтями наготове. Каждый раз становится неожиданностью, и каждый раз Питер чувствует, как горит горло от обжигающей его собственной дымящейся плоти. Он пытается сказать: «Ты уже всё решил»‎, — но вместо этого выходит: «Это ничего не исправит»‎, — потому что это не имеет значения.       И, если он ждет, что на этот раз всё закончится иначе, то этого не произойдет: руки Дерека рассекут его, как гильотина, и Питер остро ощутит агонию, его кожа разорвется, а кровь хлынет из горла. Он будет держать глаза открытыми, будет пытаться увидеть что-нибудь, кроме серых деревьев и закопчённого неба, в последний раз перед тем, как уйти под землю, и именно тогда перед ним возникнет деревянный потолок.       Ожогов нет, теперь на их месте были гладкая кожа, дрожащие руки и зыбкость реальности. Питер сделал вдох и почувствовал дым, словно через окна тянуло костром с заднего двора. Но вскоре запах из ноздрей улетучился, и Питер перевернул подушку на прохладную сторону, чтобы умалить жжение кожи.       На следующее утро ему показалось, что он снова горит, и ледяной душ не смог ему помочь.

***

      После четырёх застойных ночей в мотеле Питер наконец отправился на поиски постоянного жилья. Стойкий запах лимонной полироли и то, как горничные заправляли его кровать и складывали кончик туалетной бумаги в треугольничек, слишком быстро приелись и стали раздражать, поэтому Питер схватил свою сумку и за десять минут собрал вещи, оставив за собой смятую постель.       Часом позже — после того, как рассчитался с вечно уставшим администратором на ресепшене, — он стоял на краю тротуара у мотеля и глядел на ухабистую дорогу и бесконечную линию покосившихся вдалеке деревьев. Мимо со свистом проносились старенькие авто, а вдалеке Питер заметил невзрачный магазинчик с коричневой крышей. Несколько секунд он, с сумкой через плечо, стоял в нерешительности, задаваясь вопросом, есть ли вообще у людей желание остаться жить в таком городке, или все просто проезжают мимо, спеша в какой-нибудь крупный и оживлённый город, где можно затеряться, оставить в зеркале заднего вида эти пустынные лачуги и разваливающиеся мотели. Наверное, кто-то всё-таки останавливается, и это натолкнуло Питера на мысль: есть ли среди них хоть кто-то похожий на него?       Он запрыгнул в Камаро и поехал выяснять. Стрелка топливомера всю поездку жалобно дрожала и раскачивалась; в общей сложности автомобиль прошёл четыре мили, прежде чем недовольно заурчать и остановиться. По-видимому, Хейл оказался достаточно близко к границе городской недвижимости: он нашёл маленький чистенький тупичок, охраняемый человеком, пускающим в небо завитки сигаретного дыма. — Присматриваете? — спросил его мужчина, заметив у Питера сумку, перекинутую через плечо. — Нет, — Питер обвёл взглядом одинаковые, как под копирку дома, будто выстроенные из формочки для печенья и плотно набитые в аккуратный круг подъездных дорожек. — Мне нужно что-то такое... Чтобы вдали ото всех.       У него всего три условия: прочные стены, чтоб текла вода и был такой подлесок, который укроет его от остальной части населения, которое, как подозревал Питер, не превышало двузначного числа. Человек оглядел его крутую машину и одну единственную маленькую сумку, словно не был уверен, что Питер не прячет чьи-то тела в багажнике, но всё равно нашёл ему домик.       Он такой крошечный, что в нем едва ли поместится половинка человека, и если бы он был еще проще, чем есть, то был бы выстроен из деревянных бревен, а крыша была бы устлана сеном. Он полностью отрезан от мира. — Тут всё в рабочем состоянии, — сказал ему мужчина. Он всё ещё курил, зажав новую сигарету в губах, и водил Питера по комнатам. — И холодильник тоже. А ещё туалет и душ.       Питер не слушал его, а пялился в пыльные окна. Передний двор был пустынный: только гранитное крылечко и мелкая галька, выходящая на тротуар, обрамленный темно-зелеными деревьями и некошеной травой. Узкая тропинка, неровная и тихая, пролегала рядом с тротуаром. То, что нужно. — Сзади вообще почти ничего, — продолжил мужчина. — Ну что, я вроде выполнил ваши требования, верно? — Верно, — пробормотал Питер, всматриваясь в гущу деревьев. Он подумывал, что своими когтями прорубит просеку в зарослях ежевики, чтобы в неё можно было спрятать Камаро, и накроет приборную панель листьями и ветками. Учитывая плачевное состояние бензобака, Питеру придется собственноручно затолкать машину в заточение.       В конце концов Питер купил дом — самую настоящую хижину с исправной сантехникой — и провёл ещё час, бродя по тротуару рядом со своим участком, знакомясь с извилистыми дорожками, пока не добрался до ближайшего магазина, в котором продаются не только сигареты и кофе. Питер купил матрас, комковатый диван и телевизор, который пережил девяностые. Затем потащил всё это обратно к себе домой и уснул на матрасе, размышляя над тем, станет ли этот затхлый дом с протекающей раковиной тем местом, где он останется навсегда.       Ну. Зато Дерек будет счастлив.

***

      Иллюзия одиночества Питера нарушалась лишь солнечным светом, пробивающимся по утрам через незанавешенные окна, щебетанием птиц с близрастущих деревьев и не прекращающей капать из раковины водой, на стуке которой заострялся слух оборотня.       Однажды ночью он подумывал разбить раковину: он лежал на скрипучем матрасе, пружины которого вонзались в спину, и кулаки чесались раздавить кран. Простыни, конечно, не спасали от скрипа матраса, лунный свет издевательски бил в глаза. Питер спал урывками, после этого, просыпаясь, он был будто одурманенный и тонул. В доме было слишком жарко: жар забился в каждый угол и осел на стенах; даже когда Питер все-таки засыпал, во снах его преследовали пожары. Ему снились языки пламени, угрожающе нависавшие над ним за мгновенье до того, как он обратится в пепел, в крошечные крупицы, которые станут землёй. Иногда сны были другие: сцены кошмаров разворачивались в грязной могиле под половицами, а пальцы Питера искали свет.       После таких ночей он всегда радовался наступлению утра: солнце прогоняло кошмары, а пение птиц выводило его из забытья. Временами его тело казалось ему составленным из хрупких веточек, а не крепких костей; это чувство вынуждало Питера не покидать храма постели, пока вновь не опустится ночь. Тогда он думал, тяжёлые ли его кости от вины, или от печали, или одиночества, или от всего того, что Питер лишь надеялся быть способным испытать.       Он лежал и думал. Думал о себе, вместо того чтобы думать о том, насколько восхитительно плохо всем остальным. И всё сводилось к одному: в чём смысл его жизни?       Не жизни вообще, а именно его собственной. Зачем он родился, если не для того, чтобы мучить племянника и прославиться в аду до того, как придет его время, или, что важнее, для чего он выжил в пожаре, чтобы всё повторилось? А для чего отведено ему было то время, после того как он выбрался из-под дощатого пола своего развалившегося дома, отряхнулся, перезагрузился и начал всё сначала?       Истинный вопрос заключался в том, является ли его тараканье бессмертие вторым шансом, без конца повторяющимся, дабы даровать ему благословение, или же это наказание, которое он еще не осознал. Может, проблема Питера не в смерти, а в том, что он не научился жить. Он прекрасно помнил смерть, она была лишь мгновеньем. Месяцы гниения под землей обратились в наносекунду темноты, прежде чем внезапно пучина бесконечной черноты уступила место жизни. Яркое сияние луны и крики Дерека, чье предплечье кровоточило под ломкими когтями Питера. Всё, что Питер помнил о смерти, — это тьма. Бесконечная тьма. Он спрашивал себя, для всех ли смерть такова? Может, то был всего лишь импровизированный гроб, глядевший ему в лицо и убеждающий, что света нет.       Питер, блять, понятия не имел, как жить, по крайней мере, не так, как прожил последние несколько десятилетий. Тот путь всегда заканчивался смертью, а значит, наверное, он что-то делает не так. Может, он недостаточно самоотверженный. Может быть, ему еще не довелось пережить свою долю испытаний, чтобы умилостивить космических существ, диктующих его жизнь. Может, он просто охуенно забавный, чтобы убить его раз и навсегда.       Питер подумал, что мог бы научиться быть другим здесь, в этом доме, где нет кондиционера и плотных занавесок, чтобы не пропускали солнечный свет. Он подумал, что мог бы, раз нет людей. Вот оно. Люди — его ахиллесова пята. Не потому, что они угрожали ему, а потому что руки так и чесались угрожать им. Он видел беззащитный взгляд, хрупкие кости, взрыв эмоций, а день слишком напряженный, чтобы устоять перед соблазном. Люди губили его, как и он губил их.       Здесь, в этом доме, окруженном лишь молчаливыми деревьями и шумными птицами, он сможет пройти детоксикацию. Он сможет забыть изгибы нахмуренных бровей Дерека и запах ужаса невинных людей. Он сможет побыть наедине со своим измученным разумом и узнать, что произойдет.       Питер был чертовски напуган.

***

      Местный магазинчик пропах передержанными банками мёда и домашним мылом, как и весь город. Так старомодно по-домашнему, что Питеру одновременно хотелось вырезать всю эту глухомань, чтобы избавиться от забивающего ноздри запаха дедушкиного кардигана, и съесть в лесу кусочек пирога.       Кассир выглядел беззащитным. Было бы просто, как в старые добрые времена. Он подошёл бы к кассе с невинной улыбкой заблудившегося покупателя, которому нужна помощь в поисках моющих средств, — с той самой обаятельной улыбкой, которая помогала ему добираться до чужих лёгких и отнимать у жертв воздух. Кассир наклонился бы, чтоб расслышать его вопрос, и тогда когти оборотня вонзились бы в бочину, и он услышал бы, как жизнь одним резким вздохом вырывается из чужого горла. Кровь запеклась бы у него под ногтями, запахла бы знакомой металлической смертью, которая раньше была второй его натурой. Убивать людей из мести было как освобождение; убивать людей от скуки — развлечение.       Однако кассира он не убил, хотя это определённо немного оживило бы городские газеты. Ему пришлось бы запрыгнуть в Камаро и снова бежать, бежать до тех пор, пока не перестанет чуять запах оставленной крови, или пока в другом праведном милом городке не услышит по полицейскому радио разговоры о расследовании убийства. А потом он бы вновь отмокал в ванне, пахнущей лимонами, размышлял бы о своем извращенном разуме и пытался б определить, когда и где проводок в его мозгу вышел из строя; и это случилось бы опять, когда он увидел бы женщину, бегающую по его газону трусцой, которая выглядит так, будто ее, эту ахиллесову пяту, можно разорвать пополам легким движением когтя. Мысль эта заставила Питера задуматься, не запрограммирован ли его мозг на убийство, обман и порочность, как у некоторых людей на желание съесть мороженое или невозможность оторваться от сериала, пока каждый эпизод не пересмотришь дважды без перерывов на душ.       Он отвёл взгляд от кассы и нестройной очереди к ней. Пожилой мужчина, шаркая ногами, подошёл к кассе, в его морщинистых руках не было ничего, кроме коробки чая и леденцов от кашля, и кассир говорит ему: «Вы нашли всё, что нужно?» — голосом, будто бы мертвым, голосом, лишенным всякой заинтересованности, провел ли этот человек тридцать минут, бесцельно бродя по молочному отделу, потому что не мог найти подходящую марку жирных сливок, чтобы угодить жене, или нет. Питер отвернулся, перевёл взгляд на бесконечные ряды полок, заставленных коробками хлопьев. «На пятьдесят процентов меньше сахара», — написано на той, что слева. «Больше пользы!» — обещает соседняя с ней. Питеру на это насрать. Все, чего он хочет, — это стейк, булочки и каша, которую можно оставить в шкафу на несколько месяцев.       Он обошёл мужчину, суетившегося вокруг шоколадных сиропов, который тихо спорил с женой по телефону о том, какой именно сироп она просила: быстро твердеющий или со вкусом мяты, и самоотверженно игнорировал все вокруг, закатывая глаза с такой силой, что те могли бы провалиться в затылок. И тут Питер понял, что детокс, направленный на то, чтобы его очеловечить, не сработает, если он будет окружен людьми. Он уже почувствовал, как чешутся спрятанные в карманы когти: хотелось разорвать чье-нибудь горло. Надо просто взять, за чем пришёл, и уйти.       Он завернул за угол и именно тогда увидел это. Единственное, что для него хуже, чем целый супермаркет вопящих детей, подкаблучников-мужей и людей, разглядывающих две марки яиц, словно этот выбор — самое важное решение в жизни. Стайлз.       Его можно узнать издалека по его привычке наслаивать клетчатые рубашки одну на другую и по поношенным кроссовкам Nike, когда он туда-сюда размахивал корзиной с пирожными и молоком. Питер знал, что он переехал: замечал, что джип больше не стоял по четвергам на парковке возле полицейского участка, в те вечера, когда они с отцом ужинали в бистро. Но не знал куда. Не знал, в Россию ли, или Китай, или в соседний район, но теперь ясно, что Питеру следовало провести разведку. Стайлз здесь, в этом же городишке, в таком крохотном, что можно разместить его на булавочной головке, в который Питер свернул только потому, что сломался бензобак. Первым порывом Питера было передумать, всё-таки оторвать голову ближайшему невезучему покупателю и устроить резню.       Питер сделал вдох и уже через мгновение об этом пожалел, потому что запах Стайлза остался точно таким же. Потрепанная хлопковая обивка сиденья; мускусный дезодорант, маскирующий незрелость, которая уходила гораздо глубже кожи; и легчайшее пощипывание в носу от сырных крекеров. Не хватало только пота и страха, которыми Питер лучше всего запомнил Стайлза, вечно взвинченного, пропитанного адреналином и чистым ужасом, спасающего жизни других и собственную шкуру.       Блять.       Стайлз обернулся (естественно, обернулся, он же не мог просто повернуть направо или продолжить идти куда шёл) и сделал то же самое, что и Питер. У его лица те же детские черты, причудливая улыбка и сверкающие глаза, но к ним добавились четко очерченная челюсть и волосы подлиннее, что, честное слово, делало его похожим на взрослого. Он не выглядел ни взволнованным, ни испуганным, ни даже раздраженным тем, что к нему, как мошки к уличному фонарю, притягивались ночные твари, что расстраивало хотя бы потому, что Питер испытал все вышеперечисленное, лишь мельком увидев Стайлза. — Не думал, что наткнусь на тебя здесь, — сказал Стайлз. Его голос стал ниже, чуть-чуть, но Питер заметил. В нем больше не было извечной нарастающей паники и крикливости, они сменились уравновешенной непринуждённостью, под которой в любой момент готова была вскипеть острота. Он шагнул вперед, корзина всё так же болталась в его в пальцах. — Дерек тоже с тобой? Сто лет его не видел. — Тут только я, — ответил Питер. Стайлз оглядел его с головы до ног, будто выискивал что-то едва заметное, что изменилось, например, морщинки у глаз или новые туфли на ногах. Питер знал, что не изменился. Он на протяжение десятилетий оставался все тем же неизменным монстром и поэтому уехал, именно поэтому мчал на всех парах, пока не добрался до городка, такого крохотного, что уместился бы в его ладони, и вот здесь Стайлз, чтобы напомнить ему обо всем, что он должен был забыть. Один взгляд на Стайлза заставлял его снова захотеть ощутить тот же прилив силы, что он уже испытал, однажды подойдя слишком близко и схватив его за запястье, поднеся к своему рту; тот же прилив, что он ощутил, плетя интриги и прислушиваясь к бьющемуся в груди юноши кролику. — Ты здесь живешь? — Как бы да. Прямо по улице. Милое это местечко. К тому же, когда что-то шуршит за моей спиной, я могу с уверенностью предположить, что это просто бездомная собака, а не очередной опасный монстр, — Стайлз улыбнулся так, будто все те разы, когда он и его друзья едва не погибли, были просто забавными историями для субботних телефонных разговоров. Его сердце билось ровно.— Ты здесь проездом или как? — Я... живу здесь.       Ему следовало сказать «да, просто проездом», потому что как, блять, ему теперь тут жить, когда живое, дышащее напоминание о его прошлом находилось вниз по улице от ближайшего круглосуточного магазина. Стайлз одним махом возвращал миллион воспоминаний, каждое из которых пугало не меньше предыдущего, потому что перегружало мозг Хейла и заставляло хотеть совершить что-нибудь безумное. Он вспомнил себя и Стайлза, склонившихся над багажником машины на холодной парковке; ловкие пальцы Стайлза то и дело промахивались, летая над клавиатурой ноутбука. Вспомнил, как Стайлз прижимался к окну несчастного лофта Дерека и как темнеющее небо соблазнительно обрисовывало его силуэт, пока сам Питер совершенно неподвижно сидел в тени винтовой лестницы. — Здесь? Где?       Питер неопределенно кивнул через плечо туда, где был лес, а затем вдруг вспомнил, что лес здесь повсюду. В этом было очарование этого городка: только он и еще примерно восемнадцать человек. Оказалось, что городок был больше, чем он ожидал. — Только переехал, — сказал оборотень. — Не знал, что ты уехал из Бейкон Хиллс. — Не знал, что ты здесь, — ответил Питер. Это прозвучало чересчур скрытно даже для его собственных ушей, но это совпадение шокировало Питера. Он почувствовал, как начинает весь чесаться при мысли о том, что оказался именно здесь, в этом невзрачном мини-маркете, а в футе от него стоял Стайлз и таращился на него. Коробка со сладостями скатилась на другой конец корзины Стайлза. — Я переехал давным-давно, — Стайлз пожал плечами. Похоже, это все, чем он хотел поделиться, словно это Питер виноват в его переезде, потому что его властолюбие и кровожадность были слишком велики для ума Стайлза и тяготели над ним после колледжа. Питер ощутил, как забурлило под кожей неведомое доселе желание, словно бы шипы, вонзающиеся в вену, и только через несколько секунд он понял, что это было желание извиниться. Он отогнал от себя эту мысль. — Я тебя не преследую, — осторожно проговорил Питер. Ему казалось, будто он оправдывается, будто весь горит, словно обжегся, как будто видеть Стайлза — все равно что нюхать наркотик, с которым он завязал. Запах дома. Запах неприятностей. — Я знаю, — ответил секундой позже Стайлз, покачивая корзинкой. — И буду верить в это до тех пор, пока не увижу, как ты спишь за моим окном.       Питер не понял, угрожают ли ему, осторожно предупреждают или же попросту смеются над ним, и нахмурился, глядя на Стайлза, как будто это полный бред. Так оно и есть. Он знал, что, скорее всего, к такой тактике прибегал его племянник, когда был моложе и чувствовал необходимость контролировать все сверхъестественное население города, начиная со Скотта и заканчивая толпой подростков-неудачников, но Питер всегда был первоклассным преступником. Подглядывать в окно было не в его стиле. — Делать мне больше нечего, — Питер почувствовал необходимость выразиться словами. — Я не сумасшедший.       И понял, что последнее спорно. Он не собирался это обсуждать, и, к счастью, Стайлз тоже, потому что именно в этот момент посчитал уместным хлопнуть его по плечу, словно давнего школьного приятеля. Но Питер ему не приятель. Он тот парень, который больше десяти лет назад укусил его друга в лесу и превратил его жизнь в сущий ад. Питеру хотелось, чтобы Стайлз увидел его, покачал головой, бросил свою корзинку и ушёл. Он хотел, чтобы Стайлз наорал, чтобы он убирался из этого города нахуй, сверкая пятками. Он хотел, чтобы Стайлз относился к нему, как все другие люди из его жизни, которые говорили Питеру, что лучше бы он оставался мёртвым. Но Стайлз только сжал его плечо. — Всегда приятно видеть, как кто-то выходит из реабилитационного центра для убийц живым, — произнес Стайлз с самой раздражающей смесью жизнерадостности и сарказма. Питер не знал, что и думать: хотелось ли ему вновь увидеть того мальчика или же ему стоит быть признательным этому взрослому мужчине. — Ну, в общем. Эти пироженки уже зовут меня, а кассирам не нравится, когда я ем их, не расплатившись, так что...       Он махнул через плечо Питера и проскользнул мимо него, раскачивая корзину взад-вперед, из-за чего продукты перекатывались из одного конца в другой. Питер не хотел его видеть больше никогда, потому что ему сразу вспоминается, каким был Стайлз: болтал всякую чепуху, таскался с битой и мог перехитрить кого угодно своим острым, язвительным умом. Хватило одного лета, и Стайлз покончил со всей питерской хернёй, перестал бояться его клыков и когтей. Это было унизительно. Точно, как сейчас. — Ты не изменился, — сказал Питер, чувствуя себя стариком, разглядывающим своего сына. Только Стайлз всё-таки изменился: он взрастил в себе стержень и утроил всё то, что делало его тем, кем он был. Он раздражающе самоуверен, раздражающе ехиден, раздражающе раздражающ — как в старших классах, но еще больше. — Эй, — бросил Стайлз, уже шагая к кассе. — Если ты когда-нибудь захочешь зайти выпить пива, я за.       «Нет», — тут же подумал Питер. — Хорошо, — сказал он вслух.       «Честно. Никогда», — опять подумал Питер, наблюдая за тем, как уходит Стайлз, показав большой палец через плечо. Он никогда больше не увидит Стайлза, твёрдо и чётко.

***

      И, конечно, Питер встретил его снова. Он встретил его спустя два дня.       Два дня — это максимум, сколько Питер мог протянуть с пустым холодильником, прежде чем начнет заживо разлагаться. Это ощущение было ему хорошо знакомо и неприятно, поэтому Питер покинул свой душный дом после того, как тот наконец обзавёлся самыми необходимыми новыми вещами: чистыми простынями, шампунем и упаковкой из десяти столовых приборов. Дом не выглядел ни домом, ни даже сколько-нибудь обжитым жильём, но Питеру это и не было нужно.       А вот еда — нужна была.       Он не вернулся в тот же магазин. Он был почти уверен, что и сейчас учуял бы лосьон после бритья Стайлза в отделе молочных продуктов, услышал бы его едва уловимый запах в воздухе как вечное напоминание его существования здесь, в том же городе, бог знает сколько миль или минут от домика Питера в лесу. Поэтому он пошёл дальше, по крайней мере, пятнадцать минут по палящей жаре; у линии роста волос выступил пот, Питер насквозь промок, пока наконец не добрался до магазина, столь же старомодного, как предыдущий, с грудой ржавых тележек на парковке. Питер был слишком голоден, чтобы придираться.       Он потянулся за бананами, когда кто-то его опередил. — Господи Иисусе, — простонал Питер и вырвал банан из чужой руки. — У тебя прекрасные манеры, — сказал ему кто-то. Питеру даже не нужно было поднимать глаз, чтобы понять, что это Стайлз, ведь его голос он узнал бы всегда: в нём — знакомая насмешка. — Значит, ты не шутил, когда сказал, что переехал сюда. — Я бы поехал дальше, если б знал, что ты здесь, — проскрежетал Питер. И он бы так и поступил. Он бы гнал машину на полном газу, пока не въехал бы прямо в океан, лишь бы не жить в одном городе со Стайлзом. Если прислушаться очень внимательно, можно было услышать, как где-то наверху над ним смеется судьба. — Вообще-то, я веселый, — оправдался Стайлз. Он улыбался, а Питер хотел видеть, как он хмурится, потому что именно такие эмоции он должен вызывать у Стайлза. Питер не понимал, было ли то, что он видел сейчас, невежеством или зрелостью. — Здесь стоит жить хотя бы поэтому. — Конечно, — сказал Питер и закатил глаза к потолку. Освещение ослепляло: ярко-белое, оно простиралось вглубь магазина, который Питер сперва посчитал таким маленьким, что в него вместится не больше полки свежих фруктов. Он сжал бананы в руке и попятился. — Не иди за мной до дома. — Я собирался сказать то же самое, — крикнул ему вслед Стайлз, пока Питер уходил. Когда тот обернулся, Стайлз всё ещё стоял там, прислонившись к полке бананов, и хмуро глядел на него, как будто само существование Питера внезапно вновь стало для него загадкой. Питер мог его понять.

***

      Ночи становились всё жарче, причём незаметно, постепенно, пока Питер не начал сбрасывать с себя одеяло ногами и не остался лежать голым, в одних только взмокших боксерах, сползшими на бёдра. До осени еще очень далеко, словно до мечты, до которой не дотянуться и не обхватить руками, а духота душила.       В те ночи, когда духота становилась будто бы густой, чтобы её проспать, Питер начал смотреть телевизор. Он не смотрел телевизор уже много лет, с тех пор, как в больничной палате его вырывал и выводил из беспокойного сна белый шум. Чтобы подключить кабели и убедиться, что антенна ловит сигнал, потребовался час и десять минут, но даже после этого картинка была нечёткой, а звук шероховатым, будто телевизор вытащили из озера и экран вот-вот пойдет рябью. Питер смирился и с этим.       Он переключал каналы и находил такие дебильные реалити-шоу, которые сожгли бы ему последние клетки мозга. Он всё равно просиживал часами, наблюдая, как девушки кричали ​​друг на друга, а подростки занимались незащищенным сексом на заднем сиденье машины, перед тем как стать главными героями в «Беременна в 16». Всё было постановочно и отвратительно снято, а рекламы не кончались никогда, но Питеру становилось чуть легче от осознания, насколько же сильно обосрались все остальные.       «Да, но ты убивал людей, — прозвучал в голове назойливый голос Дерека. Если бы Дерек был здесь, то произнёс бы это с ядовитой снисходительностью в голосе, изливая все свое скептическое мнение о дяде. — Конечно, чтобы выжить. Это херовее подростковой беременности».       «Заткнись нахуй», — вслух сказал Питер пустому месту на диване рядом с собой. Он протянул руку и, полоснув когтями по воздуху, ощутил, как они вонзились в твидовую обивку. Когти разорвали диван, из прорех полезла шерсть, и Питер накрыл дырки подушкой.       В ту ночь он с вытравленным на лице хмурым выражением заснул под звуки дребезжащего смеха и рыданий девочек-подростков, свернувшись в углу дивана на подушке, скрывшей взрыв необузданной ярости. Ему не стало легче ни на йоту.

***

      В глубине заплесневелой пещеры книжного магазина, которым заправлял человек, такой морщинистый, что его можно было принять за изюм, Питер стоял у стеллажа, а «Тревожные мысли?», «Сделай себя лучше с помощью тренировок, общения и здорового питания» и «Как не поддаться искушению поджечь соседа: Руководство по агрессии» умоляюще глядели на него.       «Всё это полная хрень», — была его первая мысль. В углу кто-то рыдал, перелистывая книгу об ужасах развода, а в двух полках дальше мужчина в лохмотьях — Питер искренне надеялся, что он просто бездомный, чтобы хоть как-то объяснить его наряд — копался в книгах про депрессию. Питер знал, что ему не место здесь, среди этих цирковых уродов. Он относился к особой породе урода, такого, которого не исправит никакая трёхсотстраничная книга самопомощи. Здесь не было ни одного произведения литературы, которое он хотел бы приобрести, главным образом потому, что книг, которые ему нужны, не существует. Где «Чуть не сгорел заживо, а потом пережил многолетнюю кому»? Или «Потерять всю семьи из-за сучки-социопата. Как с этим справиться», или «Помогите! Единственный способ, которым я умею общаться с людьми, — это обманывать, манипулировать ими или убивать их»? Питер ещё раз пробежался взглядом по полке. Ни одного такого романа не попалось на глаза.       Дело в том, что такие люди, как он, люди, которые убегали от Смерти так много раз, что на лбу отпечатан давно истекший срок годности — такие люди, как он, не должны быть в живых. Обычный человек способен перенести очень немного, прежде чем либо разглядит жизнеутверждающее послание от Бога в своем бутерброде, либо вусмерть напьется, либо будет изничтожен судьбой, подавившись оливками или выскочив перед автобусом. Жалкая смерть.       И всё-таки вот ещё что. Назойливая, грызущая мысль, что всё это: огонь, разорванные глотки, бесконечная ложь и утраты — на самом деле не имели ничего общего с тем, насколько ёбнутый Питер. Даже если не брать во внимание все произошедшие несчастья, он остается тем же неисправимым, чудовищно плохим человеком, который уже из утробы матери вышел с планом посеять раздор. А нет тут случайно книги под названием «Рождённый изначально злым с желанием сровнять с землей всё и вся»?       Он помнил себя ребёнком: в нежном возрасте шести лет давил муравьев кулаком. Помнил то, как прижимался ухом к асфальту, чтобы услышать, закричат ​​ли они. А еще как двумя годами позже разливал лимонад в бездонные кружки и обманывал людей на деньги, а потом хохотал над их возмущёнными лицами, над тем, что какой-то пухлый восьмилетка так ловко их надул. А потом, когда стал постарше, он распускал в школе лживые слухи только для того, чтобы увидеть, как эти блаженно-невежественные держащиеся за руки парочки младшеклассников, которые занимали весь школьный коридор, перестают доверять друг другу и бросаются картошкой в столовой. Всегда было забавно наблюдать, как людишки ведутся на его уловки и враньё, будто у Питера имелся неисчерпаемый запас власти над ними: не пропадать же «добру»! Если людей так легко обмануть, они заслужили то, что получили.       Взгляд скользнул по корешку «Обрети себя: все ответы в том, что ты ешь». Удивительно, как мало нужно, чтобы твою книгу издали. Удивительно, насколько легко было попасть на полку какой-то захудалой книжной лавки, которая, казалось, от одного порыва ветра рассыплется в пыльную кучу деревянных досок и тиснёных переплетов; лавки, что, как и весь этот чёртов город, пропахла лимонной полиролью.       Рядом с «Твитни свою жизнь» стояла книга «Как влиять на друзей и семью... с применением силы!». Питер бегло оглядел ее, ждал, что под авторским разделом курсивом будет напечатано его имя. Потом взял другую, на этот раз под названием «Почему тебе так классно в платье? Руководство по принятию своего внутреннего трансвестита». — Эта мне очень помогла.       Питер должен был учуять его приближение за милю. Он пах всё так же — безрассудным любопытством и дёрганой юностью, — и вот он стоял прямо здесь. — Стайлз, — сказал Питер, поворачиваясь к нему лицом. — Мог бы догадаться.       Стайлз ухмыльнулся, как будто его почему-то радовала собственная способность подкрадываться к Питеру незаметно — не то, что много лет назад, — и постучал пальцем по обложке книги, которую Питер держал в руках. — Я уверен, что она поможет тебе найти себя, — произнёс Стайлз с мудрым видом. Слишком уж нахально и самодовольно, чтобы не выйти из себя. Питер закатил глаза к грязному потолку. Почти в каждом грозящемся обвалиться углу были пятна от сырости и плесени. Питер больше не находил ничего очаровательного в крошечных городках без нормальных удобств. — Ты поэтому здесь, да? — Твоё любопытство просто отвратительно, — лениво отозвался Питер, кладя книгу обратно на полку. — Как и твое мастерство меня преследовать. — Учитывая, что я поселился здесь первым, не думаю, что это справедливое замечание, — невозмутимо сказал ему Стайлз и толкнул Питера бедром в сторону, чтобы его собственный взгляд мог пробежаться по названиям книг. К счастью, он воздержался от каких-либо многозначительных взглядов на выбор литературы Питера и лишь молча развернулся, чтобы порыться в перемешанной полке комиксов. — Просто город маленький. Меньше, чем Бейкон Хиллс, а я даже не думал, что такое возможно. — Я заметил, — произнёс Питер, наблюдая, как Стайлз перелистывал потрёпанные выпуски «Бэтмена». — Но недостаточно маленький.       Стайлз замер, будто его заинтриговала таинственная аура Питера. Учитывая, что настоящий план Питера состоял в том, чтобы отпугнуть юношу двусмысленностью, он остался не очень доволен. — Ты так вечно думать не будешь, — пробормотал Стайлз, обращаясь скорее к комиксам, чем к Питеру. — Удивительно, как начинаешь чувствовать себя единственным человеком на Земле, когда тебе одиноко. — У тебя так бывает? — В таком малюсеньком местечке, как это, случается, — вздохнул Стайлз и схватил три комикса — все потрёпанные, с загнутыми уголками, как бывает у поддержанных книг, — и свернул их в трубочку. — Больше ничего не остаётся.       Питер посмотрел на Стайлза и вдруг испытал безумное желание прижать его к пыльным книжным полкам и запомнить, как его взгляд опускается к полу и как ресницы обрамляют этот взгляд. Питеру хотелось узнать, сможет ли он вновь насладиться биением сердца Стайлза. Оборотень напряг слух и услышал его: ровное, уверенное и чуть замедленное, будто душная погода затягивает его в лень. Питер подумал, не собирается ли этот парень провести весь день, валяясь на траве с комиксами в руках, раз уж больше не занят тем, чтобы вмешиваться в шаткое равновесие сверхъестественного мира, которое грозит вот-вот склониться в какую-нибудь сторону. — Значит, по оборотням не скучаешь? — Питер должен был спросить. — Скучаю, конечно, — тут же ответил Стайлз. — Но знаешь, что ещё круто? Дожить до седин. Это тоже довольно круто. — В этом нет ничего особенного, — сказал Питер.       Они уставились друг на друга, и что-то повисло между ними, вроде шипящего электрического разряда или веревки, врезающейся в кожу, как будто Стайлз пытался понять, как именно вращаются шестеренки в голове Питера. Ну удачи. У обоих накопилось ещё куча вопросов друг к другу, но Питер не был настроен ни спрашивать, ни отвечать, поэтому он отвернулся и прикусил язык. Это что-то новенькое. — Ну, — сухо произнес Стайлз. — Ты прямо ходячий мотивационный плакат. Пойду почитаю о жизнях поинтереснее, чем моя.       С этими словами он шмыгнул к морщинистому кассиру. Питер услышал, как защёлкнулся кассовый аппарат, а потом звякнул колокольчик над дверью, когда Стайлз толкнул её и вышел на улицу, чтобы вернуться домой, где бы тот ни был. Питер бросил взгляд на полку с книгами, которые никто никогда не покупал, и его глаз зацепился за «Хотите понять человечество?».       В тот день Питер купил три книги по саморазвитию — все до единой набитые ненужной водой и «психолохией», — и всё равно почувствовал, что делает успехи.

***

      Худшее в том, чтобы быть Питером Хейлом — это жить с тем, что он натворил.       Приличную часть своей жизни он помнил только беспомощный гнев. Сырой фитиль, который пытался зажечь жизнь, пока он был парализован, пока был в коме, безымянной жертвой для всего мира, который сгорал еще до смерти, потому что не мог возродиться из пепла, в который обратилась его жизнь. Ничего, кроме жгучей боли, обгоревших остатков лица, и того, как он чувствовал неумолимое желание убивать и отдаться власти внутреннему зверю, который с рёвом оживёт и сделает всё за него.       И как же хорошо ему было, когда он это сделал! Когда он убил Лору и почувствовал, как все его тело обретает силу, как будто его органы были обмотаны невидимыми нитями, которые тянули его к полному раскрытию его возможностей. Это было его лучшее время. Питер зажил на полную катушку, став альфой после долгих лет беспомощного молчания. Он знал, что никогда больше не почувствует этого снова: как все тело задрожало от силы, когда из человека он обращался в зверя. Как дрожали люди в его тисках и молили пощады. Это была классическая шекспировская бездумная месть, ведь кровь пролилась лишь ради удовлетворения, пришедшего с разорванным на части телом, ответственного за гибель его семьи.       Как однажды сказала Кора, «потерять члена стаи — все равно что потерять конечность»‎. Так оно и было. Питер упивался тем, как ответственные за пожар отморозки умоляли о милости и жалости, как они выли от боли, которую чувствовал Питер, боли, которая была в сотни раз хуже, чем гореть заживо в рушащихся и обваливающихся обломках родного дома, пока запах жженной кожи и беспомощные крики навсегда запечатлевались в его мозгу, как татуировка, которую невозможно свести. Боль от потери стаи.       Он убил много людей. Сбрасывал их тела в горящие мусорные баки, сдирал кожу с их груди когтями, хватал за пятки убегающих мальчиков, чтобы вонзить зубы в их плоть и услышать, как их крики эхом отдаются в его костях. Но он знал, что самое страшное — это то, что ему совсем не было стыдно.       Питер знал, что должно бы. Преступники вешались в тюрьмах от угрызений совести, убийцы падали на колени в залах суда и молили о прощении. «В человеческом теле должно быть что-то, что предостерегает от дурных поступков», — говорят современная психология и мораль, которые нависали самопровозглашёнными нимбами над головами людей. А у Питера этого просто не было. Он был примитивен, словно ему самое место в доисторических музейных экспозициях, на которых зимой ради пропитания охотятся на собратьев.       Нет, у Питера не было этого инстинкта нравственности. К ней он равнодушен, словно всегда был таким. Может быть, он родился неспособным к эмпатии, может быть, в его мозгу отсутствовала важная деталь, отвечающая за неё. Может, она была выжжена из него, может, отмерла за время комы. Но Питер не жалел ни об одном из своих убийств, ни о том, как кровь вскипала в жилах и наполняла всё тело силой, которая могла возникнуть лишь с отнятой жизнью. Он глядел на своих жертв, наблюдал, как они рыдают, и думал: «Попробуй вернуться, как вернулся я», — прекрасно зная, что этого не случится. Это опьяняло.       Он думал обо всем, что наобещал людям за свою жизнь. Как он говорил Талии, что постарается перестать дразнить Дерека. Как он пообещал Дереку помочь ему, даже после того, как тот от уха до уха перерезал ему глотку. А потом, как и другие обещания, этого не выполнил.       С ним что-то не так, он знал это точно. Часть его даже думала, что он хотел бы измениться. А другая его часть была уверена, что это все херня, просто его собственный несуществующий нимб пытается обрести форму над его проклятой головой, потому что все ждали, чтобы он себе его отрастил. Чтобы изменить то, кем он был, потребовалось бы чудо: хирургически вырезать ту самую гадость, что засела внутри него. Она взросла, пустила корни в душу и вскармливала в нем гордыню и насмешку.       Талия всплыла в его голове, как всегда, расплывчатой фигурой со свирепым взглядом в глазах, в котором альфа преобладала задолго до того, как Талия ею стала. Питер представлял, как она могла бы опуститься на колени рядом с ним и сжать его колено. Питер всегда смахивал ее руку и закатывал глаза, а она не унималась, всегда наклонялась к нему и цеплялась за его плечо или запястье, как якорь к реальности. Питер знал, что она сказала бы. Что он хорош ровно настолько, насколько хороши его помыслы. Что ничего уже не сможет исправить того, что он натворил. Питер всегда ненавидел эту мозготрёпку.       И вот тогда в дверь постучали — громко, костяшками по дереву, — и мысли Питера мгновенно разлетелись в стороны. Он не очень-то привык к пригороду, где соседи оставляют тарелки печенья на крыльце, чтобы поприветствовать его в уважаемом городе. Питер осторожно поднялся и подошел к двери.       Открывая её, он ожидал увидеть Дерека. Угрюмое лицо, грозно сжатая челюсть и приказ вернуться домой и отдать машину. Естественно, это был не Дерек. Это Стайлз. — Ты меня преследуешь? — вот что слетело с уст Питера. Он был не из радушных хозяев, готовых распахнуть свои двери и раздать стаканы клюквенного сока. Он прятался, размышляя о своей жизни и полном отсутствии морали. Когда эта мысль оформилась окончательно, она показалась настолько нелепой, что использовать её как повод прогнать Стайлза было просто невозможно, даже несмотря на то, что Стайлз входил в число тех немногих людей, которые для его «выздоровления» были абсолютно, стопроцентно бесполезны.       Выздоровление. Какая херня. Питеру хотелось рассмеяться. — Я просто случайно пошел по запаху крипоты и попал сюда, — сказал Стайлз. На голове у него кепка — из тех, что взъерошивают волосы и оттопыривают уши, — и выглядел он совершенно нелепо, стоя на печальном подобии крыльца Питера. Когда ответа не последовало, Стайлз беспомощно пожал плечами. — Я не знаю, зачем я здесь. — Ждешь, что я сам скажу тебе зачем? — спросил Питер, когда между вновь пролегла тяжёлая тишина. Стайлз опять выглядел как тот самый неуклюжий шестнадцатилетний подросток, который опять потерянно и бесцельно стоит перед ним; его лодыжка, дёргаясь, ритмично отстукивала по земле, а вокруг глаз прибавилось несколько тонких морщинок — следов давно отзвучавшего смеха. — Нет, — ответил Стайлз. Питер начал задаваться вопросом, как именно Стайлз его нашел: то ли по Камаро, спрятанному в подлеске, то ли этот городишко и правда настолько крошечный. — Я просто немного удивился. Что ты правда здесь живёшь. — Я не следил за тобой, если ты об этом подумал, — сказал ему Питер. Он почувствовал, что должен был бы добавить в конце «не льсти себе», но какая-то часть его сама себя одёрнула. Может, это тот самый нимб, что мелькал над головой, словно плохой сигнал, то появляясь, то пропадая. Он не подписывался на то, чтобы стать хорошим. Он просто человек без плана, схемы и без привычной хитрой ухмылки, но появление Стайлза мгновенно возвращало все мысли об интригах обратно. Стайлз плохо на него влияет. Питер помнил, как его била дрожь и как от страха резко учащался его пульс на поле для лакросса, потому что он знал, на что Питер был способен. Питеру захотелось, чтобы пульс Стайлза снова участился, и от этого желания он едва не сорвался с места, чтоб проскочить мимо парня и прикончить какого-нибудь прохожего. Просто чтобы увидеть потом лицо Стайлза. — Вообще-то, я об этом думал, — признался Стайлз. Он чуть улыбнулся. Питер не помнил, чтобы когда-либо видел у него такую улыбку в своём присутствии. Она казалась чужой, как и этот город, — это именно то, чего Питер и хотел. Наверное. — Но ты выглядел так, будто тебе на голову насрала птица, когда увидел меня в магазине, так что... — Прошу прощения?       Стайлз передернул плечами и вдруг сунул в руки Питеру пакет нарезного хлеба. Ломтики скользнули меж пальцев Питера, когда он ощупал мягкий хлеб сквозь пакет. Такой хлеб едят крестьяне, он становится хрустящим и черствым еще до того, как попадет на полку. Питер швырнул бы его на тротуар, если бы Стайлза не было рядом. — Я подумал, что тебе не помешает немного поесть. Я просто... ну знаешь... Не хотел проснуться и прочесть в газете статью о мужике, который сожрал в лесу оленя. — Очень смешно, — пробормотал Питер и вдруг понял, что у него уже не хватит духу выбросить этот хлеб на улицу. Но есть его он всё равно не собирался. — Ты купил мне хлеба? — А, не совсем, — Стайлз потер затылок ладонью. — Я случайно купил два и вспомнил, что ты... здесь. Кстати, я вообще не понимаю, какого хрена ты тут делаешь.       Он смотрел на Питера так, будто ждал внезапного озарения, будто стоял на его пороге именно для того, чтобы узнать, почему Питер вдруг оказался здесь, как собирающий пыль на полке чертик из табакерки, который, как все думали, уже отработал своё, и вдруг — бац! — крышка отскочила. — Я здесь не для того, чтобы кого-то убивать, если ты это имеешь в виду, — произнёс Питер без особого энтузиазма. — Скорее наоборот. — О боже. Ты же здесь не для того, чтоб кого-то воскресить? — Так точно. Хочешь помочь? Кровь назойливых мальчиков в ритуалах лишней не будет, — сказал Питер. — Э! — воскликнул Стайлз. — Я теперь мужчина.       Он произнёс это с такой комичной бравадой, что Питер не удержался. Пришлось проверить. Он ухмыльнулся и медленно оглядел Стайлза с ног до головы: лодыжка всё ещё отбивает нервный ритм по земле, джинсы тесно облегают бёдра. На предплечьях проступала светлая поросль волос, а лицо было измучено учебой, и работой и, возможно, даже нервотрёпкой от оборотней. Питеру стало интересно, сколько морщин стресса на лице Стайлза он может записать на свой счёт. — Спасибо за хлеб, Стайлз, — сказал Питер вместо того, чтобы заговорить о том, что его руки стали грубее, старше или что его глаза стали темнее. Будь он все тем же очаровательным старшеклассником, Питер прислонился бы к дверному косяку и предложил войти, как это сделали бы все гостеприимные хозяева. Но он прекрасно понимал, что это плохая идея. Питер обожал плохие идеи, вынашивал их целыми днями, но весь смысл этого путешествия заключался в уединении, самоанализе и попытках найти богоугодный путь. Ничего подобного в Стайлзе нет. — Не за что, — ответил Стайлз, пятясь назад. Если он и расстроен из-за того, что его не пригласили войти, его лицо этого не выдало. Может быть, хлеб был чем-то вроде жеста доброй воли, чем-то вроде: «Пожалуйста, не выбивай мне коленные чашечки во сне, — или. — Пожалуйста, не вырезай город, мне очень нравятся здешние библиотекари». А может, Стайлз просто хотел заглянуть в его логово, чтобы убедиться, что из дверцы холодильника не сочится кровь и по диванам не разбросаны тела. Питер бы не удивился. — Увидимся. — Может быть, — сказал Питер, глядя, как он отступает в темноту. Издалека, в тенях, он по-прежнему походил на мальчика из-за того, как он ходил короткими отрывистыми шагами, исполненными необузданной энергией, и из-за болтающихся по бокам рук.       Питер закрыл дверь, не дав моли устроиться под абажурами, и положил хлеб на стол. Хлеб и впрямь дрянь, поэтому у Питера не нашлось ни одного логического объяснения тому, почему на следующее утро он всё-таки съел его на завтрак.

***

      Полнолуние подкралось к нему без предупреждения. Оно появилось внезапно, светило в окно и зудело под кожей, как комар, впившийся в плоть. Питер почувствовал себя напряженным больше обычного и покинул свое заточение, разрушил стену отрешения и вышел через поросший кустарником задний двор. Из земли торчали сорняки, Питер наступал на них, блуждая по протоптанным тропам, и лишь едва заметные следы на мягкой земле указывали ему путь.       Летний воздух был тёпел, одежда липла, а лоб блестел каплями пота. Питер был готов к осени несколько месяцев назад — еще до того, как осела жара, — был готов стряхнуть эту нескончаемую духоту, тяжестью повиснувшую на его спине. Он пробирался через деревья и колючие кусты, пока не вышел к мутному озеру. Воздух здесь был прохладнее и будто отделял это место от остального мира. Питер остановился, сел на берегу и уставился на рябь чернеющей воды, потом принялся считать извилистые стволы старых, корявых деревьев, которые теснились по периметру озера.       Он подумал снять носки и обувь, окунуть пальцы ног в воду, разорвать мглистую пелену и погрузиться в прохладную воду, точно так же, как они делали когда-то с сестрой на пляже. Они проезжали много миль с отцом, Питер вычерчивал линии на песке острым когтем, потом ложился спиной на водную гладь. Иногда он заплывал так далеко, что казалось — на мили, — лишь для того чтобы поплавать в центре бездны колышущейся синевы и позабавиться мыслью о том, что он так ничтожен, что океан не поглотит его. А теперь, здесь, на илистом берегу сырой поляны, обрамляющей сумрачный пруд, Питер опустил ноги в воду и попытался вернуться в ту самую безрассудную юность, прошедшую много лет назад.       Луна, полная и величественная во всей своей красе, мерцала в озере яркими отблесками. Питер чувствовал, как опьяняет его лунный свет, окрашивающий мир в неясные оттенки синего. Озеро тянуло его еще глубже, манило влезть всем телом и окунуть голову в сгущающуюся тьму, но он остался на земляном уступе, только ноги шевелили неподвижные воды. Здесь были звезды, те же звезды, на которые Питер смотрел в полнолуние в Бейкон Хиллс. Оборотень лег на влажную землю и, положив голову на предплечья, наблюдал за тем, как луна то прячется, то выглядывает из-за пелены облаков. Луна больше не имела над ним власти, как было после пожара или когда он был юн. Весь месяц он ощущал резкое натяжение, словно магниты или крючья удерживали его в вертикальном положении, а в полнолуние резко потянули в противоположную сторону и выбили его, беспомощного, из равновесия. Но по крайней мере исчезло казавшееся жизненно необходимым желание крошить всех подряд.       Он пролежал так, казалось, несколько часов, а может, так оно и было. Он чувствовал спиной холодную влажную землю, а луна светила над водной гладью и скользила по бледной, почти слоновой коже оборотня. В такие моменты он чувствовал себя больше всего зверем: все его тело утопало в свете полной луны, а когти так и лезли, хотели вонзиться в мягкую почву. Питер дал своим клыкам удлиниться, чтобы те скользнули мимо языка, и даже захотел завыть, но тогда весь район повключает свет, услышав шум. Да и наконец у него нет стаи, которую можно было бы призвать. Она за много миль отсюда да и никогда бы не пришла к нему по своей воле, а только если он не пробудит ее первобытные инстинкты своим воем. Питер был почти уверен, что альфачья сила так работать не должна.       Питер задумался, не выйдет ли Стайлз в какой-то момент на эту тропинку и не наткнётся ли прямо на него. У Стайлза была привычка шляться где ни попадя, когда это было глупее всего, когда была полная луна или когда густые заросли не пропускали света уличных фонарей. Его бы съели целиком. Но за всю ночь Питер не услышал приближающихся шагов.       Может, Стайлз всё-таки поумнел. Питер надеялся, что нет.

***

      Когда Дерек впервые влюбился в девушку, он совершил ошибку: рассказал об этом Питеру.       Дерек был беззастенчиво охвачен страстью, щеки горели, а губы против воли растягивались в улыбке. Любовь овладела всем его существом, как бесовская одержимость болезненного чувства. Он делал вид, что не думает о ней, когда кто-то с ним разговаривал, а потом пропадал часами где-то вдали от дома, сидел у шумной воды в заповеднике и в мыслях снова и снова прокручивал ее образ. Питер считал, что роль влюблённого подростка Дерек исполняет на удивление убедительно. И он был почти уверен: когда-нибудь именно это станет его погибелью. — Они не так хороши, как ты думаешь, — прямо в лоб сказал ему Питер, когда однажды они сидели во дворе и ели вишню. — Женщины? — спросил Дерек. — Люди, — уточнил Питер. И это была правда. Они расходный материал и годятся лишь на время, прежде чем истечет их срок годности и жестокая правда постучится к ним в двери. — Уж поверь.       Конечно, Дерек не поверил. Он нахмурил брови, выплевывая вишневые косточки, и этой же ночью сбежал из дома, чтобы встретиться со своей девушкой. Питер не знал, что произойдет, если они сходят на школьные танцы, облачившись в наряды из тафты, и с букетиками цветов на выпускной вечер и будут держаться за руки у шкафчиков. Потому что был слишком умён, чтобы выяснять это самому. Обаяние и обольщение давались ему легко: он мог подмигнуть всему классу, и в ответ румянцем покрылись бы четыре парты. Проблема была лишь в том, чтобы найти кого-то, кого действительно стоило соблазнить.       Дерек перестал рассказывать Питеру о девчонках и любви после того, как увяло его первое увлечение. Поэтому Питер стал шпионить за ним, чтобы попытаться выяснить, на что должна быть похожа любовь. Через несколько лет он узнал, что любовь — это бензин, огонь и искаженное и ошибочное представление о горе.

***

      Когда лето стянуло мокрым туманом после тёплого дождя и надвигающейся жары, снаружи дома стало прохладнее, чем внутри. Кондиционер работал на последнем издыхании, а теплоизоляция была никакущая, поэтому Питер распахнул хлипкие окна, чтобы хоть как-то спастись от духоты.       Не помогло. Питер очень жалел, что мутный пруд на заднем дворе кишел сомами, потому что он мог просто лечь в его прохладе. Он сдался, сел на крыльцо (ну или печальное его подобие из кривых гранитных ступеней, проседающих в почву) и стал вслушиваться в стрекот сверчков. Через четыре минуты это начало сводить его с ума, их бесконечный стрекот заводил все остальные звуки: от жужжащих цикад на крыльце до комаров, роившихся вокруг лампы. Было слишком жарко, чтобы из-за этого волноваться.       Питер подумал, что, может быть, если посидит здесь подольше и как следует пропотеет, то избавится от своих воспоминаний, как больной лихорадкой в бане. В спальне будет бесконечно хуже: простыни будут смердеть от жары, а комары всю ночь будут стучаться в окно. С таким же успехом Питер мог бы и дальше изнывать от влажности, как измучившийся тринадцатилетний мальчишка в панамке, который уговаривает друзей искупаться нагишом, лишь бы спастись от зноя. Ему казалось, что эта жара никогда не закончится.       От жары мир делался неясным, духота окутывала воздух пеленой, наполняя его роем комаров и стойким зловонием жжённого асфальта. Воздух был густ настолько, что заманивал Питера уснуть прямо здесь, на твердой земле у крыльца, что лучше, чем заснуть в липкой куче простыней, которые представляли его кровать.       Он заметил сверчка, застрявшего под краем его ботинка, и наступил на него, чувствуя, как тот хрустит и растирается под подошвой. Вот одним страдальцем меньше, больше ему не нужно умирать от жары и пялиться на землю, размышляя, в чём вообще смысл всего этого. Питер не знал, завидует ли. — Здесь сто градусов, — произнёс голос сверху. Питер резко вскинул голову, и вот он, в свете уличного фонаря, стоит Стайлз. На нем клетчатые шорты, сланцы и расстегнутая толстовка, свет падал на полоску волос на обнаженной коже его груди. Питер задумался, действительно ли он живет так близко или у него просто паранойя насчет намерений оборотня. — Слишком жарко, чтоб торчать на улице просто так. — И слишком поздно ходить по гостям, — парировал Питер. — Но ты, кажется, так не считаешь.       Стайлз не пошёл дальше, как должен был бы. Он остановился — сланцы шлёпнули по тротуару, — и сделал шаг навстречу. Взмокшие его волосы были откинуты назад, Питер никогда не видел их такими длинными. Он представил, как Стайлз бесконечно проводит по ним руками, дергая за концы и пропуская пряди между пальцами, точно так, как помнил Питер. Каждая частичка естества Стайлза всегда соприкасалась с другой, всегда двигалась, будто тело упрямо вело с самим собой диалог, о котором разум не подозревал. — Я думал, это вампиры выходят только по ночам. — Оборотни тоже, но по другим причинам. Чтоб никто не видел, как мы съедаем наших детенышей, — сказал Питер и поддался порыву подмигнуть. Это вторая его натура. Стайлз сморщил нос. — Почему внутрь не зашел? — Внутри жарче, — ответил Питер. Какого черта он вообще что-то объясняет Стайлзу? И почему Стайлзу не насрать? — Кондиционер не работает. — Хочешь ко мне? — спросил Стайлз. Он ничуть не колебался, как будто вовсе не пригласил кровожадного монстра в свое жилище. А ведь именно это он и делал. Неужели он заметил, что Питер надел метафорический бабушкин жакет, а сам Стайлз — в красной шапочке? Он и впрямь ничему не научился в средней школе. — Ну не ломайся. У меня есть чипсы. — И что я буду делать с чипсами? — Ладно, — проворчал Стайлз. — Фруктовый лёд.       Стайлз посмотрел на него, жёлтый свет уличного фонаря лизал его щёки и очерчивал контуры скул. Он действительно повзрослел, судя по тому, каким высоким он стал и как уверенно, твердо стоял на ногах. Питер не мог ему отказать. — Ладно, — проговорил Питер, бурча не меньше, чем Стайлз, и поднялся со ступеньки. Здесь еще куча сверчков, которых Питер еще не избавил от страданий, но, наверное, с этим придется подождать.       Они шли в полной тишине семь с половиной минут. Стайлз сунул руки в карманы, а его шлепанцы громко стучали по тротуару. По пути Питер слушал цикад, прислушивался к тому, как они взывали о внимании и нарушали ночной покой, вместо того чтобы сосредоточиться на ровном дыхании Стайлза, на том, как его пульс мягко учащался и прерывался, хотя Питер был в футе от него. Ему хотелось бы знать, он ли стал не таким опасным, или Стайлз стал менее пугливым, или это всё из-за жары.        По прошествии почти восьми минут джинсы прилипли к ногам Питера вместе со слоем пота, и именно тогда пришло облегчение в виде крошечного, тесного благословенного домика с кондиционером, в который Питер ни за что и никогда не планировал заходить.

***

      Дом Стайлза был воплощением самого Стайлза, начиная с организованного на полу и на полках беспорядка; казалось, будто в воздух от коллекционных фигурок, криво стоящих на каминной полке, или с плакатов, наклеенных на стену, исходил адреналин, словно он по-прежнему жил в студенческом общежитии. На стенах висели фотографии его и Скотта, фото его отца и зернистая заключенная в рамку из макарон фотография его матери, держащей улыбающегося ребенка на коленях. Всё здесь пахло Стайлзом, всё тем же мальчиком, хотя Стайлз прав: теперь он, наверное, действительно настоящий мужчина. — Извини за бардак, — сказал Стайлз, когда Питер закрыл за собою дверь. Дом был крошечный, крошечный, как будто это была первая попытка Стайлза управлять собственными финансами и собственным хозяйством, и эта лачуга с разномастной мебелью и занавесками из комиссионного магазина олицетворяла для него дом и безопасность. Питер задался вопросом, достоин ли он вообще войти внутрь. — Все нормально, — сказал он, отодвигая пару ботинок Стайлза с дороги и наблюдая за тем, как Стайлз исчезает на кухне, чтобы порыться в шкафчиках. Запахи стирального порошка Стайлза, его пота и любимого фруктового льда чуть не сбили с ног: каждый шаг, словно еще один в голову Стайлза. Вот он какой, его дом, залитый ярко-желтым светом лампы и нагромождённый всякими безделушками, которые годами формировали его жизнь, место, где может укрепиться его разум, отдохнуть и освободиться. — Не пятизвездочный буфет, — донесся из кухни голос Стайлза. Питер сосредоточился на звуке высыпающихся чипсов и звякающих тарелок, — но лучше, чем то, что у тебя есть в том стрёмном домике, в котором ты живешь.       Стайлз появился мгновение спустя с закусками в обеих руках, в ярких мисках, до краёв наполненных солёными крендельками и картофельными чипсами. Питер протянул руку, взял один чипс и отправил его в рот. После месяцев довольно пресной и однообразной еды тот на языке ощущался настоящим перерождением. — Зато он не сгорел до хрустящей корочки, и там есть водопровод, — сказал Питер, набивая рот. — Тогда я был бы копией своего племянничка. — Знаешь, я не видел этого парня много лет, — сказал Стайлз, — но всё равно живо представил, как бы он закатил глаза из-за этого комментария. — Он производит именно такое впечатление, — пробормотал Питер. Он не видел у Дерека иного взгляда, после того, как тот взял в моду это нетерпеливое, снисходительное закатывание глаз, которое передавалось в их семье по наследству и которое не действовало на Питера. Он ведь сам эту чёртову манеру и изобрёл, а Дерек всё равно использовал её как оружие против него.       Через секунду Стайлз уже вёл его к дивану. — Ну тут не очень, — сказал Стайлз. Это прозвучало как извинение за то, что его личность просочилась в сам дом. Питеру захотелось свернуться здесь клубком, зарыться в подушки, вдыхать эту лёгкость и беспечный бардак на полу. Наверное, это всё из-за райских дуновений кондиционера. — Но тут хорошо жить. Не знаю. Просто хорошо. — Это так, — согласился Питер, опустившись на диван. Его словно бы воронкой затянуло в подушки, как многих сидящих здесь до него; на истертом, но удобном диване было очень мягко. У диванов Питера никогда не было такого эффекта, как и у Дерековых. Может быть, это потому, что все его диваны всегда пахли дымом и раскаленным пеплом, даже новые. — В Бейкон Хиллс тоже было неплохо, но, — сказал Стайлз, держа тарелку кренделей на коленях. Питер слушал и пытался запомнить все уголки и детали его дома. — ...там стало тяжело. Слишком много прошлого, — закончил за него Питер. Он даже не стал оформлять это в вопрос. Он знал, что прав. Стайлз сказал то же самое в круглосуточном магазине: это место — тихая гавань, которую отняли у него в детстве и во времена школы. Старшая школа должна быть посвящена выпускному балу, разыгрыванию учителей и запугиванию новичков. Питер никогда не оказывался по ту сторону баррикад — тем, кого пугают до чёртиков, как Стайлза, — но он был почти уверен, что это не очень-то весело. — Ага, — согласился Стайлз, кивая. — Но я скучаю по отцу. И по Скотту тоже. Иногда мои коллеги так подлизываются ко мне, что я начинаю скучать по Дереку и по тому, как он воткнул меня в руль, когда я прикалывался над ним. — Если ты так по этому соскучился, я всегда могу впечатать тебя во что-нибудь, — небрежно предложил Питер, хватая еще один кренделек. Стайлз улыбнулся, но Питер подумал, что тот должен был бы швырнуть в него подушкой. Питер почувствовал, как воздух тяжёлым вздохом выталкивается из лёгких. В своем душном доме он мог ощущать себя юным, безрассудным бунтарем, будто он сбежал из дома, чтобы доказать свою ценность. А вот сидя на диване Стайлза и наблюдая, как тот засовывает руку в миску с крендельками и угрожает съесть все закуски разом, он чувствовал себя бесконечно старше. Криво усмехнувшись, он сказал: — Я всё испортил, да? — Что? — Всё, — Питер указал на беспорядок в доме Стайлза. Эти окна, наверное, никогда не были разбиты, а его ковер, скорее всего, никогда не был в крови. — Испортил твой безопасный городок, переехав сюда. — Ой, — произнёс Стайлз и затем рассмеялся. Питер нахмурился, и Стайлз криво ухмыльнулся. — Я и правда так подумал. Но ты снова делаешь мою жизнь интересной.       Питер прищурился. — О чем это ты? Хочешь, чтобы я вырезал весь город, потому что телик надоел? — Э-э, нет, спасибо, — ответил Стайлз. — Чёрт. Тебе только волю дай. — Так ты не против, что я здесь? — Буду против, если дашь повод, — сказал Стайлз. Как всегда уклончиво и ехидно, но Питер всё понял. Не проеби всё хоть раз. Ему показалось, что Стайлз — один из немногих людей на Земле, которые до сих пор готовы дать ему второй шанс. Эта мысль заставила его руки необъяснимо напрячься. — Я знаю людей, которые владеют огнестрельным оружием и зарабатывают этим на жизнь, если что. — Как мило, — фыркнул Питер. — Что, бейсбольную биту потерял? — Точно, — сказал Стайлз, а затем на одном дыхании: — Хочешь пойти со мной в океанариум на этих выходных?       Питер моргнул, а Стайлз уже снова набивал рот крендельками. Он не был другом Стайлза. Никогда им не был. Эта мысль заставила Питера задуматься, не цепляется ли Стайлз за то, что Питер собой символизирует: дом, который он покинул, дружбу, которая угасла, семью, с которой он попрощался. Когда Питер смотрел на Стайлза, он видел в нём всё то же самое, за исключением того, что эти мысли всегда заставляли его хотеть уснуть собой прежним и проснуться в теле новорождённого. — И что будет? — медленно спросил Питер.       Стайлз тут же передернул плечами. — Твои глаза, мои глаза. Рыбы. Стекло между ними.       Это звучало так безобидно, что Питер почти поверил, будто так и есть. — Здесь есть океанариум? — Это все, что здесь есть, — ответил Стайлз. — Я был там раз тридцать. Но всегда один. Рыба не корчит рожи в ответ, что меня удручает, — он посмотрел на Питера так, будто точно знал, что тому больше нечем заняться. — Я знаю, что ты вообще не выходишь из дома. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. — Ты этого знать не можешь, — скептически проговорил Питер. Стайлз снова пожал плечами. — Ну ты подумай, — сказал он, поднимаясь и впихивая миску с крендельками прямо в руки Питеру. Он стряхивал соль с колен, когда поймал взгляд Питера и мотнул головой в сторону холодильника. — Кстати, я же обещал тебе фруктовый лёд.

***

      Этой ночью он спал на диване Стайлза, хоть и не просился, и был благодарен Стайлзу за то, что тот не сказал ни слова, не предложил ему вязаного пледа или полотенца для гостей, спрятанных в шкафу. — Сейчас реально жарко, — сказал Стайлз. — Можешь остаться, если хочешь.       Голос у Питера был хриплым от усталости, а потому он смог заставить себя лишь кивнуть. Он подумывал улизнуть и пойти домой, чтобы не уснуть на диване, пахнущим шампунем Стайлза и самим Стайлзом, но вдруг щёлкнул и с треском запустился кондиционер, и весь дом окутало мягкой, божественной прохладой, которая удержала Питера на месте. Стайлз без всяких сантиментов и ненужных прощаний поднялся вверх по лестнице и скрылся в темном коридоре. Питер подложил руки под голову, устроился поудобнее на изогнутом диване и уставился в окно.       Он задумался, неужели никто не научил Стайлза не приглашать незнакомцев домой или не оставлять серийных убийц одних в своей гостиной без камер, которые следили бы за каждым его движением, и не поэтому ли Стайлз притягивает к себе так много неприятностей. Наивность. Беспечность. А ведь было время, когда Стайлз был очень не против, чтобы Питера казнили на электрическом стуле. Питер не понимал, почему он еще здесь. Почему он вообще в доме Стайлза. Проснется ли он вообще или же Стайлз решится наконец отомстить, и в эту минуту выражение его лица будет все так же неприкрыто выражать это желание, как и десять лет назад?       «Ты снова делаешь мою жизнь интересной», — сказал ему Стайлз с той полуулыбкой на лице, которая, казалось, навсегда прилипла к его лицу. Словно последние несколько лет были скучны, словно он все это время не знал, чего хочет. Словно город, наводненный оборотнями, ящерами и кучей всяких злодеев, оживших из песни Monster Mash, лучше, чем ничего.       С наступлением ночи начался дождь: тихие стуки превратились в настойчивые удары в окно, будто бы внутрь пытались проникнуть воры. Питер знал, что из-за дождя утро станет влажнее, воздух гуще, а рубашка еще сильнее прилипнет к груди, но ритмичный звук убаюкал Питера, и тот уснул крепче, чем за последние несколько недель в перегретой лачуге, спрятанной среди деревьев.       Прямо перед тем, как провалиться в сон, он подумал: «А вдруг я всё неправильно понимаю?», — может, с людьми ему гораздо лучше, чем одному, или, может быть, только со Стайлзом, но у него не осталось времени это обдумать. Объятия сна унесли Питера в забытье, и когда утром он проснулся от стука нетерпеливо бьющих по окну капель дождя, затянувших небо сизой пеленой, то ничего не помнил.

***

      Питеру так и не выпала возможность сказать «нет» океанариуму. Стайлз пришёл за ним сам.       Хейла охватило странное чувство, когда его взяли посмотреть город, как будто он безвольный одиннадцатилетний ребенок. Питер понял, что Стайлз даже не подозревал, что совсем рядом с его домом, под сломанными кустами ежевики, как краденое добро, был спрятан вполне рабочий Камаро. Сам Стилински подъехал к его улице на своём жалобно скулящем джипе, том самом джипе, который Питер помнил ещё с тех времён. Чудо, что он вообще на ходу, синяя краска лишь слегка потускнела под беспощадным солнечным светом, а приборная панель всё так же минималистична. Рядом с рулём было установлено крошечное радио — единственная вещь во всей машине, которую вообще стоило бы украсть. Стайлз даже не потрудился заглушить двигатель, когда свернул на кривую дорожку из разномастных камешков, ведущую к двери Питера. — Запрыгивай, — крикнул ему Стайлз. Питеру следовало сегодня остаться дома, посмотреть еще один дерьмовый сериальчик и выкинуть из холодильника единственный банан, который остался на полке. — Пару часиков попялишься на рыбок — не помрёшь.       Стайлз посмотрел на Питера сердитыми глазами отца, уговаривающего сына сесть в машину и поехать к стоматологу. Питер недоумевал: зачем он так старается? — У тебя что, друзей нет? — откликнулся Питер из тенистой площадки под разросшимся дубом, который кто-то когда-то посадил у его крыльца. Стайлз живет здесь уже много лет, наверняка у него есть коллеги или соседи, которым было бы интересно проталкиваться сквозь толпу вопящих детей, лапающих липкими руками стекла резервуаров и визжащих из-за акул. Людей, кроме него. — Вообще-то, есть, — огрызнулся Стайлз. Двигатель громко урчал над гравием. Стайлз газанул, подгоняя Питера оторвать свою задницу. — Но нет у тебя, так что ты едешь в океанариум. Я больше никогда не пущу тебя спать на свой диван. И что ты будешь делать, если зимой у тебя накроется отопление и ты обморозишься, а? — Ты слишком стараешься, — пробормотал Питер, но всё-таки поднялся. Он подозревал, что всё это — плохая идея. Люди — вообще плохая идея. Пока он забирался в машину, ему хотелось впечатать голову Стайлза о приборную панель. Просто чтоб до него наконец дошло. — Ну наконец-то, — буркнул Стайлз себе под нос. Питер метнул в него сердитый взгляд, удивившись, когда это он успел набраться такой уверенности, чтобы ворчать и огрызаться ему прямо в лицо? Это правда случилось недавно или уже тогда, десять лет назад, когда Питер увлеченно следил за тем, как адреналин хлещет в кровь Стайлза, и тем, как тот бешено жестикулирует руками, когда говорит? — Будешь ныть, я засуну тебя в аквариум с акулами, и пусть они тебя съедят. — Это очень похоже на мой план на тебя, — ответил Питер, а Стайлз ухмыльнулся, чуть приподняв уголки губ, однако взгляд Питера уловил это движение.       Он уже не помнит, когда в последний раз ему удавалось посмеяться над шуткой про убийство, но чувство было приятное.

***

— Любимый вид рыб? — Мне плевать. — Аквариум с акулами ещё тут, если что.       Стайлз сидел рядом, посылая ему убийственные взгляды поверх жирных рыбных палочек, которые он жадно уплетал на обед, — и всё это на расстоянии в фут, на той же скамейке. Их бёдра соприкасались, прижимались друг к другу сквозь джинсовую ткань, хотя, судя по свободному пространству с его стороны скамейки, сидеть так близко не было никакой необходимости. — Есть рыбу в океанариуме — слегка ненормально, — заметил Питер, когда Стайлз слизывал жир с пальцев и комкал засаленную салфетку в руке. Стайлз посмотрел на него так, будто Питер был последним, кому позволено говорить о ненормальности. — А ты убивал людей, — невозмутимо ответил Стайлз и на этом остановился. Он промахнулся мимо мусорки, в которую целился, салфетка ударилась о край и жалобно шлёпнулась на пол. — Вот, что происходит, когда четыре года в старшей школе играешь в лакросс, — лениво произнёс Питер и вытянул ноги. Их бёдра всё ещё соприкасались, и Стайлзу, похоже, на это было всё равно. Питеру — нет, но он не отодвинулся. — А ты не играл? — Баскетбол — вот это по мне, — сказал ему Питер. Стайлз посмотрел с неподдельным любопытством. — Я был капитаном. — Вот как, — произнёс Стайлз. Его мусор по-прежнему валялся на полу, но Стайлз, кажется, не торопился его убирать. Перед ними — огромный аквариум, сияющий голубым и ослепительным светом, с колышущимся коралловым рифом на дне и рыбой, мечущейся меж пластмассовых камней. — Кстати, мои любимые — Данио-рерио. Вон те маленькие полосатые рыбки.       Стайлз стукнул своим коленом о колено Питера и указал вперед, туда, где сквозь воду скользила стайка чёрно-белых рыбок с яркими полосами. Они были ничем не примечательны, за исключением окраса. Питер едва сдержался, чтобы не прокомментировать очевидное: Стайлз — это как раз такая рыбка без выдающихся талантов или впечатляющих размеров, но все ж умудряется выглядеть очаровательно.       Здесь оказалось тише, чем он ожидал, и не так уж много детей, за которыми гоняются их измотанные родители. Питер был этому рад хотя бы потому, что пока не был готов проверять своё терпение, когда ещё в продуктовом магазине чуть не обезглавил мужика только за то, что у него возник серьезный экзистенциальный кризис из-за двух марок хлопьев. Рыбы невероятно скучны — им нечего делать, кроме как плавать туда-сюда и таращиться поверх голов посетителей, — но Стайлз оставался верен себе и корчил им рожи. Это мало забавляло рыбу, но забавляло Питера, пусть он и не позволил себе засмеяться. — Здесь не так уж и плохо, — поймал себя на мысли Питер. Стайлз осклабился. — Я так и знал, — Стайлз поерзал на скамейке с все той же акульей ухмылкой. — В океанариум никто никогда не заходит. Вот почему я знал, что тебе здесь понравится.       Питер чуть не сказал что-то вроде «а может, сегодня я хотел оторвать голову какой-нибудь маленькой девочке, не думал об этом?», но Стайлз улыбался так, будто он раскусил Питера и понял его желание уединиться. Стилински снова стукнулся с ним коленями и прижался бедром, и Питеру показалось, будто это прощение, или второй шанс, или удивительная зрелость от того, кто провел последние два часа, передразнивая иглобрюха через стекло аквариума.

***

      Между ним и Стайлзом что-то есть, Питер это знал. Он размышлял об этом каждую ночь, когда лежал в своей пропотевшей постели и пытался отгородиться от льющегося в комнату лунного света; все, о чем он мог думать, — это то, сколько всего Стайлз знает о нем и как мало Стайлза теперь, похоже, это волнует. Дереку было не всё равно. Скотту было не всё равно. Они ни на секунду не давали ему забыть, кем он был — чудовищем внутри и снаружи, — поэтому у Питера не было другого выбора, кроме как стать чудовищем. Он и монстр были единым целым, они были одним существом еще с тех времен, когда в детстве Питер давил ботинком тараканов. А Стайлз взял и разделил их на двоих.       Когда они были моложе и безрассуднее, Стайлза было легче разгадать. Он был ребенком с примитивными моральными принципами, мальчиком, чей отец-шериф превращал добро и зло в нечто простое, что можно было описать словами и правилами. Было плохо или хорошо, черное или белое, и не было ничего посередине. Не было никакой серой морали, как не было ни оправданий, ни горя, ни искупления. Плохие были плохими, а Питер был очень плохим. В доказательство тому у него были клыки.       А потом все изменилось. Хватило пожить несколько лет с оборотнями, чтобы понять, что все не так просто. Стайлз был таким же плохим, как и все остальные, мечущимся, чтобы убить плохих, вместо того, чтобы пытаться спасти их. Питеру тогда не терпелось обвинить его в лицемерии, сказать ему, что он такое же чудовище, как и все остальные, но он сдержался: ждал, что Стайлз сам это поймет. У Стайлза был потенциал стать таким же плохим, как Питер, или даже хуже, если бы он поддался злу, полной и абсолютной противоположности ангельски-нравственному Скотту. Питер заплатил бы, чтобы увидеть это кино про инь и ян, особенно за ту часть, где лучший друг понимает, что лучше быть плохим.       Но у Стайлза были причины оставаться хорошим. Его преданность Скотту, память о матери, направляющая его рука измученного отца. А вот у Питера этих причин никогда не было, и в этом была разница между ними. В остальном же они были одинаковыми. Пугающе одинаковыми.       Десять лет спустя единственный человек, который больше всех доставал Питера за месть и манипуляции, теперь ни капли не парится над тем, что он был, есть и всегда будет убийцей. А думал Питер об убийстве так же часто, как и о том, как легко было бы прикончить того бегуна, что пробегал мимо его заросшей тропинки, или как никто даже не заметил бы, если бы он вырезал всю закусочную, что дальше по дороге. Он убивал однажды, дважды, слишком много раз — по причинам, которые тогда казались ему благородными, — и теперь жажда убивать укоренилась в его костях. Интересно, знает ли Стайлз?       Хуже всего то, что ему нравится Стайлз точно так же, как и много лет назад, когда морщины на его лице были не так заметны, а Стайлз был дёрганным, как кофеиновый наркоман. Стайлз обладал всеми задатками безумного гения, человека, который глядит сквозь застлавшую глаза пелену или не боится облаять кого-нибудь и обличить. Питеру казалось несправедливым то, как он им восхищается, потому что в глубине души тот всё ещё оставался глупым пацаном.       Он заставлял каждую частичку Питера гореть в самом постыдном смысле, так, как не горел он даже в огне. Он лежал в постели и думал о волосках на его предплечье и о том, как они перетекали к костяшкам пальцев; как шевелились его губы, когда он говорил. Теперь Питера влекли не его безнадежное целомудрие или невежество. А он сам целиком.       Иногда, в самые жаркие ночи, Питер тянулся к своему члену и, закрыв глаза, ждал, пока из-за век не появится Стайлз. И он всегда появлялся, вспотевший, как в ту ночь, когда нашел Питера жарящимся на крыльце. Только теперь он податлив в объятьях Питера и стирал поцелуями его грехи, как языком капельки со взмокшей спины. Стайлз медленно целовал его и не переставал нашептывать что-то, чего Питер даже и не мечтал разобрать. Он позволял Стайлзу касаться всех тех мест, к которым многие годы он разрешал дотрагиваться только себе. Прошло много лет, очень много, а Стайлз делал ожидание стоящим того, потому что разрешал ему себя сломать.       После Питер кончил на простыни. Тяжело дыша от накатившей волны удовольствия, он чувствовал, каким липким стал. Это ничуть не помогло от спёртой жары, только сделало ее еще более невыносимой. Питер остался запутанным в простынях до тех пор, пока его легкие не перестали справляться с духотой.       Он не испытывал вины — не испытывал ее с тех пор, как в тринадцать лет втихушку, в четыре утра дрочил в ванной, — но чувствовал себя обманутым, хотя бы потому, что это совсем не то, чего он, чёрт возьми, хотел. Он хотел уединения и самокопания, а вместо этого получил Стайлза и милосердие. Вспомнилось слишком много прошлого, чтобы себе представить будущее.

***

      Питер пробирался через лес, который он обнаружил за своим домом, шагал мимо озера и топкой тропы, всё глубже в заросли высокой травы. Воздух здесь был прохладнее, деревья заслоняли небо щитом от солнечных лучей. Он шёл, чтобы найти облегчение, чтобы утолить ту жажду, что опустошала его изнутри. Лес напоминал ему Бикон Хиллс, будто если продолжит идти, то средь деревьев возникнет некогда величественный, но ныне заброшенный особняк. Или, может быть, найдет Дерека, стоящего на ступеньках с малярной кистью в руке и пытающегося закрасить следы своих ошибок.       Но находил другое, например, заброшенные домики на деревьях и упавшие с высоты птичьи гнёзда. Он шёл, пока не начал описывать круги по заросшей листвой тропе, возвращался по своим же следам и в итоге снова оказался у туманного озера.       Когда он вернулся к своему дому, на двери была приклеена записка — крошечный листок бумаги, вырванный из блокнота, с размазанными чернилами и нацарапанными на нем словами: «сегодня жаркая ночь. у меня дома прохладнее. хочешь прийти?».       Подписи не было, как будто Стайлз прекрасно знал, что Питер не знаком ни с одной другой душой в этом городе. Это было слегка самонадеянно. Питер оторвал листок от двери. На обороте, как запоздалая мысль, было написано: «выпьем пивка».       Звучало ужасно похоже на очередную плохую идею. Но, будучи экспертом в плохих идеях, Питер покинул свой душный дом в шесть вечера того же дня и направился к дому Стайлза.

***

      Компания Стайлза была в точности такой, какой она была раньше. Он саркастичный, раздражающий, упрямо стремится оставить за собой последнее слово, а еще он на одной волне с Питером. Единственное отличие заключалось в том, что Питер больше не подумывал медленно разорвать глотку Стайлза каждый раз, когда тот переигрывал один из его комментариев.       Питера тревожило то, насколько приятно было находиться в компании Стайлза. Это заставило Питера задуматься, не является ли его стремление к одиночеству совершенной глупостью? Может быть, стать настоящим человеком с человеческими мыслями и человеческими чувствами действительно в его силах, но только если он откроется кому-то настолько же человечному. А Стайлз был именно такой: уязвимая жертва порезов бумагой и чувств, которые он пытался скрыть под завесой юмора.       Оборотень сидел в своём углу дивана, делая вид, что смотрит телевизор, но на самом деле боковым зрением изучал лицо Стайлза. Оно стало старше, да, но слишком заметно: следы старения видны лишь такому же острому взору, как у Питера. Мерцающий свет телевизора окаймлял лицо Стайлза, словно мягкий свет свечи, очерчивал скулы и отбрасывал тень от ресниц. Пальцы Стайлза совершенно неподвижно лежали на подлокотнике, как будто он и правда умел просто быть, не дёргаясь или ёрзая. — Забавно, — пробормотал Питер, когда его взгляд скользнул по лицу Стайлза. — Может, нам нужно было лишь десять лет, чтобы повзрослеть и поладить.       Стайлз фыркнул и потянулся к бутылке пива, чтобы обхватить пальцами её горлышко. Питеру казалось, что прошло не так уж много времени, чтобы Стайлзу можно было легально употреблять алкоголь, ведь казалось, что это было буквально вчера: он стоял в лесу на четвереньках, слушая, как Стайлз изливает в воздух пьяные жалобы благодаря бутылке Jack Daniel’s, в то время как совершенно трезвый Скотт спокойно сидел рядом с ним. Если Стайлзу каким-то волшебным образом уже больше двадцати одного года, то сколько ему, блять, лет? — Говори за себя, — сказал Стайлз, не отрывая глаз от телевизора. — Я десять лет назад был вполне зрелым. А ты был тем самым хулиганом с площадки, который считает, что насилие всё решает. — Это приятно, — произнёс Питер. Он подумал о том, как здорово, что он уже несколько месяцев не разрывал плоть и не ломал кости. Может, когда-нибудь ему выдадут блестящий значок с надписью «Десять лет без убийств»! ретро-шрифтом на нем, — не хотеть всё время тебя покалечить.       Стайлз снова фыркнул. Он уже не смотрел на телевизор — звуки превратились для него в белый шум, — а глядел на Питера. Пиво замедлило его сердцебиение до неторопливого, вялого бега по венам, и это, казалось, добавило атмосфере комнаты непринужденности. Всё ощущалось как жаркий день из детства на пляже, когда солнце жгло кожу, а отец тянул и вёл Питера навстречу солёным волнам, и он всё глотал тёплую океанскую воду, но всё равно требовал ещё и ещё, только для того чтобы ощутить своей грудью силу волны. Стайлз и был той волной, уносящей его в океан и раскачивающей тело в такт биению его сердца, почему-то кажущемуся незнакомым собственным ушам. — Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Стайлз. — Я думал, что тебя выгнал Дерек, но это сделал ты сам. Ты сам выгнал себя, потому что хотел избавиться от того чувства, да?       Питер обдумал его слова. Он спросил себя, хотел ли он избавиться от желания убивать, хотел ли вырезать ту часть своего мозга, жаждущую унижать и властвовать над другими. Питер подумал о том, что все эти желания до сих пор внутри него, они прямо под кожей, и игнорировать их существование было бы так же глупо, как сказать, что книги по самопомощи работают или что, как говорят, свежий воздух избавляет от всех болезней. — Не совсем, — ответил Питер. — Я приехал сюда, чтобы научиться чувствовать. — Ох, — произнёс Стайлз, и его губы изогнулись на этом единственном слоге так, будто сказанного хватило, чтобы он всё понял. Питер ждал шутки — мол, сначала придётся отрастить себе сердце, — но Стайлз не стал шутить. — Получилось?       Вопрос на миллион долларов. Неужели месяцы просмотра низкопробных реалити-шоу и сидения в заплесневевших книжных магазинах в попытке добраться до сути его психологических проблем сделали своё дело? Выздоравливает ли он или находится в безысходном бреду и сейчас проходит мучительную ломку? Можно ли его починить, как дедушкины часы, которые перестали тикать, или как кость, которая ломается, но все еще может срастись? Питер не знал ответа. — Я не жалею об этом, — сказал Питер, потому что «да» или «нет» было бы слишком просто. — Об убийствах, о лжи — нет. Я переехал сюда не за тем, чтобы вымолить прощение или стать кем-то другим, потому что я какой-то не такой и никогда хорошим не буду. Я приехал сюда, потому что хотел попробовать стать кем-то лучше. Узнать, приятно ли это или вообще сработает ли.       Наступила тишина, барабанные перепонки Питера сосредоточенно ловили звуки телевизора, пока в ушах не начало непрерывно гудеть. Стайлз пересел поближе. — Может, ты и не стал лучше, но тот факт, что ты хочешь измениться, уже означает, что ты в некотором роде стал лучше, — сказал Стайлз. Он говорил в точности, как Талия, чья безграничная мудрость влетала в одно ухо и тут же вылетала из другого. — Кроме того, за все время, что ты здесь, ты не пытался жестоко убить меня или кого-то из горожан, так что, мне кажется, ты точно не тот, кем был десять лет назад, да? Медленно, но верно.       Питеру стало больно. Он спрашивал себя, не потому ли это, что он скучал по этому пареньку, такому очаровательному, сильному и стойкому, чьи цели и деяния такие же благие, как любое оружие в его руках. В то же время Питер думал о том, что эта боль была связана с самим Стайлзом и тем, как он далеко. Как недосягаем он даже здесь, на этом маленьком диване. — Я не хороший, — сказал Питер, чтобы Стайлз не питал никаких иллюзий. — Не думаю, что вообще хочу быть хорошим. Звучит ужасно скучно. — Ты был бы скучным хорошим.       Они вновь уставились друг на друга. Питер не мог вспомнить, когда в последний раз проводил столько времени в чьей-то компании, не чувствуя ни малейшего желания навредить или оскорбить. Это что-то новенькое, хотя так и должно быть. Стайлз потянулся к тарелке с орешками, чтобы чем-то занять руки. Питер слушал, как тот хрустит зубами, когда жует, смотрел, как он облизывает губы и вытирает соленые пальцы о брюки. — Перестань пялиться, — сказал Стайлз, искоса поглядывая на Питера, и опять потянулся за орехами. — Я не настолько интересный. — Интересный, — пробормотал Питер. Они снова посмотрели друг на друга. На этот раз по-другому. Боже, всё, чего хотел Питер, — это прижать его поближе, зарыться носом в ямочку под ухом и запомнить его запах.       И, кажется, Стайлз тоже этого хотел, потому что он наклонился. Он медленно приближался, будто неуверенный в собственной смелости, и в конце концов оказывался на расстоянии одного вдоха и одного прикосновения. Питер вдохнул, и да, он пах точно так же. Точно как его прошлое. Он резко отдёрнул голову.       Внезапно все снова расплылось, как будто он вновь в океане, в колышущихся волнах, так далеко от берега, что не видит разноцветных полотенец на пляже, и его начинает одолевать морская болезнь. Он выдохнул сквозь зубы и попытался не заметить, как Стайлз замер на месте и отстранился. — Я чего-то устал, — проговорил Стайлз, и это прозвучало бы убедительно, если бы не дрожащая в его голосе обида, приправленная возмущенным предательством. — Лучше тебе пойти домой, пока я не отключился.       Питер кивнул, а Стайлз даже не проводил его до двери и не стал дожидаться явных признаков его ухода. Он исчез наверху с нечеловеческой скоростью, скрылся из виду раньше, чем Питер успел схватить его за щеки, вонзить ногти в кожу и зацеловать его до бесчувствия, что, скорее всего, было плохой идеей.

***

      Той ночью он спал беспокойно. Когда ворочался с боку на бок, его нутро будто скованно было цепями. Он видел во сне не огонь, не горящий пепел и кричащих детей, а своего отца, который толкал его в океан и держал за ноги, когда на него обрушивалась волна.       А на берегу смеялась Талия, когда с прибывающей волной ему в рот попадали водоросли. Волна поднимала тело Питера к небу, трясла его, как лодку в бурном море, и вот тогда во сне волны из прохладных брызг превращались в обжигающие языки пламени. Руки, державшие его лодыжки, куда-то исчезли, и вот он падал в огонь, и не было тех рук, что поймают его.       Питер рыдал до тех пор, пока совсем не выдохся, пока горло не охрипло, а тело не оправилось от фантомной боли обожженной плоти. Веки были будто из воска, плотно сомкнуты: он боялся, что если откроет глаза, то увидит кровожадное пламя, но всё же открыл. Образы были нечеткие, неясно было больничный потолок ли над ним, Дерек или холодная могила, но вместо них в тени на коленях стояла размытая фигура. — Талия, — из пересохшего горла выдавил Питер. — Не надо. — Он не портит тебя, как ты думаешь, — прошептала Талия, зарываясь руками в его волосы. — Он мог бы помочь тебе.       Питер знал, кого она имела в виду. Конечно, знал. Всё это выдумало его подсознание. Всё: от обжигающего легкие огня до пальцев отца, держащих его за лодыжки, когда обрушивались волны.       Особенность его жизни в том, что он живет импульсами. Большинство людей тратят немало лет, иногда даже после детства, на обучение искусству контролировать свои побуждения из-за дальнейших последствий. Питер же жил, потакая своим желаниям и эго: от мести до убийства и манипуляций.       Но не Стайлзу.       Питер никогда не позволял себе прикоснуться к Стайлзу, даже когда очень чесались руки и этого требовал внутренний зверь. Он всегда был жертвой своих низменных побуждений, не думал, кому причинит боль или какие неудобства доставит, но что-то в нем, словно оковы на инстинктах, удерживало его от прикосновения к Стайлзу, развращения Стайлза, лишения его невинности. А она все еще была при нем, знал Стайлз об этом или нет, даже после того, как тот узнал об оборотнях, впутался во всё это и едва не пожертвовал собой ради общего дела из-за своей феноменальной неуклюжести.       Прошел десяток лет, а всё те же побуждения были властны над Питером. Может быть, это потому, что его чутье подсказывало, сколько хлопот и трудностей принесёт Стайлз, а преодолеть их потребует больше усилий, чем того стоил результат. А может, потому что он знал: Стайлз пробуждал в нём худшее: кровожадную, ненасытную его сторону, что вырывалась наружу и выходила из-под контроля.       И, блять, что это была бы за история любви? Неисправимый серийный убийца-оборотень и дерганный мальчик, живущий в теле взрослого мужчины, который настолько глуп, чтобы связаться с социопатом? Такую ужасную историю никогда не писали и никогда не напишут, потому что в ней нет морали, чтобы тронуть людей, и нет логики, чтобы ее кто-то понял. Они взяли бы следующую дешевенькую книжонку, завалявшуюся в пыльном книжном магазине, потому что первые пять страниц не захватили их внимания. В конечном счете, все это существовало только в голове Питера. Его голова — это автокатастрофа, пепельная груда обломков с одной лишь целью: уничтожать. Он не мог научить себя другому.       Может быть, в другой вселенной, где Стайлз любил бы Питера всем сердцем, а Питер отвечал бы ему с той же страстью, он мог бы позволить себе нуждаться в Стайлзе всем своим существом, как подсолнух, тянущийся к солнцу. Естественно. Неотвратимо. Он знал, что сказал бы Дерек, если бы услышал его. Что-то вроде: «Ты противоречишь сам себе, как и все на планете. Вот, в чем проблема», — и его брови сошлись бы на переносице, а лоб прорезала бы морщина.       Но, как ни странно, ему больше не хотелось губить Стайлза. Ни разу с тех пор, как Стайлз стал проявлять признаки того, чего Хейл не видел уже лет десять: кто-то ему доверял. Кто-то, кто принес ему хлеб, подумав, что он голоден, и хотел поцеловать его, когда они смотрели телевизор; кто-то, кто на удивление легко забыл, насколько мрачно его прошлое. И он знал, как легко было бы уничтожить его, как сильно тот истекал бы кровью, рыдал или прятался за язвительными уколами, если бы Питер предал его. Он мог бы испытать терпение Стайлза, как испытывал терпение всех остальных, если бы захотел.       Но он не хотел.

***

      На следующее утро Стайлз исчез.       Питер не хотел рыться в его гараже или заглядывать в его окна, но все равно это сделал. Занавески в доме Стайлза были такие тонкие и просвечивали, поэтому, когда Стайлз не открыл дверь после четырех ударов, Питер подглядел через штору. Он делал кое-что и похуже.       Вещи Стайлза были всё там же, в точности как раньше. Бутылка пива Стайлза с прошлой ночи стояла на столе, нетронутая сцена, сохранившаяся с прошлого вечера. Питер прижался ухом к стеклу, надеясь услышать ровное сердцебиение спящего наверху или осторожные шаги в коридоре. Может быть, звук того, как Стайлз мужественно притворялся, что не слышит стука, потому что не придумал остроумной колкости, чтобы бросить её в лицо Питеру. Ничего.       Горячая волна гнева прокатилась по груди Питера (то был жар от досады), доводя его до знакомой агрессии, которая обыкновенно закипала в его нутре. Он подумал вломиться внутрь, взять да разбить окно, но вовремя себя остановил. Он уже прошел тот этап, когда швырялся мебелью, чтобы припугнуть людей, которых он, как ни странно, не впечатлял.       А потом пришел страх. Питер понял, что растянул резинку терпения Стайлза, даже не пытаясь. Подумал о том, как уехал из Бейкон Хиллс, ища уединения и ответов, а вместо этого нашел Стайлза и то, что могло бы стать домом.       Секундой позже, ссутулившись в гараже Стайлза, пропахшем антифризом и толстовкой, испачканной машинным маслом, Питер осознал, что оцепенел от страха потерять человека. Его терзала мысль о том, что беспомощный, ничтожный человечек уйдет только из-за того, что заставил Питера чувствовать себя небезнадежным. Словно неважно, что он не притворялся, будто носит с собой нимб.       Такого он совсем не ожидал.

***

      Больно было очень долго. Больно так, будто гнев был заперт в его теле, как и он сам в своем пыльном доме. Неисправный кондиционер беспомощно гудел, день за днем борясь с безжалостной жарой. Питер не брился несколько дней. Щетина царапала его ладони каждый раз, когда он касался подбородка, и ел он только тогда, когда желудок начинал болеть так же сильно, как голова.       Гадко осознавать, что он по кому-то скучает, особенно если этот кто-то — раздражающий сопляк, который знает о нем слишком много. Питер не мог понять, почему Стайлз лип к нему, зная, каких дел тот натворил в прошлом. Может, он сам хотел унизить Питера, обмануть его, когда тот меньше всего этого ждет. Это предположение казалось правдоподобно настолько, насколько и нет.       Питер думал, что это было одной из причин, по которой он ехал до тех пор, пока жара в машине не ударила в голову. Он хотел найти людей, которые понятия не имели, кто он на самом деле, которых он мог бы обдурить, заставив поверить, что он безобидный, просто загадочный. Питер мог бы стать, кем угодно: от безликого бухгалтера в какой-нибудь конторке до волонтера в столовой для бездомных. Никто бы не узнал, как крутятся шестеренки в его голове, когда он думает о смерти и о том, как ему не хватает какого-нибудь маленького чуда, чтобы когда-нибудь наконец выбраться из этого ада и умереть навсегда. Но вот объявился Стайлз, который знал все это о Питере и испытал на собственной шкуре, но все равно явился к нему с дарами в виде черствого хлеба.       Это было словно вселенная разверзлась перед ним, чтобы вдохнуть в его жизнь надежду — жизнь, которую он уже готов был обречь на существование в изоляции убогого домишки, пожираемого диким кустарником, — и Питер до сих пор не понимал, что же, блять, все это значит.       Он пялился в окно, отчаянно желая разглядеть что-нибудь за разросшимися вдоль дорожки деревьями. Все, что он видел, — это корявые стволы дремучих деревьев и седеющую листву. Неужто приближалась осень? Когда закончилось лето, не унеся с собой душную жару? Где, черт возьми, Стайлз?       Питер игнорировал всё это и старался не поддаваться желанию сорваться и бежать, пока не найдет оленя и не сожрет его заживо. Это попало бы в новости, может, даже на первые полосы. Легко не обращать внимания на здравомыслящего, прилично одетого мужчину, но не так просто игнорировать сумасшедшего маньяка, который любит полакомиться плотью невинных зверушек.       Питер решил, что он и так уже довольно безумен, так что с оленем он, пожалуй, повременит.

***

      В тот день, когда Питер очнулся в больнице после пожара, он увидел лишь бесцветные оттенки серого на потолке. Свет был тускл, а в комнате, не считая непрерывного механического писка, стояла мертвая тишина.       «Пип-пип-пип, — слева просигналил аппарат. — Ты жив».       Он не мог пошевелиться. Не мог говорить. Он попытался сжать в липких кулаках грубые больничные простыни, попытался закричать в немую темноту, закрыть глаза и вернуться к последнему воспоминанию. В ту секунду, когда он вспомнил о пламени, все его тело вспыхнуло болью, настолько адской, что его спина выгнулась в попытке облегчить страдания, а рот наполнился слюной, чтобы вскрикнуть. Внутри болело сильнее, чем сгоревшая, израненная кожа.       Несколько дней ему хотелось умереть. Питер хотел сгнить на больничной койке, пропахшей химическими чистящими средствами и затянувшимся обещанием смерти. Он хотел чахнуть до трагического своего конца прямо здесь, на жестком матрасе и неподвижных простынях. Он попытался вспомнить кому, вспомнить свои ощущения, сжимающие его руки или голоса в ушах. Он не помнил ничего, хотя знал, что это было. Он знал, что кто-то выжил, и хотел знать, что он тоже жив. Он знал, что он не был единственным.       За несколько недель никто так и не приехал. Никто, кроме медсестры, которая светила ему в глаза фонариком, ожидая реакции, и поглаживала по лодыжке, словно пара материнских прикосновений способны были вернуть его к жизни. Он прислушивался к аппарату, пиканье превратилось из постоянного напоминания о том, что он выжил, в непрекращающуюся мелодию вины и агонии.       «Пип-пип-пип, — настойчиво повторяла машина. — Почему выжил ты?»       «А те, кто этого заслуживает, — нет».       Боль осталась, поселилась в голове и загноилась в его мыслях. Она проникла в мозг, как неизлечимый вирус, поглотив агонию его физической боли. Она сковала его изнутри, заморозила, как овощ, которым, как утверждали документы, он и был. Пришло ли время поверить в судьбу? Пришло ли время уверовать в Бога? Или следовало сделать это много лет назад, когда он украл из пекарни пирог и проглотил свое раскаяние с кусочком запретного плода и румяной корочкой; или тогда, когда он сжег все любовные записки из шкафчика его школьной любви, потому что они были не от него? Может, когда он напугал ребенка своими клыками, потому что тот не дал ему списать контрольную? Или когда он из тени шпионил за своим племянником, как полагает хорошему дядюшке? Может, когда он случайно убил человека и долго вымывал в пруду кровь из-под когтей, или когда он ощущал адреналин несколько часов спустя?       «Пип-пип-пип, — Бог отвечал, когда Питер молился. — Тебя никому не жаль».       Питер знал, что он бессердечный ублюдок, знал это, ведь родился злым и не имел никаких шансов восполнить баланс добра в своем организме уже в тот момент, когда сделал первый вдох жизни.       «Что за бог создает таких людей, как я?» — подумал парализованный и лежащий на кровати Питер, чьё тело было совершенно лишено жизни, если не считать колотящегося сердца. Он что, всего лишь ебучий пример из школьного учебника, предупреждение, поучительная история для будущих аферистов и злых душ всего мира? Что это, блять, за жизнь такая?       И вот тогда-то это и случилось. Боль из отчаяния и горе утраты обратились в нечто иное, во что-то, что дало ему жизнь и взамен отняло человечность. Гнев. Раскаленный добела гнев, от которого у него вновь забился пульс; гнев, который переполнял все его существо и заводил сердце. То была цель, которой ему не хватало, и она вернула его к жизни. Какое-то время гнев заставлял его чувствовать себя единственным существом в мире, чем-то, что сияло ярче и становилось больше даже черной дыры и самой пустоты.       Поэтому он принял свой гнев и воспользовался им. И тогда все полетело к чертям.

***

      Вспышки страха и гнева сменяли друг друга и наконец переросли в тупую боль одиночества.       Он больше не злился на Стайлза. Слишком был занят, злясь на себя за то, что уход Стайлза так сильно повлиял на его душевное состояние. Иногда это превращалось в печаль, ужасающий, всепоглощающий страх, что Питер превращался в человека, в человека, которому знакома зависимость от кого-то.       Позже он вспомнил, что одиночество — это то, чего он хотел, что Стайлз был неожиданной переменной, которая с самого начала нарушила его планы уединиться и спрятаться ото всех, чтобы его оставили наедине со своими мыслями и инстинктами. Может быть, это именно то, что ему нужно: побыть одному, чтобы исполнить свою первоначальную цель и выяснить, кто он, черт возьми, такой, когда не нужно врать, не нужно строить козни и нет пацана, который бы его отвлекал.       Когда гнев вернулся, Питер решил его выпустить. Он увидел брошенную кем-то возле круглосуточного магазина машину и захотел разбить лобовое окно или поджечь ее и погреться в разрушительном свете пламени. Вместо этого он полоснул по шинам когтями, и вместе с проткнутой резиной сквозь его пальцы прошел воздух. Он ждал, почувствует ли себя так же хорошо, как раньше. Не почувствовал.       Раньше ничто не доставляло ему такого удовольствия, как разрушение. Это была самая настоящая, самая примитивная форма развлечения. Человек был на этой Земле не для того, чтобы рукоплескать тем, кто добился успеха; человек был здесь, чтобы посмеяться над потерпевшими неудачу. И вот теперь он стоял и смотрел, как воздух выходит из четырех поверженных шин, а глубокие порезы его преступления превращались в сдувшиеся куски черной резины, и не почувствовал того куража.       Глядя, как спускают шины, он почувствовал, что гнев уходит навсегда, словно вся эта запутанная мешанина внутри него наконец-то медленно растворялась.       Тогда он осознал, что изменился, сам того не заметив. Стайлза нельзя было винить, но и благодарить тоже. Это сам Питер.       Что ж, наверное, он одержим и зависим. Может быть, он заменил ярость и ненависть другими бессмысленными эмоциями, которые не шли ему на пользу, теми, что пробудили в нем Стайлз и душный дом в захолустном городке.       Когда машина просела, Питер наконец оставил несчастные шины свистеть в горячий воздух. Он даже не оглянулся, чтобы добить автомобиль, поцарапать краску когтями и разбить зеркала. Он пошел домой, открыл окна, проветрил пыль и духоту, покрутил настройки телевизора, пока тот не ожил и не показал Рэйчел Рэй, консервирующую помидоры.       Той ночью он впервые за несколько месяцев включил телефон. Он даже удивился, что тот вообще включился и приветственно замигал после нескольких недель забвения, но телефон послушно воскрес и вернул Питера в реальность его старой жизни. Все обрушилось на него, словно грузовой поезд врезался ему прямо в живот вместе с накопившимися пропущенными звонками.       Семь — от Дерека, сопровождаемые гневными голосовыми сообщениями, которые Питер удалил, не прослушав. Два из них были от арендодателя, сообщающего, что его выселяют из квартиры, которую он бросил. Один из них был с неизвестного номера. Питер понял, что это Стайлз. К нему прилагалось сообщение: «собираюсь сгонять в бейкон хиллс, дабы проникнуться воспоминаниями о моей ужасной юности. надеюсь, ты будешь дома, когда я вернусь».       Дома. Это слово медленно растеклось по нему, как разбитое о голову яйцо. Да, наверное, он дома.       «Я не буду поливать твои цветы», — написал Питер в ответ. Но да, он останется.

***

      Питер проснулся, чувствуя себя лучше, чем за последние дни. Его ночи были без сновидений, простыни наконец-то остыли после бесконечного лета, и, пробудившись ото сна, он решил позавтракать и сделать зарядку.       Давно он этого не делал, и было до безумия приятно стать одним из тех придурков, которые в шесть часов утра бегают трусцой вдоль соседских почтовых ящиков в предрассветном растворяющемся блеклом небе. Легкие сильно сдавливало, напоминая, каково это — чувствовать боль в мышцах, прежде чем те, сгорев от тренировки, вновь не заживут; он не останавливался, пока не промок от пота до нитки.       Когда он вернулся домой, в кармане зазвонил телефон, слабая вибрация оповестила о сообщении от Стайлза. Это было фото неаккуратного гамбургера с растекающимся по бокам сыром. Это сообщение было бессмысленное, но Питер все равно его не удалил, потому что узнал клетчатые скатерти и липкие тарелки из того места, куда он обычно водил Дерека после школы, чтобы перекусить невероятно жирным фастфудом, если на него вдруг накатывала щедрость угостить своего любимого угрюмого племянника.       Он представил, как Стайлз сидит со Скоттом за столиком, объедается сладким и предается воспоминаниям. Может, он даже вскользь упоминает, что дома его ждет Питер Хейл. Питер живо представил себе реакцию Скотта, словно смотрел на висящую перед глазами картину маслом. Питер даже пожалел, что пропустил это зрелище.       Он собрал все книги, сложенные в углу собирать пыль (две из них назывались «Обиды и ты: как перенаправить агрессию в пилатес» и «Почему серийные убийства после плохого рабочего дня не выход»), и вернул их в тот же день.       Морщинистый кассир всучил мелочь ему в руку и, когда Питер вышел из книжного магазина, обозвал его полоумным дебилом. Уходя, Питер не провел когтями по цветам, которые росли в маленьких горшочках, висевших под окнами магазина, и посчитал это настоящим ростом.

***

— Ты знал, что Скотт сейчас помогает в больнице? Из-за него все мы, у кого офисная работа, чувствуем себя эгоистами, — из-за плохой связи Стайлз сделал паузу. — Ну кроме тебя. Ты безработный.       Дребезжащий голос Стайлза звучал так, будто просит Питера удержаться от замечания, хоть парень и глумился над ним и бросал колкости. Хейл почувствовал, как что-то сжалось в груди, похожее на чувство, когда член твоей стаи очень далеко, и попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Это было целую вечность назад. — Звучит скучно, — протянул Питер. — Именно этого я и ожидал от Скотта. — Не знаю, чувак. После первых двух лет средней школы я был уверен, что он станет бездомным, на несколько лет точно. Он чуть не завалил физ-ру. — Тогда он должен быть счастлив, что рядом оказался кое-кто, кто улучшил его спортивные способности, — сказал Питер. Он был жалок, по-настоящему жалок, потому что лип к стене, пока заряжался телефон, чтобы сквозь помехи услышать смех Стайлза. — Я уверен, что он так и считает. — Эй, — вставил Питер. Было до странного приятно шутить о том периоде его жизни, когда он, бесповоротно сумасшедший, был готов уничтожить любую помеху на своем пути. — Еще я косвенно — но единолично — подарил ему девушку, популярность и смысл жизни. — Ого. Я очень рад, что ты больше не альфа, потому что теперь могу спать по ночам, зная, что ты не превращаешь город в армию оборотней, — Стайлз рассмеялся над собственной шуткой. Его явно забавляло то, что несколько лет назад вызвало бы язвительное замечание по поводу проблем с согласием и социопатических наклонностей. Питер счел это это результатом взросления. — Чем занимался? — Вырезал город, — небрежно выдал Питер. — Как обычно. — Без моего присмотра ты совсем распоясался, да? — проворковал в трубку Стайлз. — Когда вернусь, найду тебе хорошего психотерапевта.       Питер закатил глаза к потолку. Похоже, он провис от сырости влажного лета. Питер задумался, будет ли он еще здесь в следующем году, чтобы его починить. Наверное, да. — Передай от меня Дереку непристойный жест, если увидишь его, — сказал ему Питер, пропуская мимо ушей его шутку. — Или скажи, что я шлю ему лучи любви. Сарказм будет слишком очевиден, чтоб его не заметить. — Я не видел ничего, кроме стен отцовского дома и впечатляющей коллекции видеоигр Скотта, — сказал Стайлз. — Надо сказать, что раньше в Бейкон Хиллс было интереснее. Или, может, я просто скучаю по дому.       В конце его голос как будто смягчился, словно на самом деле он говорил: «Никогда не думал, что это случится, но я скучаю по тебе». Питер, наверное, размечтался. — Тогда... не стану тебя отвлекать, — сказал Питер. Стайлз неопределенно хмыкнул в ответ, чтобы переубедить, чтобы сказать, что это время было потрачено не зря. — Пасиб, — сказал Стайлз. Оба не повесили трубку. Несколько секунд Питер прислушивался к его неровному дыханию. — Скоро увидимся. Не делай ничего, чего не стал бы делать я. — Скукота, — отозвался Питер. Стайлз тихонько рассмеялся, и это было последнее, что слышал Хейл перед тем, как в его ухе громко прозвучал гудок.

***

      Впервые за долгое время чутье не подвело Питера, и он учуял приближение Стайлза. Едва уловимый запах автомобильных сидений, Скотта и жирной дорожной еды смешивался с привычными, знакомыми ароматами, которые Питер ассоциировал со Стайлзом. Крекеры Cheez-It. Море лосьона после бритья. Лимоны. Вдыхать этот запах было словно снова очнуться от комы.       Он услышал шаги по гравию за дверью задолго до того, как раздался стук в дверь, но прежде всего уловил, как забилось в горле его сердце. Питер оцепенел, но не из-за того, что ждало его по ту сторону двери, а из-за мысли, что Стайлз мог не вернуться. Он мог бы остаться в Бейкон Хиллс навсегда, мог поддаться уговорам отца устроиться на работу в местное полицейское управление или соблазниться знакомой компанией Скотта. Но он стоял у порога Питера.       Он открыл дверь и увидел, как на лице Стайлза расцвела улыбка. Эту самую улыбку отзеркалили и губы самого Питера, который не замечал этого до тех пор, пока не заболели щеки. И вдруг он вспомнил, каково это — чувствовать. Но не боль, агонию и гнев, а противоположные эмоции на другом конце спектра. Нежданное блаженство. Облегчение. Любовь. — Ты побрился, — было первым, что сказал Стайлз. Он казался пораженным, запыхавшимся, и голос его немного хрипел, как будто он последние несколько часов распевал хиты какого-нибудь бойз-бэнда, чтобы не уснуть за рулем. — Глаз-алмаз, — сказал Питер, решив оставаться верным себе. — Мог бы принять душ после бог знает скольких часов в душной машине. — Заткнись, — без промедления произнес Стайлз. — Ты же знаешь, что пипец как скучал по мне.       Они глядели друг на друга, как давно расставшиеся возлюбленные, разлученные школьными трагедиями, что было нелепо. Прошло всего несколько недель, а не лет. Забавно, что Питер много лет прожил без Стайлза, без его острого ума, неуклюжих конечностей или бесхитростной открытости, и все же сейчас он глядел на того, кто стал якорем его рассудка.       И поэтому Питер сделал то, что казалось естественным: наклонился и прижался губами к пульсирующей точке на шее Стайлза, и в этот раз инстинкты не подвели его.       Питер услышал, как у Стайлза перехватило дыхание, почувствовал, как его пальцы сжались на его боках, а изо рта вырвался медленный выдох. Питер больше не думал, а увлеченно изучал тело Стайлза губами, чувствуя, как его кожа отвечала ему на своем собственном языке. Питер прижимался ртом к тому месту туда, где под плотью чувствовал пульсацию крови Стайлза, скользил языком по солоноватой шее, вдыхал носом его запах, и волосы щекотали ему щеки. Стайлз сделал еще один вдох, а Питер отказался отступать. — Сукин ты сын, — пробормотал Стайлз, но его руки обхватили бедра Питера и сжали крепко и страстно. — Когда я попытался поцеловать тебя... — Я был неправ, — сказал Питер. — Ты пробуждаешь во мне не худшее, ты пробуждаешь всё. Мне хочется убить тебя за все те чувства, что ты во мне вызываешь, особенно потому, что мне постоянно хочется, чтобы ты никогда не уходил. — Собираешься держать меня в заложниках? — спросил Стайлз, но у него перехватило дыхание, и пальцы отчаянно сжали бедра Питера, впиваясь в кожу ногтями, говоря за него все то, на что он не мог придумать саркастичного замечания. Что-то вроде «я тебя тоже, шизик». — Если только я не придумаю способ удержать тебя здесь по твоей собственной воле, — сказал Питер. Стайлз пихнул его в щеку, заставляя отстраниться от своей шеи, схватил его за скулу и посмотрел в глаза, словно выискивая следы лжи. Мгновенье спустя Стайлз ухмыльнулся, все признаки возможного недоверия стерлись и сменились выражением звериного голода. Питер знал этот взгляд, потому что многие годы видел его в зеркале. — Придумай, — тихо и хрипло сказал ему Стайлз. Питер до сих пор не привык к тому, каким глубоким может быть его голос, будто он обернётся, и перед ним внезапно окажется семнадцатилетний мальчишка, размахивающий конечностями и путающийся под ногами. Стайлз схватил его за загривок и сжал.       Питер поцеловал его и вложил всю свою злость, отчаяние и желание бить окна в то, как его губы терлись о податливые губы Стайлза. Если Стайлзу нужна была причина остаться, он даст ему эту причину, свой язык, руки — всё, что сможет предложить. Он прижался к нему бедрами, и Стайлз вдруг врезался в дверь, и та скрипнула под их общим весом; Питер целовал его глубже, блуждая руками по торсу. Стилински по-прежнему поджарый и стройный, каким был всегда, но теперь он давал отпор и мог взять верх, если бы захотел.       Они прильнули друг к другу, и их тела сплелись в единую кучу рук и ног. Питер вспомнил, как много лет назад думал сделать это, чтобы заткнуть болтливый рот Стайлза. Тогда Хейл ощутил бы вкус победы, когда Стайлз взвизгнул бы в его руках и оттолкнул его, но спустя годы это чувство оказалось похожим на возвращение домой, потому что Стайлз ахнул и растворился в его объятиях. В объятиях человека, который этими руками убивал, а Стайлз все равно обнимал его за шею и прижимался бедрами, медленно и с чувством потираясь о него.       Язык Стайлза высунулся в тот же момент, что и у Питера, их рты притерлись друг к другу, когда Питер углубил поцелуй, а Стайлз позволил ему взять верх. Оборотень оказался прав насчет сырных крекеров: Стайлз был на вкус как снэки и газировка. Питер пососал его нижнюю губу и прикусил нежную плоть, пока тот не стал на вкус ничем, кроме себя самого. Из-за того, что под самой кожей Стилински бурлила буря эмоций, умоляющих вырваться наружу, Питер ласкал его нежно и медленно, чтобы беспрестанно слышать его возбужденные вздохи и безудержные всхлипы. Его руки блуждали по спине Питера, сминали ткань его футболки и царапали кожу под ней. Оборотень задрал футболку Стайлза, чтобы коснуться обнаженной кожи его талии.       Именно так Питер и представлял себе поцелуй Стайлза: слишком мокро, слишком настойчиво, слишком жадно. Стайлз чересчур быстро говорил и чересчур неуклюже двигался, но его поцелуи были медленными и основательными, будто он потратил время на то, чтобы овладеть искусством медлить и растягивать удовольствие. Питер припечатал его к двери и наслаждался ощущением их прижатых друг к другу тел, от сталкивающихся грудных клеток до колена, просунутого между ног Стайлза, который завершил их поцелуй, нежно прикоснувшись губами к приоткрытому рту Питера. Перед тем, как отстраниться, Питер прикусил его нижнюю губу и, ощутив, как у Стайлза перехватило дыхание, слизнул боль языком. — Ты скучал по мне? — прошептал Стайлз с озорной усмешкой, запутывая пальцы в растрепанных волосах Питера. Стилински мучительно прижимался их обтянутыми джинсовой тканью членами, так медленно, что Питер чувствовал, как внутри него пробуждался к жизни голодный зверь. — Сам не знаю, зачем я это делал, — пробормотал Питер, обхватив запястья Стайлза, чтобы убрать их из своих волос и прижать к двери. Вот так он выглядел просто великолепно: губы опухшие, глаза прикрыты, а бедра жмутся по бедрам Питера. — Ты приводишь меня в бешенство. — Тебе это нравится, — сказал Стайлз, ничуть не смутившись, а затем наклонился и приник губами к шее Питера. Удивительно, как легко у них это получалось, как их тела подстраивались друг под друга, а их рты находили друг друга без промедления, без неловкой возни и неуверенных прикосновений, что могло бы случиться много лет назад. Питер был бы груб, а Стайлза охватило бы чувство вины, которое могло возникнуть только у разгоряченного подростка, возбужденного жутким серийным убийцей, а теперь, когда их, словно бы невидимыми нитями, связывало одиночество, все сложилось лучше, чем могло.       Стайлз пустил в ход язык, пробежался им вверх по шее Питера, устроился за ухом, чтобы прикусить и выпустить кровь, которая исчезала мгновения спустя. — На мне не оставить метку, — усмехаясь, напомнил ему Питер, и Стайлз присосался сильнее. — Я могу попытаться.       Он так сильно укусил Питера за шею, что из ключицы выступили капельки крови. Стайлз слизал их до того, как ранка успела зажить и исчезнуть. Синяк продержался всего несколько секунд, а после кожа снова стала безупречной, и Стайлз вновь принялся вылизывать ее. Их бедра двигались в такт шероховатыми толчками, которые постепенно вытягивали воздух из легких Питера. Он отпустил запястье Стайлза и приподнял его подбородок пальцем, и тогда тот облизал губы и улыбнулся. — У меня есть кровать, — счел нужным сообщить Питер. Здесь и без того уже несколько недель было жарко, но сейчас стало невыносимо, потому что Стайлз жался к нему так близко, что Питер чувствовал, как вздымаются его легкие. — Я хочу тебя на ней. — М-м, действенно, — промычал Стайлз, проведя ногой вверх по ноге Питера. Дразнит. — Но, думаю, слишком просто. Я предпочитаю изысканные ухаживания грязным подкатам.       Питер зарычал и подхватил его на руки, закинул его ноги себе на бедра и понес к своему помятому матрасу. Стайлз смеялся, пытаясь вырваться из рук Питера, когда тот взял его за задницу, поэтому Питер бросил его прямо на покрывало и навис над ним. Питер никогда раньше не смеялся во время секса, даже не думал об этом, но радостный хохот Стайлза лишь больше подстегивал его эрекцию. Он даже не понял, как возбудился, просто внезапно во всем теле стало жарко, когда Стайлз прижался к нему. Питер скользнул вверх по ногам Стайлза, чтобы закатать его футболку к груди.       Пока Питер задирал футболку, Стайлз внимательно наблюдал за ним, обнимая за плечи, а потом провел языком по уху Питера, остановился и прошептал: «Мне больше нравится сверху», — и внезапно толкнул Питера на спину, стянул футболку через голову и бросил в куда-то вглубь скромной спаленки Питера. На его коленях сидел нахальный мальчишка, который терся их членами друг о друга, пока сам Питер сжимал его ягодицы и наблюдал за тем, как чужие глаза бегали по его чересчур одетому телу. — Хочу тебе отсосать, — сказал ему Стайлз с хитрой мимолетной усмешкой на лице, и Питер схватил его за шлевки джинсов, чтобы притянуть к своей груди и до одури зацеловать. Было слишком много одежды, слишком много ткани, нагревавшей всю комнату. Питер начал стягивать с себя футболку, когда вдруг Стайлз лихорадочно вцепился пальцами в ее подол и чуть ли не сорвал ее с его шеи. — Давай, — пробормотал Питер, и внезапно Стайлз стал таким же нетерпеливым, как и он сам. Их тела дрожали, практически тряслись, когда сомкнулись их губы, а Питер переплел свой язык с чужим, проведя своими тупыми ногтями вверх и вниз по обнаженной груди Стайлза. Он уже не был таким тощим, как раньше, оброс мышцами во всех нужных местах; Питер поддался желанию приподняться и до красноты укусить его кожу, отчего Стайлз издал стон. Он быстро реагировал и легко заводился. Питер надеялся, что Стайлзу не понадобится ингалятор, потому что он собирался провести остаток вечера, заставляя его пыхтеть и задыхаться.       Мгновение спустя Стайлз оттолкнул его горячими пальцами, чтобы сосредоточиться на текущей задаче: снять наконец с Питера брюки. Питер почувствовал, как возбудился еще сильнее от того, что Стайлз взял над ним контроль. Он уже совсем не тот, кем был в школе. Его ловкие пальцы были приятным сюрпризом, они стянули джинсы Питера до колен и скрылись в его боксерах, обхватывая член и поглаживая. Идеально. Стайлз своими теплыми и мягкими пальцами ласкал член именно так, как было нужно, поэтому Питер не выдержал и выгнулся в спине. — Ты обещал, — пробормотал Питер, толкнувшись бедрами навстречу рукам Стайлза, — свой рот.       Стайлз закатил глаза и стащил с Питера нижнее белье. Теперь оборотень оказался одной сплошной разгоряченной плотью. Он доверял ему, он доверял Стайлзу прикасаться к себе и подобраться так близко, чтобы причинить боль, но схватил Стайлза за взъерошенные волосы, просто чтобы тот точно об этом знал. Стайлз посмотрел на него, ухмыльнулся и уткнулся носом в линию его тазовых костей. — Какой ты нетерпеливый, — пробормотал он, оставляя на коже бедра след влажных поцелуев, ведущих до самого члена, и именно тогда он взял член Питера в рот, прижал язык плашмя к нижней части ствола, и мир задрожал.       «Его рот для этого создан», — подумал Питер, и вряд ли он был единственным, кто это знал. Наверное, поэтому-то Стайлз так в этом хорош, ловко и мастерски орудует языком, как будто у него было время попрактиковаться в использовании рта для чего-то, кроме шуток и подколок. Стайлз поймал взгляд Питера, сидя меж его ног, и Хейл почти уверен, что тот ухмыльнулся бы, если бы рот не был занят членом. Питер провёл большим пальцем по его щеке и толкнулся в жар. Стайлз поперхнулся и принялся сосать ещё усерднее, стремясь доставить удовольствие и сокрушить Питера. Его руки не оставались на месте, они блуждали по чужим ногам, сжимали бедра и спускались ниже; на эти мягкие, обезоруживающие прикосновения тело Питера отзывалось всё равно, и он это чувствовал.       Питер смотрел, как его член исчезает во рту у Стайлза, смотрел, как тот ритмично выходит и входит снова, и его пальцы то и дело поглаживали шею Стайлза, а ноги дрожали. Он не знал, заслуживал ли он этого, не была ли это очередная замаскированная кара за прошлое, или же время от времени жизнь всё-таки подбрасывала ему подачки, например, Стайлз, стоящего на коленях между его ног и проводящего языком вдоль члена. Что бы это ни было, Питер не жаловался. — Стой, — пробормотал Питер, обхватив челюсть Стайлза. — Хочу тебя трахнуть.       Стайлз позволил члену выскользнуть изо рта, напоследок оставив липкий поцелуй на головке, слизнул собравшийся там предэякулят и тихо хмыкнул. — Я на первом свидании не даю, — невозмутимо произнёс он, но уже расстёгивал свои штаны и стягивал их с лодыжек, чтобы оседлать бёдра Питера. Обнажённым он выглядел ещё соблазнительнее; беззастенчивый и чувственный, он отдавался Питеру целиком от клочка волос на груди, который постепенно редел и превращался в дорожку, ведущую вниз по животу к лобку, до мягкой кожи его бёдер. — Можно? — спросил Питер, приподняв бровь. Раньше он бы и не спросил, просто перевернул бы Стайлза и водил бы членом между его ягодиц, пока тот не стал бы умолять, но в глазах Стайлза теперь было что-то такое темное, что подсказывало, что он все равно ответит «да». — А ты как думаешь, придурок? — пробормотал Стайлз, скользя их обнажёнными членами друг о друга. Член Питера всё ещё был влажным от языка Стайлза, а внутри всё кипело и лихорадило при виде ерзающего на нем Стайлза, готового быть оттраханным до беспамятства. — Грязный же у тебя рот, — ухмыльнулся Питер, выгибаясь дугой, чтобы засунуть язык в рот Стайлза, одновременно обхватив ладонью его поясницу. Изгибы его спины были невыразимо нежны, Питер спустился рукой вниз, проводя по ягодицам, когда вдруг Стайлз потянулся назад и схватил его за запястье. — Ещё какой, — произнес он сквозь поцелуй и поднес руку к губам, чтобы облизать два пальца. Питер исследовал его рот до тех пор, пока пальцы не заблестели от слюны, вытащил их изо рта Стайлза и заменил своим языком, а мокрыми пальцами стал потирать дырочку Стайлза. Мышца сжималась и пульсировала под его касаниями — тугая и нервная, — а Питер прислушивался к тому, как ускорялось сердцебиение Стайлза. От него пахло сексом, пылкостью и необузданной страстью. Питер ввел пальцы одним ловким толчком, чтобы услышать, как чужое сердце пропускает удар.       Их поцелуй стал небрежным. Питер вынимал и снова вводил пальцы, рот Стайлза дрожал у его губ, а оборотень ускорял темп своих безжалостных движений. Ему нравилось видеть Стайлза таким — он уже знал, что это станет зависимостью, с которой он не сможет завязать, — и он продолжал плавно толкаться пальцами, любуясь трепещущими веками закрытых глаз Стайлза, пока тот не толкнул его на кровать и не освободил руку. — Боже, как ты нетерпелив, — простонал Питер, когда Стайлз устроился прямо над его членом, упираясь ладонями в его грудь и медленно опускаясь вниз. Он не стал тянуть время — не тогда, когда оба уже сходили с ума от желания. Когда Стайлз насаживался на член, Питер сжимал его волосы в кулаке. — Я не позволю тебе уйти. — Разве я смогу? — прохрипел Стайлз; его голос уже дрожал и ломался, когда он скакал на члене Питера. — Ты явно слишком сильно меня любишь.       Стайлз ухмыльнулся, а Питер бросил на него злой взгляд, запустив руки в его волосы и потянув за пряди так сильно, что Стайлз заскулил и задвигался быстрее, вверх-вниз, а Питер стал толкаться навстречу. Они задали ритм, подобный отрепетированной симфонии, их тела двигались в такт скользкими, влажными, мерными толчками, словно раскачивающиеся океанские волны. Питер закрыл глаза, крепко держа Стайлза за волосы, и полностью растворился в нём: в звуках Стайлза, в его запахе, в том, как Стайлз раскачивался туда-сюда. За сомкнутыми веками Питер снова оказался в океане: мир мерно качался из стороны в сторону. Волна накрыла, и Питер рванулся вверх в тот самый момент, когда Стайлз опустился вниз, и это ощущение было похоже на глоток воздуха.       Его пальцы нашли член Стайлза и принялись ласкать его, выжимая из горла стоны и жадные вздохи. Если бы десять лет назад кто-то сказал ему, что он будет сидеть в душном, пропахшем потом домишке, а Стайлз будет скакать на его члене, словно бы создан именно для этого, Питер закатил бы глаза. Сейчас, спустя годы, он вновь чувствовал то же самое желание закатить глаза, только теперь другие инстинкты брали верх: желание рычать, требуя ещё, и шептать Стайлзу, какой он нереальный.       Когда он кончил, Стайлз как раз опускался до конца, и это, похоже, было то, чего он ждал несколько месяцев. Освобождение — освобождение от реальности, жизни и собственных мыслей, — и все это сделал с ним Стайлз. Он развернул его жизнь на сто восемьдесят градусов, забросил на облака, а Питер свесил оттуда ножки и глядел, как пред ним разыгрывается его жизнь, не контролируемая теперь ничем. Они изменились, он изменился. Питер вырос и превратился в того, кем, как ему казалось, ему никогда не стать. Облегчение поразило его словно молния.       Стайлз кончил ему на живот — липко и тепло, — и Питеру было всё равно. Он гладил член Стайлза и его волосы, пока тот дрожал от оргазма, и любовался его исказившимся от удовольствия лицом с открытым в беззвучном стоне ртом. Питер поцеловал его прямо во время оргазма, притянул вниз и настойчиво прижался губами, пока Стайлз не ответил на поцелуй, расплывшись от ленивого соприкосновения их языков. Каждое движение между ними было похоже на лето — теплое, всепоглощающее и невыносимо сонное. — Я липк... — пробормотал Стайлз ему в губы, ерзая, а Питер кивнул и целовал его еще минут двадцать.       Они вынырнули, только чтобы вдохнуть. Стайлз, сонный, лежал у него на груди, пока Питер уговорил его подняться. Они стянули простыню с матраса и повалились обратно. Не было ничего, кроме подушки и колючего покрывала, пружины матраса жалобно скрипели под их весом. Стайлзу, похоже, было всё равно на жару и колючую подушку, он просто свернулся калачиком на животе Питера и накрылся покрывалом.       Лунный свет пробивался сквозь окно и падал прямо на плечи Стайлза, на его нежную молочно-белую в этом сиянии кожу. Питер ощутил невероятный покой. Жгучая боль, огонь, подбирающийся к рукам и душащий горло, исчезли, сменившись сладкой истомой. — Я тоже скучал по тебе, — пробормотал Стайлз в его ключицу. Питер почувствовал на своей шее, как растягивается его улыбка, а после там оставили нежный поцелуй. — Не знаю почему.       Звучало знакомо. Та же самая непонятная мысль, которую Питер несколько недель крутил в своей голове как заезженную пластинку.       Он уткнулся носом в мягкие каштановые волосы на макушке Стайлза, вдохнул аромат его кондиционера. В кои-то веки он рад быть частью этой неразберихи.

***

      Когда Питер проснулся на крохотной кровати со Стайлзом, уткнувшимся в него носом, воздух был прохладным, а влажный туман сменился безветренной свежестью. Питеру наконец-то удалось выпустить перегретый воздух из легких. Холодные пальцы ног Стайлза касались лодыжек Питера, а утренний воздух слегка покусывал его за нос, но ему все равно было тепло даже под тонким покрывалом. Было даже слишком жарко, слишком тяжело, аж не сдвинуться, потому что Стайлз устроился у него на плече.       Стайлз в его руках был податлив, как еще не засохший лист; его мышцы, пока он спал в объятиях Питера, размякли. Половина ноги Питера свисала с кровати, которая была слишком мала, чтобы уместить двух человек, один из которых счел необходимым занять большую часть постели своими долговязыми конечностями. Питер подумал, что ему, наверное, придется сделать ремонт. Повесить картину. Купить матрас побольше. Поставить тостер. — Ты знал, — проворчал Стайлз ему в плечо две минуты спустя, возвращаясь к жизни. Он был весь мягкий, будто не планировал напрягаться только потому, что проснулся в объятиях Питера, — что ты храпишь, как тварь? Блять. Холодно. — Наконец-то, — согласился Питер. Стайлз смирится с храпом.       Они лежали в этой прохладе, а потом Стайлз навалился на него сверху, обхватив руками его грудь и очерчивая линии ключиц. Он выглядел сонным, будто мог бы проспать еще два часа, если только Питер, поднявшись, не нарушит его покой. Питер этого делать не собирался. Он не будет пялиться в окно, злобно глядя на утренних бегунов, и не будет бесконечно бродить по лесу за домом, упиваясь своими печалями. Он останется в постели на весь день, пока Стайлз не замерзнет от холодного воздуха и не потрудится одеться. — Это какое-то безумие, да? — с улыбкой спросил Стайлз, дотрагиваясь большим пальцем до ноющих следов на шее. Питер тоже потёр их, подумав, не наклониться ли и не сделать их темнее, чтобы Стайлз потом ныл про засосы. — Слишком для этого пиздецки скучного городка.       Эта часть точно пошла прахом. Это будет уже не та крошечная деревенька со старомодным боулингом и унылым океанариумом, до которого не добирается люд, не тот крошечный домик посреди леса, за стенами которого укрылся бывший серийный убийца. — Ты не создан для скуки, — беззаботно сказал ему Питер, и Стайлз не стал спорить. Он сел и вслепую нашарил на полу свои брюки. Питер нахмурился. — Куда собрался? — Купить тебе нормальное одеяло, — ответил Стайлз, натягивая футболку через голову. — Если только ты не хочешь, чтоб я сегодня замерз.       Питер смотрел, как он сползает с кровати и застегивает брюки, и подумал: нет, не хочет. И, если Стайлз захочет остаться здесь этой ночью, и следующей ночью, и ночью после, он не будет возражать.

***

      Две недели спустя Питер проснулся от того, что Стайлз ласкал его член через белье, уткнувшись носом ему в шею, и от непрекращающейся трели входящих сообщений. — Ты ответишь? — пробормотал Стайлз ему в ухо, лениво водя рукой кругами по его привставшему члену сквозь тонкую ткань боксеров.       Через несколько секунд Питер проснулся, а член в трусах дернулся. Телефон снова пискнул, и Питер чуть ли не сбил его с тумбочки, пытаясь заткнуть.       На экране ярко мерцало сообщение от Дерека. В нем не было ни заглавных букв, ни знаков препинания, и Дерек явно был настроен серьезно. Дерек: я когда-нибудь увижу свою машину или ты больше не вернешься домой       Питер усмехнулся, Стайлз уткнулся подбородком ему в плечо и осыпал медленными поцелуями шею. Это было в разы интереснее, чем любой разговор, который Дерек мог бы начать, так что Питер был краток. Питер: нет. Питер: лох.       Он уже был дома.