открыточный хирург

жить в подполье, избегать живых

Джотаро привык к новому почерку, новой подписи — каждый иероглиф он выводит точно, как Какёин когда-то. Он позволяет почерку измениться со временем, ведь Какёин должен был бы вырасти из нескладного холодного безобразия во взрослого мужчину. Пожелтевшие страницы с обрывками фраз, чернила на них выцветают — когда-нибудь все рассыпется в сгнившую бесполезную труху, а пока Джотаро носит во внутреннем кармане каждое небрежно брошенное дневниковое, семнадцатилетнего мертвого Какёина, с собой. — Оставь отпечаток ладошки. Джолин тянется через стол и оставляет розовый след от безопасной для детей краски на белой стороне открытки как раз поверх пространного «обязательно буду на рождество». На обратной — бруклинский мост. Где бы Джотаро ни бывал, он скупает открытки — животные, растения, здания, дурацкие виды, которые и без того у всех на слуху, но терпеливо отрисованные и растиражированные… Джотаро покупает всё, что видит, приносит в свои отельные номера, бросает около бесплатной бутылки местного вина и пульта от телевизора. Но после неизменно выдумывает историю, короткую, на четыре-пять строк, чтобы по окончанию очередной провальной экспедиции по поиску стрел бросить открытку в ящик для писем и дать почтовым службам сделать свою работу. — Так? — Джолин нетерпеливо топчется по коленям, оборачивается посмотреть на отца. — Ага, — выдыхает Джотаро, забирая левую руку Джолин в носовой платок, чтобы она больше ничего не испачкала, — хочешь, дорисуй глаза, будет осьминог. — Пятиног, — поправляет его Джолин, сведя по-отцовски широкие брови, став из-за этого умилительно сердитой. Джотаро фыркает, выискалась тут, умная, значит. У него самого никогда не было воображения, он не выдумывал миры, новые виды, не хотел ничего рассказывать — Джотаро всегда был пустым и даже сейчас о природе головоногих он не задумался настолько, как его нечаянная четырехлетка. — Как скажешь. Джотаро подаёт дочери свою автоматическую ручку от фонда, боясь, что Джолин зарисует все к чертям, но она плюхается на отцовское колено и сосредоточенно выводит два глаза — как будто у осьминогов они есть. Пятиногов, прошу прощения. — Не дуй мне в голову, щекотно, — Джолин поднимает высоко плечи, пряча в них шею, будто пытаясь стать ещё меньше. — Не буду, — Джотаро отклоняется, перестав настолько бдительно наблюдать из-за ее головы за процессом рисования, небрежно поправляет абажур настольного светильника, закончившая Джолин откладывает ручку в сторону. — Всё? — Ага, — Джолин берет в руки открытку и подносит близко к лицу Джотаро, как будто не разглядеть ему, что там начиркано, он аккуратно зажимает уголок и выуживает ее из крохотных, но цепких пальцев дочери. Джотаро откладывает открытку в файлы, которые заберёт чуть позже, Джолин тыкает ему в лицо, поочередно в щеки, в нос и почти в рот, пока Джотаро не клацает зубами, грозясь откусить указательный, а Джолин не захихикает, хитро так. — Пойдём есть торт? А маме не скажем? Я съела два куска, но съела бы ещё столько же. — Пойдём, — Джотаро легко поднимает ее одной рукой, на что Джолин восторженно взвизгивает и поджимает ноги в коротких носках в мелкий цветочек, тут же умещаясь вся на руке отца. — Но один. А то мама будет ругаться. — Хорошо, — соглашается Джолин, но без рвения, она всё-таки рассчитывала на два куска. Джотаро садит ее на высокий стол, она ещё совсем маленькая и до пола достанет, только если ей поставят стул для взрослых, а потом какую-никакую табуретку. Джолин трогает густо пахнущие на всю кухню флоксы за мягкие лепестки, когда один цветок падает из бутона, любопытно тянет его в рот. — Джоджо, — Джотаро не оборачивается от раскрытого холодильника, но все замечает, благодаря Стар Платинум, вечно дежурящим наготове, когда Джотаро возвращается домой. Джолин вытаскивает флокс изо рта. Джолин четыре, она любит всех доставать и изрисовала уже весь дом, через год пойдет на подготовительные, а потом и в школу — мама будет собирать ей незамысловатые обеды в виде бутербродов, йогуртов и пакетов с орешками, целовать в макушку и провожать на автобус, пока Джолин не взбунтуется где-то лет в семь. Но сегодня у Джолин было день рождения, Джотаро опять опоздал — и вот они в двенадцать ночи едят раскисший от пропитки и крема вишневый торт руками. На креме остались лужицы от воска, в одном из последних трёх кусков — погнутая свечка. Джолин щебечет себе что-то сквозь счастливо набитый рот, Джотаро ничего не понимает, заправляет ей выбившуюся прядку короткого каре за острое ухо с утопающей в мочке серёжкой-гвоздиком. Хочется курить до болезненно потяжелевших, словно бы от воды, лёгких — Джотаро странно думает, что проколи он точно между ребрами корпусом спидвагоновской ручки кожу, из него хлынет горько-солёное море. — Ты сейчас заснешь, давай руки тебе помоем, и я тебе почитаю на ночь, ага? Джолин терпеливо сносит все процедуры перед сном, даже не завизжав от холода, когда отец выкрутил кран не в ту сторону — в итоге оставшись с красными щеками и пальцами. Она засыпает под унылую научную статью, утонув где-то между плюшевыми белухами и нарвалами, шумно дыша сопливым носом в акромион Джотаро. Он гасит ночник, съедает абсолютно заслуженную порцию упрёков от жены (– Два часа раз в полгода, серьезно? Ты ее хоть уложил? И на том спасибо, меня она почти не слушает, я с ума схожу. Сьюзи здесь, не хочешь поздороваться? Возвращайся, пожалуйста. — Не плачь. — Я очень устала. — Найми кого-нибудь, сходи к психологу, я все оплачу. — Да не в этом… Не опоздай на самолёт, люблю тебя. — И я. Тебя. ), бросает открытку в ящик для писем и уезжает в аэропорт на такси, умудрившись даже в ночном Нью-Йорке попасть в пробки. Где бы бы Джотаро ни бывал, он пишет историю о проблемном пацане с лягушачьим ртом, он уехал путешествовать, вырос, завел семью и всё у него хорошо. Джотаро очень бы этого хотелось, стоит чуть слезть с таблеток и его возвращает в Каир, в его пыль, жар и песок, принявшийся в себя прах его… Друзей? Джотаро не уверен в том, как называть и Абдула, и Какёина. Из Каира улетали не те люди, прибывшие в него, легче отделался Джозеф, со временем начавший терять память — может, он втайне об этом и мечтал. Иногда Джотаро представляет себя стариком и он не хочет быть, как Джозеф, он хочет вообще до старости не доживать — поэтому и гоняется за остатками влияния Дио. Протоптанные паломниками ровные тропки в Тибетских горах, облитые жертвенной кровью из отрезанных птичьих шей полы храмов богини Кали, просмоленные доски ушеших на дно кораблей в теплых водах персидского залива, маленькие парижские уличные кафе, скрипучие венецианские гондолы — возвращаясь в Нью-Йорк Джотаро высматривает Эймпайр-Стейт, предвкушая, что возможно, что-то в нем всколыхнется и полыхнет хотя бы искра восторга от возвращения домой. Как когда впервые почувствовал удар плода изнутри живота любимой женщины в подставленную ладонь, хотя никто и не планировал никаких детей. — Такая боевая, а всего ничего же. — Думаешь, будет девочка? Я так хотела мальчика на самом деле. — Конечно, девочка. Бьёт совсем по-девчачьи. — Дурак ты, Джоджо. — Тебе стоит прекратить это делать, — Джозеф вручает Джотаро фотокарточку, сделанную с помощью стенда — на ней Какёину на вид лет тридцать, рядом с ним смазанно получившийся ребёнок. Джотаро невозмутимо кладет снимок в карман, сейчас самое время, чтобы позвонить домой — Джолин наверняка силком пытаются собрать в дневную школу. — Ну правда, Джотаро. — Дед, пей свою минералку. — Человек культуры, не могу, — фыркает Джозеф, щелчком пальцев отправляя со стеклянной бутылки крышку в Джотаро — ее тут же ловит Стар Платинум, когда как Джотаро отодвигает плетёный стул и выходит изо стола. — Куда ты? Неподалеку раскинувшийся кафедральный собор лупоглазо наблюдает витражами, Валенсия как отреставрированная церковь, прянично-приторная, на ум идут только елей и ладан — все это Джотаро не выносит. Испанская речь беглая и выразительная, после итальянского кажется какой-то даже вульгарной. — Позвонить надо. — Передавай Джолин большой-большой привет от дедушки, — Джозеф подзывает молоденькую официантку к себе, увеличить заказ с воды на что-то весомее. Джотаро мельком думает — господи, дед, тебя и могила не исправит — но быстро забывает об этом, набирая за песеты в автомате через дорогу нужный номер. Ветер разносит запах цветущих цитрусовых, небо поблескивает начищенным стёклышком — не нарваться бы на очередного стендюзера по дороге в город наук и искусств, и не просмотреть Джозефа, и это вполне можно будет считать за отпуск. Джолин болтает с ним, пока ей завязывают шнурки на кроссовках, просит позвонить вечером и что-нибудь почитать — Джотаро слышит шум с фона, обещает, что так и сделает. Джозеф сдергивает с подноса у мимо фланирующей официантки и метко кидает горячую паэлью в кого-то, Джотаро хватает только на «блять, только отвернулся».

***

Годами Джотаро отправляет родителям Какёина письма от его лица — когда-то это помогало пережить свою травму, сделать вид, что все не так уж и плохо. Выдуманный Нориаки получился на загляденье, кажется, иногда боковым зрением Джотаро улавливает его подле себя — особенно в океанных глубинах, где в голове от давящей тишины начинает гудеть. Но его просят прекратить. Слёзно просят, с истериками просят, Джотаро, возьми на себя ответственность хоть за что-то — представь, жить столько лет во лжи, каждая строчка отпечатывается под веками и избороздивший полсвета картон отправляется в мусор. Но Джотаро смотрит на хмурую Джолин в наручниках, она шмыгает носом и отстранено наблюдает за цепью, тянущейся из стола к ее рукам — а он семнадцатилетний пацан, только вышедший из изолятора, ни мозгов, ни морали, всё, что у него есть дорогого, вскоре беспощадно отберут, кого он может спасти, если его никто не спас. — Мне сказали, чтобы я не приходила сюда, и я даже на секунду подумала, какая разумная мысль. Зря я ее отпустила, — Джолин тянет связку рук на себя, откидываясь на спину, цепь гремит. — Может, спросишь, как у меня дела? — Я и без того вижу. Джолин хочется заорать, так чтобы у всех заключённых и персонала полопались глазные яблоки и барабанные перепонки. Джотаро не было, когда она под аппаратом ИВЛ лежала с пневмонией, на выпускном из старшей школы, на одном из после пятого днях рождения, когда начались первые проблемы с законом. Она бы сказала, что ненавидит его за это, но сил на ненависть нет, ни на что больше нет. — Ты даже звонить перестал. А открытка на семилетие — ты видел, она все ещё висит у меня над кроватью, как будто мне вечно теперь семь и я жду, когда папочка позвонит, назовет меня рыбкой, накажет почистить зубы и будет читать очередную статью, изредка прерываясь на сигаретную затяжку, — Джолин трёт переносицу. — Но какие-то дельфины в Австралии тебе были дороже меня? Сердце болезненно ухает вниз и резко обратно, Джотаро кусает щеку изнутри. — Не говори так, ты мне очень дорога. Сине-желтые хирурги выцвели и запылились, на обороте есть сухое поздравление и мелкие иероглифы, которые Джолин не понимает — она вынесла из детства немного разговорного японского, но текст на любом языке у нее всегда дислексично смешивался перед глазами в нечитаемую кашу.

Ваш Нориаки.