Любовь выходила боком

Он приходил, и это вгоняло Олега в чувства. Странные, дикие. Ненависть. Он клялся себе, что простил, но когда любовник, Павел, врывался вновь и вновь, с глазами красными, и рыдал в его креслах и принимал дрожащими руками чай из его рук… — Почему вы так сдержаны, Олег Александрович? — спрашивал тот, прихлебывая, рот вытирая обратной стороной ладони, лицо вытирая. — Вы едва ли любили ее меньше моего. Олег изогнул бровь. — Едва ли. Но я не могу впадать в ваши чувства. У меня есть дочь. — Я умираю, Олег Александрович. Я не могу жить без нее. Почему она сделала это, почему я не помешал? Его жена не в силах сделать выбор между ними бросилась из окна отеля. Спиной вниз, лицом к ним, в полном сознании и будто даже махнула рукой, а потом слетела. В миллисекунду. Они оба были там. Олег, на четвереньках (они дрались? Да, кажется), смотрел, как ее любовник вылетел на балкон, почти переваливаясь через перила, крича, а потом понесся прочь из комнаты с ревом. К ней, к лифту. Ее любимый и тогда не подумал звонить в Скорую. Олегу пришлось деревянными пальцами. Даже в больницу тот не поехал, даже к ней не подошёл, просто стоял, прислоненный к подъезду, пока она лежала там среди обомлевшей толпы. Олег не думал, что такая толпа может держать такое молчание. — Займитесь делом, — жёстко повелел Олег. — Это лучшее лекарство. Когда у вас будет, чем жить, вы сможете жить. Военный, уважаемый в определенных кругах, Павел плакался в рубашку оскорбленного им рогоносца и ну должен был сознавать себя жалким. Павел цеплялся. — Вы пили? — в отвращении морщился Олег и отдергивал руку, но любовник ухватил, поцеловал запястье, и оба замерли, пока черные глаза в опьяненном горе смотрели вверх, а холодные серые в непонимании вниз. Муж отворачивал голову. Некомфортно перегибал плечами, весь натянут. — Вам лучше уйти. Павел нахмурил лоб, заморгал. Олег весь подобрался — в новых движениях любовника проявлялось и что-то от… Словом, будто он только вернулся с поножовщины. — Что? — сказал тот. Не понимал он, что ли! — Уйдите. Сейчас! — Я не могу больше приходить к вам? — уточнил тот как дурак. — Не можете! — взорвался Олег. — И никогда не могли. Она из-за вас умерла, черт бы вас побрал! Да как вы вообще смели приходить сюда? Он проговорил куда больше, чем изначально планировал, и все с остервенением тер руку, отворачиваясь, чтоб не на виду, один в своем стыде. Откусить бы ее, эту руку, легче теперь. Любовник с таким выражением посмотрел, когда Олег отворял дверь, что Олег мгновенно захлопнул ее, не пустил, боясь до дрожи нового суицида на своей совести. Завел обратно, а тот послушен, уже в своих мечтах казнил себя, переламывал, где в какой момент был не прав, не остановил, не сделал, трясся весь, не держался, на пол садился, ложился и хотел бы встать, несолидно, но обратно сворачивался. Сам от себя страдал. Олег достал дорогой коньяк с надеждой, что это усыпит, разморит. Лишь бы энергию нездоровую сбить, чтоб не думал. Не думал главное ни о чем и не ходил никуда! Лицо Павла слезами измазано, с мольбой ранимо смотрел, принял стакан (для рюмки времени нет) и глодал, как ребенок воду. — Не прогоняйте, — просил хрипло, когда Олег его на диван клал, одеялом накрывал. Олег ему на плечо оперся, другую руку в бок. Обе ходили ходуном, не выдерживали. Олег выдохнул тяжко, и по лицу его затекли слезы. По ней, по ней слезы. Только тихо, чтобы его не будить.