Из архива

Вернувшись домой, Хонджун сразу понял, что сегодня всё будет иначе. Блеск любимых глаз был слишком ярким, в мягкой улыбке красиво очерченных губ точно пряталась какая-то тайна. Почти обещание чего-то особенного. Одного приветственого поцелуя было достаточно, чтобы почувствовать дрожь нетерпения в любимом теле, и от того, с каким ожиданием горели коньячные глаза Хонджун уже знал, что сделает всё,  что предложит ему Уён. Он покорно шёл за ним, ведомый лишь изящной рукой и полуулыбкой — в квартире царил приглушённый полумрак, который лишь сильнее усиливал сладость этого немого предвкушения, что так отчётливо ощущалось в воздухе. Ужин, совместный душ — всё это словно происходило не с ним. Не он благодарил за вкусную еду. Не он заворожённо следил за тем, как позолоченные в неясном свете  капли рисуют прозрачные дорожки на бесконечно-любимом человеке. Не он рассеянно прижимал к себе разгорячённое от пара и осторожных ласк гибкое тело, раз за разом почти обжигаясь о полухмельной взгляд, в котором давно уже прятался самый настоящий ад. Хонджун не выцеловывал неуловимо-сладкую кожу, вызывая невольные стоны, пополам с просьбами подождать ещё немного. Он только раз за разом умирал и возрождался вновь, чувствуя столь хмельную тесноту вокруг собственных пальцев и вновь рассыпаясь на части от этого предвкушения. И лишь оказавшись на пороге их спальни он понял,  что именно так сильно взбудоражило его мальчика. Уён порой любил устраивать разнообразные фантазии,  от которых кровь в жилах точно горела — Хонджун же никогда не находил в себе силы отказывать ему хоть в малейшем капризе. Впрочем,  как и сегодня. — Ты ведь вроде на журналистику шёл, а не на операторское дело? — Хонджун поворачивается к замершему рядом парню, хитро прищуривась, от чего совершенно становится похожим на лукавого лиса. Уён в ответ смотрит не менее заговорчески, прижимаясь всё ещё слегка влажным нагим телом к чужому,  наслаждаясь близостью,  которой он всё никак не может насытиться вдоволь. — Это для общего развития,  — голос точно самая сладкая патока. Вязкий, будто тягучий. Хонджун готов его слушать бесконечно долго и в любых вариациях: от сонного бормотания о том, что «ещё пять минуточек», и до сорванного стона с невнятной просьбой входить глубже. — И ты уверен, что хочешь, чтобы у нас дома была подобная запись? — Я буду пересматривать её в очередной раз,  когда ты уедешь по работе, — Уён шепчет уже в самые губы, и Хонджун совершенно отчётливо чувствует,  как внутренний ток словно перемыкает. От влажного ли тепла на чувствительной коже? От мысли ли о том, как обнажённый Уён совершенно один лежит среди развороченных простыней, лаская себя и смотря видео о том, как они… Горло пересыхает мгновенно, и Хонджун целует партнёра так, точно это способно восполнить внезапную жажду — страстно, глубоко, безотчётно сминая мягкие податливые губы своими и получая ничуть не меньше. Уён отвечает старательно, но в противовес мягко оплетая напряжённую шею своими руками, принимясь осторожно пропускать сквозь пальцы ещё сырые от воды пряди. Шаг. Ещё два. Хонджун знает, что от двери до кровати нужно пройти всего ничего. Знает, что камера наверняка установлена так, что они уже видны в кадре — Уён слишком перфекционист, чтобы допустить хоть малейший промах в том, что задумал. Не стоило даже сомневаться, что это видео захочется пересматривать не только Уёну. Хонджун ненадолго разрывает поцелуй,  опускаясь на доверчиво откинутую в попытке вдохнуть шею. Он выцеловывает каждый её сантиметр, опускаясь на ключицы и помогая партнёру удобно лечь на кровать. Простыни чёрные,  от чего покрытое испариной тело кажется почти нереальным — Хонджун готов поклясться, что ничего прекраснее мир ещё не придумал. Он вновь целует Уёна,  на этот раз нежно,  влажно посасывая уже наверняка саднящие губы — в душе они успели поцеловать друг друга не раз и не два. Собственные руки уже совершенно безотчётно блуждают по столь доверчиво открытому телу, то дразня наверняка уже чувствительные соски, то опускаясь ещё ниже, но не прикасаясь как следует, а лишь невесомо проходясь над жаждущей прикосновений кожей. Уен не остаётся в долгу. Он мстительно прикусывает насмешливые губы,  но смотрит уже совершенно пьяно, почти просяще. Хонджун целует уголки блестящих глаз, чтобы в следующий момент пройтись языком по подрагивающей коже на груди, с причмокиванием посасывая тёмные бусинки уже совершенно затвердевших сосков, от чего по комнате разносится первый несдержанный и громкий стон — не наигранный и показушный, Хонджун знает наверняка, ведь слышал подобное уже десятки раз. Он спускается ещё ниже, вновь чувствуя в волосах немного неуверенную хватку — Уён до сих пор боится причинить боль, сколько бы раз старший не уверял его, что готов исполнить любую его прихоть. Поцелуи расцветают уже на аккуратном подтянутом животе, всё увереннее приближаясь к слишком чувствительной сейчас зоне. Кожа над самым пахом нежная, и каждое прикосновение к ней сейчас кажется Уёну чем-то сродни микро-взрыву. Он всегда был слишком чувствительным, но Хонджун словно будил в нём ещё миллиарды нервных окончаний, которые лишь сильнее давали почувствовать каждое прикосновение, каждый поцелуй и колебание воздуха, вызванное невольным вздохом. Уёну кажется,  что он в очередной раз сходит с ума — с Хонджуном всегда так. Каждое касание или взгляд  — верная дорога к окончательному безумию. Где-то на краю сознания ещё хлипко держится мысль о собственной затее — он расфокусированным взглядом обводит комнату, пытаясь вспомнить, что же так навязчиво крутится в голове. Матовый блеск чёрного корпуса почти теряется в полумраке, но едва заметное мигание напоминает затуманенному мозгу: «ведётся съёмка». «Точно… камера», — мысль словно чужая мелькает в голове, но практически тут же теряется,  стоит Хонджуну, наконец, влажно провести языком по собственной ладони,  чтобы сомкнуть пальцы вокруг давно уже возбуженной плоти. Уён безотчётно прогибается в спине, невольно пытаясь усилить этот контакт, но знает, что умолять нет никакого смысла  — Хонджун сделает всё необходимое, и нет нужды подгонять неизбежное. Ощущение незримого взгляда кажется почти осязаемым. Уён вновь косится сначала то на бликующую в приглушённом свете линзу, то на человека перед собой — Хонджун, не удержавшись, оставляет первый засос на полупрозрачной коже бедра, срывая очередной стон. Уён чувствует азарт от того, что их любовь будет запечатлена, чувствует возбуждение от прикосновений дорогого ему человека, чувствует жар родного тела так близко… И ему кажется, что ещё секунда — и он просто утонет во всём этом,  растворится в этих чувствах, не выдержав давно пробившей все показатели температуре. Хонджун внимательно следит из-под полуопущенных ресниц за тем, как взгляды парня то и дело возвращаются к стоящему невдалике штативу — он не ревнует партнёра к его затее, ведь и сам чувствует, как неожиданно остро воспринимается теперь каждое прикосновение, и оттого хочется приносить ещё больше удовольствия, вызывать всё новые и новые стоны. Он давно уже научился читать это тело. Давно уже изучил его самые сокровенные тайны и столь отчаянно оберегаемые секреты. Влюбиться в Уёна было удивительно легко, понять его — величайшее счастье, которое только могло случиться. Хонджун уже не считает, сколько раз признавался этому человеку в своих чувствах, не знает, сколько уже поцелуев оставил на бархатной коже, но ему всё ещё кажется, что этого бесконечно мало. Уён заслуживает куда больше. Больше комплиментов.  Больше счастья и любви. Больше наслаждения, которое Хонджун никогда не устанет дарить ему.  Собственное имя сладко щекочет слух, когда он сначала почти невесомо целует влажную головку,  чтобы потом опуститься поцелуями до самого основания, прежде чем заглотить член наполовину, чувствуя как под губами почти горит нежная кожа и помогая себе рукой. Слова Уёна уже кажутся совершенно неразбочивыми, но смысл их и так понятен. Хонджун едва ли успевает сделать несколько движений,  прежде чем Уён всё же остраняет его, так и не дав довести себя до края. Его голос почти сбивается на всхлипы, когда он просит наконец войти в него. Уен говорит это отчётливо и хрипло,  чтобы на записи было наверняка слышно этот просящий приказ. Хонджун слишком зависим от этого человека,  чтобы даже просто допустить мысль о том, чтобы не исполнить просьбу в этот же момент. Он вновь нависает над разгорячённым телом, с улыбкой наблюдая, как красивые ноги оплетают его талию. Младший вновь притягивает его для поцелуя, уже совершенно безумного и почти граничащего с укусом. Ему лишь и остаётся, что отвечать невпопад, теряя реальность и, наконец, проникая в податливое  тело. Смазки, которую он использовал ещё в ванной оказывается более чем достаточно, чтобы не приносить им обоим дискомфорта, а потому первый толчок вызывает лишь приятную дрожь на кончиках пальцев и ощущение того, что мир сейчас целиком и полностью принадлежит только им двоим. Движения сначала неспешны и будто ленивы. Уен привычно переплетает пальцы правой руки с чужими, а другой сжимает напряжённое плечо. Ощущение заполненности сейчас перекрывает все прочие, даря то дурманящее наслаждение, от которого мысли, и без того беспорядочные, окончательно обращаются бессвязными стонами. Постепенно темп рассыпается, пускается бессвязным стаккато, звуча то высоко, то волнующе низко.  Ни один из них не следил за этим, отдавая партнёру всего себя и получая в ответ ни на грамм меньше. Единый сладкий стон в унисон — священная клятва, которая обновляется из раза в раз, в момент,  когда рассыпается реальность, а взгляды замирают. Им ещё понадобится немало времени, чтобы привести дыхание в норму и, наконец, суметь оторвать свои губы от чужих. А ещё вспомнить о том, что запись всё ещё идёт, что впрочем не страшно — возможно зрелище того, как нежно они смотрят друг на друга после, и уступает по страсти прежним изощрённым ласкам, но это не менее важно. А может и вовсе — главное достояние их небольшого теперь архива.