пепел в остывшем чае

Осталось так мало времени, но так хочется всё успеть. Хочется прыгать по питерским крышам, ощущая себя самым настоящим супергероем. Хочется мечтательно смотреть на небесный купол со звёздной россыпью, и загадывать самое сокровенное желание, когда один мерцающий огонёк сорвётся с мглистого полотна. Хочется бегать по тротуарам субботними прохладными вечерами, пока ветер путается в гладких волосах и приятно щекочет ладони, превращаясь в сладостные воспоминания на кончинах пальцев. «…ну раз хочется…» Олег так аккуратно и невесомо касается ваткой с зелёнкой разодранных коленей Серёжи, складывает губы в трубочку и дует на ранки, которые на самом деле не так уж и сильно болят — просто Серёже всем подростковым сердечком нравится, когда его Олег заботится о нём и тихо-тихо спрашивает: «Не больно?», а Разумовский в ответ отрицательно машет головой, пытаясь скрыть свою непрошенную, детскую улыбку. Рыжие волосы, что напоминали первые солнечные лучи, которые простреливают гущу молочного грунта облаков, спадали на лоб и задевали пушистые ресницы, заставляя рефлекторно жмурится. Сам Серёжа не станет их поправлять. Потому что обычно Олег заправляет огненные пряди за ухо Разумовского, а потом медленно проводит большим пальцем по графичным скулам и касается холодной шеи, пуская стаи мурашек бегать дикими волками по коже парня. — Тебе, конечно, ещё учиться и учиться, но для первого раза у тебя вышло очень круто, — шёпотом заявляет Волков, надламывая волшебную тишину. — У меня раньше даже так не получалось, — заключает он и откладывает зелёную ватку в сторону, цепляя на израненные колени белый пластырь. — Врёшь, — по-лисьи игриво шепчет Серёжа в ответ, позволяя улыбке вырваться наружу, помогая вечернему солнцу согреть их двоих. Предпоследний летний закат горит ярким пожарищем, выпуская дым нежно-розовых облаков. Небесное полотно сегодня раскрашено в самые тёплые цвета палитры с небрежными разводами. Последние лучи догорающего солнца тычутся сквозь шторы и ложатся на пол изрезанными шёлковыми лентами. Солнечные зайчики напористо прыгают по их лицам, приторно-сладко целуя куда-то в нос и впалые щёки. Воздух пахнет юностью, мятной жвачкой и свежими пончиками с сахарной пудрой из соседней пекарни. Этот тягучий запах заполняет ноздри и бьёт слабыми разрядами тока в сознание. — У меня язык не повернётся соврать тебе, — Олег привычно убирает мягкие пряди Серёжи за ухо, целенаправленно сталкиваясь с ним взглядом, чтобы затонуть «Титаником» в тихом омуте васильковых глаз Разумовского. Сидя на кровати Волкова, все проблемы, тревоги и сомнения растворяются в воздухе мелким аэрозолем и оседают на полу, смешиваясь с тонким слоем пыли, и вовсе перестают иметь значение. То, что принято называть душой, сейчас живёт, умирает и рождается вновь. Чувства на стыке с горечью и счастьем застывают внутри, оставляя привкус неопределённости, — он жжёт остротой язык, а после сразу же сменяется сахарной сладостью. — Не думаю, что мне стоит продолжать учиться кататься на твоём скейте. Это невозможно, — Серёжа касается рукой ладони парня, прижимая сильнее к своей щеке. Это прикосновение такое наэлектризованное, наточенное и раскалённое до предела, и наточенное, словно дротик, что летит прямиком в сердце Разумовского. Кажется, что Серёжа вот-вот растает, как небольшой снеговик под первыми весенними лучами. — Ещё как стоит. Помнишь, что писал Оскар Уайльд? «Если что-то и стоит делать, так только то, что принято считать невозможным», — наигранно передразнивая манеру речи Разумовского, Олег приближается ближе и проговаривает тихо, почти в губы парню. — Ты же сам говорил. Помнишь? — И ведь ты запомнил, — а Серёжа медленно растворяется в сумраке олеговых глаз, что излучают неописуемый трепет, щекоча рёбра изнутри. Серёжа — это книги. Это поэзия, это проза, это монологи, которые хочется читать залпом, взахлёб, пока не задохнёшься, пока не захлебнёшься. Хочется впитать, прочувствовать каждую букву и проговаривать вслух, сладостно смакуя каждое слово с приятным послевкусием на языке. Это и неоспоримая классика, и увлекательная фантастика, и чувственная романтика. Серёжа — это всё вместе. Его многогранность находит отклик в каждом действии парня, в каждом взгляде, в каждой наспех брошенной фразе, в каждом взмахе руки, в каждой вредной привычке. Всё это — делает его им. Олег — это музыка. То быстрая, то медленная. То громкая, то тихая. Это мелодия, что волшебно кусает уши, становясь чем-то вроде глотка чистого, горного воздуха, погружает в иной беспечный мир, окутывая нежной негой. Это и успокаивающий джаз, и будоражащий рок. Олег — это песня, которая стоит на повторе, и каждое прослушивание ощущается иначе: отдаётся эхом в сердце, а после растекается тёплым чаем по венам, смешиваясь с кровью, что кипит в жилах. Всё это — делает его им. — Сыграй мне что-нибудь? — неуверенно просит Серёжа, когда его неосторожный взгляд падает на акустическую гитару возле шкафа. — Пожалуйста? Олег встаёт с кровати, и та отзывается противным скрипом, что протяжно звучит, пока парень не возвращается на нагретое место с любимым инструментом в руках. В свете закатного солнца над его макушкой вспыхнул завораживающий нимб, обнимающий его угольные пряди. Он любил играть для Серёжи. В эти моменты Волков чувствовал себя самой настоящей рок-звездой, исполняющий любимое, гитарное соло на огромной сцене, но лишь для одного верного фаната. Даже руки слабо трясутся и покрываются испариной, совсем как на настоящем концерте. Что-то приятно будоражит изнутри, разбивает на части, собирает снова, вдыхает жизнь. Может именно это называют счастьем? — И что тебе сыграть? — Волков проводит большим пальцем по металлическим струнам, подкручивая пятую, что звучит фальшиво и режет слух. — Что тебе самому нравится, то и играй. Но Серёжа знает, что Олег будет играть «Возьми моё сердце». На кухне оставлен холодный чай и крошки от сладких пончиков. В комнате Олега волшебно. Как в сказках, которые тётушка рассказывала на ночь. Это тихое чудо блестит мелкими пылинками в солнечных лучах, кружась в скромном танце; оно обнимает мягким пледом их тела, скрывая от всех внешних угроз, что висят над ними громадными тучами, что грезятся разрыдаться ровным дождём. И им так хорошо вдвоём. (скорее, больше, чем просто «хорошо»)

Your scraped up knees and

С ободранными коленями, и...

You can run away with me

Ты можешь сбежать со мной

Anytime you want

В любое время, когда пожелаешь.

Они ощущают что-то неземное, несуществующее. И это ощущение кажется до боли идеализированным, словно это всё не взаправду, всё лишь счастливый сон, от которого рано или поздно придётся проснуться, чувствуя солёное стекло грусти в глазах. Но они об этом не думают, не придают этому значения, не смотря на прошлое, не смотря на будущее. Лишь смотря в глаза друг другу. И пока они рядом, бомбы под рёбрами грохочут атомными взрывами, заставляя почувствовать себя живым, почувствовать, что всё это происходит на самом деле, именно с ними, здесь и сейчас. Пока они рядом все углы плывут и изгибаются, а все сердце клокочет в груди и с силой щемит. …пока они рядом… И буквально через пару дней солнечные дни беззаботного лета пересекут финишную черту, навсегда забирая счастливые воспоминания с собой, в последний летний закат. Через пару дней груз учёбы, контрольных работ, экзаменов и ответственности упадёт на голову Серёжи. Но какое это имеет значение, если сейчас Олег сидит напротив, с энтузиазмом играя любимую «Арию»?