Колыбель моей любви

Выживать больше не нужно. Теперь рядом с Его Высочеством демон, что оберегает каждый шаг. Теперь рядом тот, кто не ждёт ничего взамен. Больше нет долгов и лишних ненужных забот. Теперь настало время и о Се Ляне кому-то заботиться. Доказывать его значимость и нужность, прижимать крепко к себе и клясться тихо-тихо, что он никогда, черт возьми, больше никогда не останется один. У Се Ляня порезы и ему страшно. Он часто смотрит на свои запястья и возвращается мыслями в прошлое. В один момент стало больше, чем просто невыносимо. Он его помнит отчётливо больно, но смазано и тускло от тогдашних рыданий и чувства безысходности. Чувство страха, поселившаяся в его сердце, завладело от и до каждым сантиметром. Се Лянь помнит дрож, холод, тот дикий озноб и кровь на собственных губах. Его слезы были ледяными и застывшими. Он точно знает, что в тот момент не чувствовал ничего, погрузившись в бездну собственного отчаянья. Даже сердце забилось медленнее. Прошло. Но во снах он все еще возвращается в те дни. Цепкая память не отпускает его, прокручивая страшные картинки. Он спит, укутанный в белоснежное одеяло, снаружи чуть ли ни армия сторожит двери, над его ликом Хуа Чен не смыкает глаз, он не позволяет себе этого, хотя Се Лянь изрядно сам беспокоится за его сон, он желает, чтобы супруг непременно заботился и не забывал о себе. Как бы тот ни был силен: без отдыха и сна организм медленно истощается, как у любого смертного, и однажды даст о себе знать слабостью во всем теле и рассеянностью внимания и зрения. Когда белоснежные ленты падают ниц, кровавые дорожки снова растекаются по руке и каплями стекают на мрамор, и Его Высочество не может оторвать глаз от этого ужасного зрелища. По сторонам и вокруг слишком темно, холодно и сыро. Стоять здесь, среди крови, в одном белоснежном тонком одеянии идея не из лучших, но разве Се Лянь бы стоял, если б мог не стоять? Если бы был какой-то другой выход? Одно разбитое зеркало перед глазами, и тихий, но пронзающий голос зовет его. Он знаком и любим. — Ваше Высочество, — он сладкий и манящий, зовущий прямо в преисподнюю, — вы боитесь? Се Лянь оборачивается и видит его, своего Сань Лана. Пусть немного иного, с каплями крови на одежде и струей — на губах, но любимого и родного. Все грустные и тяжелые мысли покидают голову и неожиданно для демона улыбка озаряет чужие уста. Се Лянь бросается к нему в объятия. — Гэгэ! Что ты говоришь? Как я могу тебя бояться?! Это же ты спас меня! Ты вытащил из этой тьмы, ты заботишься обо мне, ты, наконец, мой супруг! Самый лучший! Но его резко отталкивают и отступают назад. — Бессовестный! Где ты это видел? Совсем помешался на своем прошлом! — Разозлился демон, указывая на кровоточащие запястья, — прекрасно, столько крови, — он облизнулся и прищурился, срывая ткань, а затем хватая за руку, — они никак не могут зажить и стоило это того? Хотя… Се Лянь дрожит и не понимает — он видит перед собой Сань Лана, но в него словно дух вселился. Он ведет себя так дико и отстраненно, не обращая внимание на чужие слова. Где Се Лянь видел, чтобы это был его Хуа Чэн, готовый отдать свою жизнь за него? А может, все так и было, как есть сейчас? Они никогда не были вместе, а все, что помнит Се Лянь — лишь сладкий и больной сон? Хуа Чэн бы никогда не изменил своей природе. Но хотя бы теперь умирать не на помойке от голода, а от этих рук, что еще совсем недавно ласкали и прижимали к себе, охраняя от всего мира и пряча. Се Лянь все еще пытается разглядеть черты горячо любимого мужа, но эти глаза — совершенно чужие и холодные, хоть и с пламенем — путают все карты. — Ко мне милостивы все Боги и Преисподняя, пославшие мне такое сокровище, Ваше Высочество теперь моё, — неожиданно было услышать свое имя при таком раскладе, — душа моя…гэгэ… От этих обращений, словно током ударило, дыхание сбилось, и Се Лянь ощутил, что его крепко удерживают. Глаза распахнулись, и его будто подбросило на кровате прямо в объятия Хуа Чэна. Се Лянь крупно дрожал и что-то говорил, пока его крепко держали за руку и пытались позвать. — Прошло, — неожиданно нежно и тихо сказал Сань Лан, прижимая крепче к себе, — прошло, душа моя, — Хуа Чэн чувствует, что дрожь передаётся и ему самому. Он аккуратно целует макушку супруга, поправляя одеяло. Се Лянь вцепляется мертвой хваткой, желая почувствовать, что вот он — точно его Хуа Чэн, который заботится и любит его, принимает, и что ему больше не нужно выживать. Се Лянь плачет. Он никогда не стеснялся своих слёз, особенно слёз страха и боли. Хуа Чэн словно бы прячет его на своей груди, позволяя залить одеяние слезами, и крепко сжимает изящное запястье, проверяя пульс. — Гэгэ, — шепчет судорожно Се Лянь, и голос предательски дрожит, он сжимает Хуа Чэна так крепко, словно сейчас задушит, ему до сих пор страшно и тревожно, — не уходи, никогда не покидай меня, обещай мне это. Хуа Чэн проводит по щеке, стирая слезы, от его теплой ладони становится немного спокойнее. Он привык к подобным кошмарам, но его ужасно это терзает — он никак не может избавить от них супруга даже своей самой сильной любовью. Он целует в лоб, а затем снова позволяет кинуться к себе в объятия, не отпуская руки. — Я никогда не оставлю Ваше Высочество, не уйду и не покину, я рядом, я здесь, — Хуа Чэн сажает светлую бабочку на плечо своей любви, чтобы впустить немного света в покои и еще более успокоить, а затем целует нежно и осторожно. Се Лянь обхватывает чужую шею крепко и требовательно, он чувствует, что тело еще содрогается, и Хуа Чэн не может ему отказать, он не посмеет. Подняв на руки, Хуа Чэн качает его, словно дитя, хотя таковым Се Лянь и является. Он ждет, когда всхлипы прекратятся и готов молиться небесам об этом. — Все хорошо, я всегда буду рядом, что бы ни происходило, ты в безопасности, — Сань Лан целует его руку со всем обожанием, все еще покачивая и убаюкивая. Он возвращается к их ложу, когда дыхание успокаивается и согретый и защищенный, Се Лянь сопит в чужую грудь, отчего сердце демона согревается, словно его коснулось само солнце. Хуа Чэн укладывает его и чувствуя, что отпускают, Се Лянь что-то постанывает, пытаясь ухватиться крепче, уже не открывая глаза, на грани сна и реальности. — Тише, — шепчет Хуа Чэн, — не нужно беспокоиться, я здесь, — в подтверждение своих слов демон сжимает чужую руку своей и, наклонившись, целует в лоб. Бабочки кружат по комнате, оставляя свой золотистый свет, который не в силах тревожить, а наоборот — лишь успокаивать. Сань Лан любуется своим непревзойденным сокровищем, что-то тихонько напевая себе под нос, чтобы тоже обрести покой. И словно бы это тихое пение слышит и Се Лянь, ибо черты лица его сглаживаются, он расслабляется, и хватка чуть слабеет. Даже если и не слышит этого тихого голоса, то непременно чувствует, и его сердце откликается мерным ритмом, которым бьётся пульс. Хуа Чэн не в силах сдержаться. Он касается запястий губами совсем невесомо, освободив их от ткани. Он смотрит, затаив дыхание, и внутри что-то сжимается. Хуа Чэн садит туда одну бабочку. И вскоре вся печаль и тяжесть растворяются в золотистом свете. Утром Хуа Чэн обязательно напомнит супругу, насколько тот прекрасен. Каждый изгиб его тела идеален и безупречен. Он снова сбросит ткань, целуя со всей любовью его запястья, напоминая, насколько сильно любит, и может тогда, наконец, Се Лянь сможет оставить прошлое в прошлом. И Хуа Чэн тоже.