О драконьей верности

      Вадим возвращается в особняк Алтана с тяжёлой головой. Он не жаловался на свою работу, и частенько у него выдавались большие промежутки времени на то, чтобы пинать хуи, читать и всячески развлекаться. Но в другие дни дел оказывалось чертовски много на единицу времени, и это загружало тело и разум, и к ночи Вадим был уже обессилен и ленив. Сегодня как раз такой день, и Вадим надеется, пересекая длинный двор по щебёнке, что усталость не помешает досугу. Всё же это было традицией, и неплохо бы предупреждать заранее об изменении планов, а не оставлять Алтана разочарованным.       Вадим поднимается в оранжерею, где и ждёт Алтан. В его руках садовые ножницы и несколько мелких сухих веток, он в лёгкой домашней одежде, косы взлохмачены долгим днём. Алтан тоже выглядит уставшим. Он оборачивается на звук с самым суровым выражением, но смягчается, увидев Вадима. Кивает на кресло — их место для бесед; на столике рядом уже стоит бутылка вина и два пухлых бокала.       Вадим падает в кресло и отдаётся его странной мягкости — как сидеть в огромном зефире. Он не собирается даже ухаживать за Алтаном сегодня и вскрывать вино. Алтан видит это, выбрасывает веточки в урну и садится рядом, на своё королевское кресло размером почти с софу, поджав ноги. Он лениво расправляется с бутылкой и разливает по бокалам. В качестве странного исключения сегодня белое вино, более лёгкое, менее пьянящее — идеальный вариант для расслабления.       — Ну, — говорит Алтан, смакуя аромат, — как прошло?       — Нормально, — Вадиму лень даже тянуться за своим бокалом. Кажется, что всё-таки это была дурацкая идея — приехать сюда сегодня, когда он совсем не алё: нужно было отправиться спать и написать подробности в сообщении, и неловко извиниться через шутку. Но теперь уже нельзя сдавать назад, и Вадим собирает остатки сил, чтобы поддержать деловой разговор. — Не думаю, что они точат на тебя зубы — там всего парочка телохранителей и автоматизированная система охраны чёрт знает какого года — такие взломать вообще не составит труда. Даже если они попытаются угрожать — мы прижмём их раньше. Тебе не о чем волноваться.       Алтан удовлетворённо кивает и делает первый глоток, прикрывает глаза, пытается расслабиться, но его тело напряжено, как обычно. Словно скульптура из любого знаменитого музея — мышцы твёрдые, вид неприступный и притягательный. Вадим понимает это напряжение, он и сам его чувствует. Присев, он ощущает, как растекается по телу усталость: как сначала наливаются тяжестью стопы и икры, как тянет в пояснице, и как мерзко ощущается тело в целом. Вадим берёт свой бокал и тоже отпивает. Белое вино, как горячая вода, опускается в желудок и пока не приносит облегчения, но после случится.       — Как твой день? — Вадим говорит. Алтан открывает один глаз и оценивающе примеряется: стоит ли рассказывать в подробностях. Пока он держит в руке бокал вина, сидя в лёгкой пижаме, его не задевает ни нарушение так важной в обычной жизни субординации, ни острая лексика — да почти ничего не вызывает у Алтана сопротивления. Он легко принимает даже шуточки на свой счёт, потому что в кои-то веки не выполняет руководительские обязанности, а просто развлекается — от своего имени, а не от имени целого, прости господи, рода, его компании, его наследника.       — Заебался, — говорит он в итоге. Ёмко и чётко, как Вадим любит, и как Алтан редко позволяет себе. — Эти люди сводят меня с ума. Не могу понять, тупые они или просто не уважают моё время. Уточните то, расскажите это… Могли бы запросить у моего секретаря, но нет — всё десять раз повтори, и не исказись в лице, и выгляди дружелюбным. Большую часть времени хочется просто вломить кому-нибудь, сесть в машину и уехать в какой-нибудь коттедж на отшибе. Может, это знак, и пора бы разрешить себе отпуск…       — Ты слишком стараешься, — замечает Вадим ровным тоном. Не осуждает, просто констатирует. Алтан только пожимает плечами, в нём читается: «Разве я могу иначе?»       Они допивают первый бокал, и Вадим разливает по второму. Он перекатывает жидкость, пока ищет, что весёлого произошло за неделю — они затем и встречаются здесь с вином, чтобы делиться забавными случаями и всякими байками, пошутить о невозможном развитии будущего и, в конце концов, слить стресс. Долго ничего не приходит в голову, и Вадим просто достаёт телефон и листает все подряд ленты и переписки. Наконец, находит странного вида мем с котиком и поворачивает экран к Алтану. Алтан, нехотя, приближается и какое-то время рассматривает картинку, его лицо вообще не меняется, но он заключает:       — Забавно.       И возвращается в исходное положение. Пьёт ещё немного вина, тяжело выдыхает.       Первый шаг к расслаблению.       — Не понимаю мем про рыбов, — говорит он, и Вадим усмехается.        — Не нужно его понимать. Тебе либо смешно, либо нет.       Алтан закатывает глаза.       — Но я не понимаю, почему это смешно.       — Потому что ты не продаёшь рыбов. И даже не показываешь.       — Некрасиво, — утрирует Алтан.        — Мне тоже не нравится, — Вадим с чувством усмехается. Алтан усмехается в ответ.       Второй шаг к расслаблению.       Вадим думает ещё какое-то время, но быстро сдаётся. Не то, чтобы не происходило ничего интересного, Вадим даже помнит, как смеялся на этой неделе в очереди в магазине, но в упор не помнит повода. Воспоминания дней дальше сегодняшнего в тяжёлом тумане.       — Унылая неделя, — Вадим подытоживает.       — И не говори, — Алтан кивает. — Такая пустота в голове, а завтра нужно быть огурцом.       Он тяжело вздыхает и в два глотка допивает вино, долго смотрит на бутылку, и в итоге наливает ещё по бокалу. Посидев ещё полминуты в раздумьях, он поднимается на ноги, роется в тумбочке и вытаскивает потрёпанную пачку карт. Он кидает их Вадиму, не затрудняя себя объяснениями, они и не нужны. Раз они не могут развлечь друг друга разговорами (так уж сегодня сложилось), то могут сыграть пару партий в дурака и разойтись по кроваткам. Это тоже рабочий вариант. Скучная взрослая жизнь.       Вадим легко тасует карты, быстро раздаёт, и они играют кон за коном, опрокидывая бокал за бокалом, пока не начинают зевать. Алтан ведёт на две победы, но Вадиму всё равно. Пока его мозг занят простыми стратегическими задачами, он чувствует, как отступает былая усталость, как голова освобождается от приземлённых и чисто рабочих проблем. Он посматривает украдкой на Алтана, а тот выглядит совсем уже ватным — словно скоро уляжется на своём кресле-софе и уснёт прямо здесь. Сократив разрыв в счёте до одной победы в пользу Алтана, Вадим поднимается на ноги, с удивлением замечая, что первая бутылка пустая стоит у его кресла, а вторая, наполовину пустая, блестит на столе рядом с картами.       — Пора бы расходиться, — говорит он с усмешкой, — завтра на работу.       Алтан улыбается с кресла и потягивается, широко зевая. Потом подтверждает:       — Да уж.       Он поднимается с видимым усилием, его разморённое тело едва держится в вертикальном положении, и Вадим подначивает:       — Как ещё я могу помочь тебе отдохнуть?       Вадим думает даже повести бровями, сведя предложение просто в пошлую шутку, если Алтан отреагирует на неё сурово, но Алтан словно задумывается и в два быстрых шага оказывается совсем рядом.       — У меня есть идея… — он говорит, протягивает руку и уточняет. — Ты разрешишь?       Вадим пожимает плечами и утвердительно мычит. Алтан запускает руки Вадиму за спину и соединяет там, прислоняется виском к ключице Вадима и важным тоном говорит:       — Точно так, как думал.       Вадим по первости теряется и не знает, куда деть руки.       — Ты, — говорит, — в порядке?       Алтан смазанно кивает.       — Да, уютно и хорошо.       Голос у Алтана мягкий, и порозовевшие щёки не выглядят следствием алкоголя, и он перебирает пальцами за спиной Вадима — не так, чтобы нарочно коснуться его кожи, а просто чтобы занять руки. Вадим толкует всё это, как разрешение, и тоже обнимает Алтана, накрывая его плечи, прикрывая спину почти целиком. Алтан тёплый, его тело теперь расслабленно и податливо, и Вадим вынужден признать, что да — хорошо и уютно.        Они стоят так какое-то время, а потом Алтан говорит:       — Раньше я всё искал людей, чтобы обниматься. Ну, не буквально, но это было моим критерием: если объятие неприятно, то всё тут не так. И раньше, с другими людьми, я всегда чувствовал себя незащищённым, хотя поводов для этого почти не было, что за ирония… — Он выжидает долгую паузу, очевидно, раздумывает, нужно ли это озвучить, но всё же решается. — Сейчас я чувствую себя в безопасности. Я вообще забыл, как это.       Вадим улыбается. Он укладывает подбородок на чужое плечо и тоже делится:       — Для меня это тоже наполнено смыслом. Знаешь, осознанность момента, понимание, что это не пустой момент, который вылетит из памяти через десять секунд или край — десять дней. Я понимаю, что это важно, а важных вещей в моей жизни раз-два — и обчёлся.       Ещё буквально пара секунд — и Алтан делает полшага назад, быстро расцепив руки. Вадиму приходится выпрямиться, и это ощущается неприятно, как-то не комфортно, руки снова не находят места. Но Вадим смотрит на Алтана, а Алтан смотрит на него, точно в лицо, и улыбается. Он выглядит умиротворённым и даже (рискованная мысль) счастливым. Сложно поверить, что это тот же человек, что раздаёт приказы в другое время суток, и что обычно его брови сведены, губы поджаты, мышцы, как камень. Алтан выглядит приятно, чертовски привлекательно. Вадиму кажется, что он видит, каким был Алтан до аварии, но это скользкая мысль со многими «но», и Вадим быстро её отпускает. Он фокусируется на том, как Алтан смотрит. Тёплый взгляд, выражающий благодарность, Вадим отвык от такого, ему уже стали в пору пренебрежительные плевки. Быть причиной этой улыбки — честь, и Вадим даже тушуется. Он понимает, что сам не может сдержать улыбки, когда опускает глаза.       Алтан идёт к выходу из оранжереи, и Вадим спокойно идёт следом, в два шага позади. Они доходят до гостевой комнаты, всего в паре дверей от спальни Алтана, и Алтан бросает ещё улыбку через плечо:       — Приятной ночи.       — И тебе, — лениво отвечает Вадим, поворачивая ручку. Он чувствует, словно весь воздух выбили из его лёгких, чтобы заполнить душным ощущением удовольствия и наполненности. Он знает, что это временно, и на утро всё это будет казаться иллюзией, просто приятным сном — и Алтан снова будет жёстким, властным и холодным, а Вадим будет колким и циничным. Они редко бывают настолько открыты: их обычные беседы под вино больше похожи на стенд-ап в баре, но иногда случается и такое — когда всё лишнее отходит, шутки тают в воздухе, и остаются только они: Вадим и Алтан, и их честные порывы, честные слова. Моменты, стоящие того, чтобы случиться, стоящие того, чтобы их прожить, стоящие даже насилия и тех тонн неприличного юмора, через которые нужно продраться, чтобы всё же оказаться в этой удивительной точке.       Вадим быстро скидывает одежду и, накрывшись одеялом, смотрит в потолок, не в силах снова сделать спокойный, мерный вдох. Совсем не то, что нужно для сна. Но мысли бегут в голове, скачут и ворочаются, и не желают останавливаться. Вадим знает, почему. Потому что всего пару минут назад он держал в своих руках нечто ценное, нечто, что даже не описать словами. Дело не в теле Алтана, а в доверии. Доверие — хрупкая материя, и, если спросить Вадима, он хреновая кандидатура для того, чтобы довериться, и Алтан, у которого, блин, проблемы с доверием — смог и не прогадал. Конечно, не сразу – Алтан был мудр в действительно важных вещах. Вадим помнит, как Алтан проверял его снова и снова, и присматривался, и позволял ему вольностей по чуть-чуть, пробуя, как они на вкус ему самому. Доверие Алтана взялось не из воздуха, это планомерно выстроенная концепция, и Вадим не вполне уверен, что всё сделал правильно, что разгадал все эти загадки, ловушки и ребусы, и ситуативные тесты, но факты неоспоримы, факты блестят и сияют, как красочный, причудливый калейдоскоп: Алтан проводит с Вадимом нерабочее время, они говорят на ты, они говорят о бытовых вещах, которые сложно обсуждать с другими. Алтан спрашивает разрешения, а не приказывает, Алтану комфортно рядом Вадимом, он сказал даже о безопасности. Безопасно с Вадимом! Если бы это был другой человек, не такой скрупулёзный, не такой придирчивый и требовательный, не такой, кто присматривается к людям на каждом этапе сближения, чтобы без сожалений выкинуть их из своей жизни, если они что-то сделали не так – если бы так сказал кто-то, кто не Алтан, Вадим подумал бы, что он просто дурак. Очевидно, что Вадим может развернуться на сто восемьдесят градусов в своих взглядах и без раздумий выстрелить в лицо тому, кто был уверен в его верности. Все его наниматели знали об этом, и Алтан – тоже осознаёт, но в этом и дело. Алтан выбирает довериться, это не глупость, не прихоть, не случайность: Алтан принимает риски. В глазах Алтана, видимо, Вадим чертовски много стоит.       Вадим смотрит в потолок и не видит его, а видит воспоминания, ужасные, мрачные воспоминания о каждом дурном поступке, потому что знает, что ни один из его дерьмовых выборов не должен был привести его в эту точку — где его так легко обнимают, не ожидая ничего взамен, спросив разрешения. Где вообще считаются с его личным, а не профессиональным мнением. Потому что руки Вадима в крови, в грязи и всякой мерзости, о которой не хочется даже думать. Вадим убил столько людей, изуродовал столько тел, искалечил столько умов — он не заслуживает того, чтобы ему доверяли. Его руки не достойны держать чужое тело, и так прикрывать спину, и его плечо не предназначено для чужой головы, но Алтан так прикоснулся, словно так и должно быть. Всё просто и естественно. И чёрт возьми, приятно, очень хорошо, даже если незаслуженно.       Переворачиваясь на бок, Вадим понимает только одно, он себе это обещает: он никогда (а он ведь зарёкся даже использовать слово «никогда») не причинит Алтану боли. Не после сегодняшнего дня. Не подведёт, не разочарует, не бросит в трудный момент. Он готов уничтожить теми же пальцами, мышцами и костями, любого врага Алтана, он готов ранить даже себя, но Алтана — нет, никогда.       Вадим отлично помнит, как его руки перестали ему принадлежать — впервые, когда он был ещё совсем пацаном и взял тяжёлую, шершавую от мха палку, чтобы сбить лопухи, и задел собаку по морде. Второй раз — когда схватил бутылку и разбил о голову мужика, который угрожал его матери. Третий — когда взял в руки пистолет, впервые взял в руки пистолет, ещё в армии. И ещё тысячу раз потом его руки предавали его, выворачивая чужие тела и причиняя боль. Вадим знает это, он помнит это, он чувствует это своей кожей через озноб — как много боли он причинил. Чтобы теперь обещать себе, что не сделает этого, точно-точно, ни при каких условиях, пусть всего для одного человека. Потому что у Алтана, безусловно, есть чувства, светлые чувства, и Вадим, безусловно, их разделяет, хотя никто из них и не говорит об этом вслух. Вадим, оказывается, ещё способен на такое, и он благодарен Алтану за то, что тот дал ему это узнать.       И Вадиму даже кажется, совсем ненадолго, что ему снова пятнадцать, и он помнит, почти что видит, как мама вместо того, чтобы разозлиться из-за очередного выговора в школе, треплет по волосам, говорит: «Какой же ты проблемный, Вадик…» — а голос нежный, и всё в ней сочится любовью, даже через упрёк. Так же с Алтаном.       Вадим знает, что лучше уже не будет — ему итак чрезмерно свезло, он взял кредит, за который будет жестоко расплачиваться где-то в аду, чистилище или что там после смерти. И раз так, он собирается охранять своё невероятное богатство, своё сокровище всеми силами.       Уже на грани дрёмы Вадим думает, что прозвище, наконец, оправдало себя. Может, не все его решения дерьмовые — вот сегодня он точно оказался в нужном месте в нужное время.