Жена моя — Москва

Несколько дней назад получил письмо от матери. Писала она все то же: о делах в деревне, о соседских детях, о здоровье отца, о том, как неспешно и однообразно протекает хмурая маленькая жизнь в дальнем уголке страны. Как не приеду туда – все одно, и даже одни и те же строчки на тонкой бумаге ее писем, сложенные крючковатыми буквами, повторяются из раза в раз. С письмом пришли и деньги, за месяц работы скопленные ее бережливыми руками, аккуратно сложенные в бумажный сверток. Конечно, в первый же подвернувшийся выходной я отправился на толкучку. Не знаю, отчего, но я всегда любил ходить туда, хоть и не имел и не имею потребностей в каких-нибудь излишках жизни. Три рубля были уже припасены в кармане, и разнобойные голоса шумного рынка встречали меня ранним весенним утром. У входа по застоявшемуся воздуху разносился приторный запах мясных пирожков, которыми торговала невысокая румяная женщина в косынке. Ее крикливый голос смешивался с остальными, и, сколько я шел вперед, он все больше удалялся от меня, вливался в неразборчивый стрекот людей вокруг. Я и сам не знаю, что ищу сегодня. Стройные ряды барахолки перетекают один в другой, лица смешиваются вокруг меня, где-то в толпе пестрит сетчатая котомка в руках скрюченной старушки; чуть поодаль, расстелив товар на капоте желтого автомобиля, высокий мужчина привлекает покупателей к своей маленькой лавочке. Я никуда особенно не тороплюсь, а потому останавливаюсь иной раз, рассеиваю взгляд по какой-нибудь пестрой поляне цветастых тканей, проскальзываю мимо торговки, которая всякими жестами пытается привлечь мое скромное внимание, после чего вновь иду вперед, смотреть черных рыбок в аквариумах, плотно составленных меж собой в уголках, где торгуют животными. Эдакая странность – любовь к толкучке. Как и всякий человек искусства (непременно считающий себя в этом мире личностью исключительно й), люблю я разнолицый ковер людей, голосов, перекличек, да всякого рода суету, из которой обещаю себе непременно сообразить какую-нибудь коротенькую историю. Так, для себя, чтобы потешить очередным рассказом товарищей из общежития в один из общих наших душевных вечеров, когда от нечего делать они и меня соглашаются послушать. А я все восхищаюсь людьми, и, быть может, никогда не перестану петь им свои прозаичные оды. Людям, которые считают меня излишне романтичным поэтом, родившимся не в тот век и не в той стране, где любили бы слушать романтичных поэтов. Они оглядываются и тихонько усмехаются себе под нос при виде рассеянного студента в очках, сжимающего во вспотевших от жары пальцах три монетки, по рублю каждая. Я гляжу на их лица – такие разные, глазастые, веселые и невеселые, круглые и тонкие, с острыми и широкими носами – и запоминаю, а потом непременно опишу, как описываю сейчас. Словно импрессионист рисую свои картины, только вместо краски у меня слово, вместо холста – белый лист, а существую я все тем же мгновением. Впрочем, распространятся о поэтичности мгновения здесь я не решаюсь, ведь моя заметка о другом. Сначала я хотел составить самостоятельную повесть из этой истории, что волей случая сама свалилась в мои неумелые руки, однако позже решил, что лучше будет сохранить ее в том первозданном виде, что был передан мне, не утаив от читателя ни одного кусочка растоптанной поэмы, найденной в запыленном чердаке чужих воспоминаний. Ряды барахолки сплетаются тонкими дорожками между собой, а мне все не удается встретить что-нибудь интересное. В воздухе стеной стоит желтая пыль, летает среди таких же желтых лиц, сухие руки перекладывают в котомки мелочь, кричат где-то совсем рядом две возрастные женщины, не поделившие между собой какой-то очень ценный для них товар. Однако для меня никакой ценности не представляет разложенное всюду дефицитное золото в виде мыла, одежды, шампуней, посуды и прочего, прочего. Чего-нибудь любопытного разыскивает моя ненасытная до старины душа. В одном закоулке толпа разбивается из большой груды на мелкие нестройные частички – людей здесь куда меньше, чем у рядов в центре рынка. Они неспешными цепочками утекают вдоль по дорожкам, не заостряя внимания на месте, спрятанном за поворотом, подальше от остальных. Этот закоулок представился мне внутренним карманом пиджака, в котором, как правило, вдали от всеобщих взглядов, хранится самое ценное. На маленьком деревянном табурете (совсем неудобном) сидит невысокий плечистый старичок со светлым, почти прозрачным взглядом. Я очень запомнил его глаза. Хрустальные кристаллики прячутся под пушистым настилом густых бровей, смешиваются с серебром вековой седины и глядят исподлобья с каким-то особенным проникающим наблюдением, острым крючком цепляющим вмиг взыгравший во мне интерес. Светлые радужки глаз, в которых когда-то заключалось большое синее пламя, по ниткам выжатое годами, зорко выглядывают на меня. На месте синего пламени остались белесые угли, присыпанные серым пеплом. Приметив мой пытливый взгляд, старик по-свойски кивнул мне, мол «подходи, брат». Я без стеснения приблизился, не скрывая своего любопытства. На разложенной у старых ног тряпке блестят золотистой медью совершенно не совместимые друг с другом вещи. Пожитки долгой жизни, собранные в одну разрозненную кучу. Среди них почерневшие от времени часы, брошки, перчатки, значки, но больше всего книг. Совсем разных книг: в покосившихся переплетах, со сбитыми уголками, пожелтевшими страницами и выглядывающими из корешков нитками. На них еще можно разглядеть тоненькую пленку пыли, которая от прикосновений переходит к рукам, и руки становятся как напудренные, с хорошо знакомым запахом вековой литературы. Старик участливо перекидывается словами со мной, с особенным трепетом рассказывает о каждой из этих книг, и видно, что отдавать их ему не хочется, как отдавать старых товарищей, рука об руку преодолевших вместе с ним целую жизнь, однако нужда неумолимо подстегивает высиживать это скромное местечко на барахолке, выискивая взглядом-крючком искушенного покупателя для старых друзей. От моего нового знакомого исходит мутный спиртовой душок, а кристальные глаза его – мечта художника-портретиста – теряются на фоне паутинистой сетки розовых сосудов. Он внимательно следит за моими жестами, и с каждой секундой нашего неприметного разговора морщины у бровей разглаживаются, выпрямляются – от взгляда старика не ускользает моя аккуратность в обращении с его ветхим богатством. Он еще более оживился и непременной целью себе поставил продать мне хотя бы что-нибудь из своих сокровищ, не столько ради выручки, сколько ради того, чтобы «сокровища не сгинули в бездну» – так он мне сам сказал. Уж очень дороги ему были старые друзья. - Зачем тогда здесь продаете, если не хотите любому продать? – я задал очевидный вопрос. - Одно дело им в моем доме без толку пропадать, а мне, вот, портки новые да чего-нибудь для вечера приобрести, - хитрый смешок на сухих губах попытался спрятать под собой совестливый взгляд. Получилось плохо – взгляд сильнее. - Студент? – он разговорился. - Я по молодости тоже в университете учился, сюда приехал, да вот, как видишь, - он развел руками, размахом скинув с плеч накидку своей прежней тени неприветливости. - А это что у вас такое? – я принялся поочередно поднимать книги из стопки, и за одной из них мне бросилась старая тетрадь. Старик не стал препятствовать, когда я взял ее в руки и мельком пролистал. Страницы приветливо зашуршали под моими пальцами, высокие острые буквы перепрыгивали друг друга по строчкам, местами расплывались на буграх, где когда-то, судя по всему, неосторожно проливался чай. - О! – закряхтел старик, еще более оживившись. – Кажись, я не заметил, как со всем барахлом ее стряхнул. Деланно и притворно звучало из его уст это пренебрежительное определение – «барахло». - По молодости я, знаешь ли, тоже на мыслю был участливый, много чего писал. Так вот и осталась она, моя повесть юных хождений в народ, - он закряхтел сухим смехом, серые кристаллики глаз укрылись в складках морщин. - А сейчас не пишите? – удержать вопрос в себе я не успел, поэтому любопытство выпалило его столь громко и бестактно. - Нет, давно уж нет, - кинул он мне, вновь совестливо пряча глаза под пушистой шторкой бровей. - Да и книженция эта – так, крикливое чадо бестолковой фантазии. Я вновь полистал, бегло цепляясь взглядом за буквы. - Интересно? – прищурился старик. - Хочешь, ее продам? Он был готов обменять свои воспоминания на чекушку водки. Я несколько раз переспросил и ради приличия помялся, однако мне действительно было очень интересно. - Давайте я вам три рубля за нее, а? – я показал на ладони все, что у меня было. Старик кивнул и воровато спрятал монетки в карман. Меня поразило то, с какой простотой он расстался со своим творением. О чем мог слагать свой рассказ этот давно поседевший человек с остывшим взглядом, вместе со своими книгами покрывшийся тоненькой пленкой пыли? Мне непременно хотелось разузнать – а все движет мной беспредельный интерес к человеческой мысли. Этот человек, должно быть, многое застал за свою жизнь, безжалостная кривая тропа которой привела его в уголок барахолки, запрятала кристаллики глаз в берегах морщин и некогда живую улыбку сделала пустым остатком прежней жизни – сухим троеточием после поэмы. Он застал множество перемен; поставленная речь, чуть заглушаемая скрипом старческого голоса, выдавала в нем неплохое образование и даже способность к творческой мысли. Однако мысль осталась наглухо сцеплена жестокими лапами яда, отравляющего и тело, и душу. Я прикладываю его записки с некоторой редакцией в тех местах, где пострадала поэтичность слога, но при том с достоверным сохранением образов и явлений, происходящих на страницах купленной мною рукописи. Прочитав ее целиком, мне стало ужасно жаль эту историю, которой оказалось так и не суждено быть напечатанной хотя бы в каком-нибудь дешевеньком издании. Однако мне, безликому рассказчику, остается лишь дать ей волю ожить перед глазами читателя, сохраняя при том трепетную надежду на то, что моя рука не испортит красивых строк, а напротив – подарит им новую жизнь. Рукопись «Московская любовь». Я был влюблен. О, я хорошо помню, как был влюблен в мою сумасшедшую незнакомку. До той степени влюблен, до той степени пьян ею, что в беспрерывно томящей пучине ее позабыл самого себя. Не мог вспомнить той светлой минуты, когда она приходила ко мне – разум тот час же застилала пелена, чрез которую слышался один лишь сладкий запах ее парфюма. Каков был тот запах? Не могу описать теперь, помню лишь, что это был сплетенный из воздушных струй парфюм, что-то острое было в нем, что-то ядовитое, однако я продолжал наслаждаться им, всей ею, я пил тот яд без остановки, чувствовал, как обжигает мне горло, сердце, легкие, как немеют мои губы с каждым глотком, но я не мог побороть себя. Он был сладок. А мне было всего лишь двадцать лет. Лишь двадцать лет, когда бесконечная суета большого города охватила меня. Далекая маленькая родина глухими отзвуками скреблась в воспоминаниях души, в то время как громадная, шумная, буйная суета поглощала меня всего. Увидев этот сказочный миг однажды, я не мог уже вернуться домой. Я приехал искать таланта. Искать искусства, ведь здесь взращиваются и богатеют таланты. Мне всегда казалось, что здесь спрятана какая-то непостижимая простому человеку тайна. Прячется, хитрая, где-то за углами переходов, в изгибах между старыми домами, в тончайшей, как нить, молнии Гусятникова переулка, где-нибудь за проспектом Сахарова или на широкой Мясницкой. Прячется, выглядывает и дразнит меня, а я все никак не могу поймать хотя бы хвост этой страшной и непостижимой тайны моей громадной Москвы. Улицы здесь окрашены в красный, по дорогам разливаются алые пруды жгучего, бархатистого пламени. Она была столь молода, но во взгляде ее мне виделась глубокая тоска, несвойственная молодому красивому лицу. Такой я запомнил ее при первой встрече. Молодой писатель, пылкий до чувства, что было с меня взять? Однако она видела во мне нечто такое, чего не видел никто. Первое время я снимал маленькую комнату на окраине, и она приходила ко мне туда. О, каковы были наши вечера! Никогда не забудутся мне наши волшебные вечера. Она много говорила, а я слушал. Улыбалась своей острой улыбкой, разводились по тонким скулам уголки пухлых, бархатисто-алых губ. Я был в ее плену. Она вдохновляла меня, и оттого я много писал, я начал было свой рассказ, однако сейчас… вот уже месяц минул, как я сжег его. Пришлось уничтожить все, что напоминало бы мне о наших вечерах, потому что нет во мне больше того, что она пленила, и того, чем бы пленил я ее. Думаю, стоит обо всем по порядку. Мысли выплескиваются на бумагу потоком, строки едва складываются друг под другом, чуть поспевая за мыслями, а те все бегут, неумолимо бегут вперед. Так и бежал я впервые, когда приехал сюда. В город, едва ли вновь вернувший себе почетный титул столицы. Нет, не так. В город, клыками продравший прежде сковывающие его нити, с остатками окровавленного мяса на кончиках белоснежных зубов, которыми он выгрыз себе путь к возвращению почетного имени «столица». Совсем юный, с горящей душой, я мечтал творить, был преданным рабом слова, готовым отдать всего себя ради одного него. Так и бежал я вдоль улицы Мясницкой, в сторону Лубянки, где была назначена моя первая встреча с немало известным издателем. В исхудавшем портфеле теснились листки первых работ – мне было, что показать. Я не гордился своими маленькими милыми новеллами, однако очень любил их, и ничего, совсем ничего не мог поделать с этой радостной сердечной любовью. Я положил своей целью непременно показать их товарищу издателю. Мимо проносились веселые окошки домов, мне казалось, словно я вижу их впервые, хоть я и бывал уже на этой улице сразу после приезда. Каждый раз как впервые – изогнутые, прямые, скошенные, крючковатые – двигались вперед и назад фасады с глазастыми статуэтками, танцующим рустом. Невероятной удачей для меня было обнаружить этот магический ансамбль таинственной красоты, трепещущей юное воображение. Я был вдохновлен. Меня встретил высокий мужчина в импортном бежевом пальто. Мне понравилось, как он был сложен – сам собою его вид внушал немалое доверие. - Вам повезло, что господин Г-н замолвил за вас слово, - проговорил мужчина, снимая передо мной шляпу. Издатель говорил деловито, и на каждом акцентном месте фразы высокий голос его свистел неприятным скрежетом. Поначалу это не бросилось мне в глаза с такой раздражительной силой, с какой я сейчас вспоминаю этого человека, однако впоследствии с каждой встречей я стал все более и более замечать этот скрежет – словно звучание его слов просвистывало сквозь зубы как по мытому стеклу. Быть может, подобной перемене восприятия во многом содействовало и мое личное расположение в моменты наших встреч, с каждым разом меняющееся все больше. Впрочем, я забегаю вперед. В тот день оранжевым бархатом светило над нами солнце. - Да, да, большое спасибо, - лепетал я, словно первоклассник на уроке строгого учителя. Господин Г-н был мой старый знакомый, выходец той же провинции, давно в столице осевший и сделавшийся редактором весьма известного издания. К слову, для полноты моего повествования уточню, что чрез полмесяца после описываемых мною событий он бежал из страны. - Предупрежу вас, товарищ литератор, - скрежетал голос спустя несколько минут нашей деловой беседы, - мой взгляд крайне придирчив ко всякого роду текстам, а потому вы должны быть готовы к правильной работе. - Я согласен, - мои глаза блестели. Издатель глядел на меня сверху вниз, и, казалось, его раздражало это лучистое пламя, исходящее от меня – излишне семенило и мозолило притязательный взгляд, - вот готовые наработки, а к воскресенью я обещаюсь, что занесу последний рассказ. Мне остается лишь один рассказ, после чего можно будет совместить их все в сборник, и тогда… - Хорошо, - с некоторым нетерпением прервал он мои инфантильные мечтания, приняв папку с готовыми новеллами, - тогда ждем вас в воскресенье. И попрошу не задерживать сроки. А там поглядим, что выйдет из ваших работ. - Обязательно, обязательно, - на лице моем сверкнула детская улыбка, которую я никак не сумел в себе удержать. Издатель кивнул, попрощался со мной и побрел своей дорогой, не поднимая головы. Меня поражало, как он, человек, в некоторой мере тоже близкий к искусству слова, может вот так идти вдоль волшебной улицы, упершись носом в тротуар. Как могут глаза его скользить по несуразной каменистой кладке, когда вокруг, над головой, разворачивается целое полотно гениального художника? Того самого безымянного и безликого художника, кистью которого рисовались величественные ансамбли пестрых домов, и личность, и мысль которого складывались из множества мыслей исторических художников и архитекторов, оформивших эти фасады, из множества писателей, воспевающих оды этим фасадам? Мне казалось, я никогда не позволю себе забыть это будоражащее чувство детского восторга, пробужденное во взрослом сознании. Первая серьезная и важная в моей жизни встреча была окончена, а в голове уже рисовалась будущая слава и писательский успех. Мне отчего-то непременно верилось, что первый же сборник моих рассказов разойдется небывалым тиражом (фантазии беспричинно миновали этап редактуры и издания), после чего я буду писать, писать всю свою жизнь, моя проза станет легендой, а былые годы в нужде и убытках останутся лишь занимательной историей для пера исследователей-биографов. Я до безумия увлекся этой сказкой, с большим трудом сдерживая в себе нападки гордыни. В душе было светло и весело, а потому я не мог не прогуляться. Я не хотел идти в ту же сторону, куда отправилась согнутая в плечах тень издателя. Мне казалось, словно в той стороне теперь все такое же скучное, а солнце заслонено чернотой этой согнутой неровной тени. Мигом развернувшись на пятках в противоположную сторону, я прошел немного вперед, после чего широкая дорога окольными путями вывела меня к Чистопрудному бульвару. Это нечто мистическое – он прямо противоположен соседствующей с ним каменной Мясницкой. Та - бушующая, быстрая, жесткая и точная в каждом своем изгибе, строгим взглядом давит прямо в макушку, а он – ее веселый мягкий сосед – в нем все не так. Каменные палаты загораживает зеленая стена деревьев, их ветви вьются облаками, щекочут взгляды, и в воздухе нет прежнего запаха мокрой дорожной плитки. Запах этот становится свежее, приобретает какой-то красочно-весенний оттенок, и Чистопрудный встречает милой тишиной в самом сердце оглушительно бурлящего города. Мягкая гладь прудов растекается поверх изломанных улиц. Как азартный охотник до вдохновения я вглядывался в лица прохожих. Я любил искать вдохновения из самого неожиданного – из желтого беретика на голове маленькой мадам, мелькнувшего на пути; из колоритного лица господина, читающего на скамейке свежий номер газеты… «О, когда-нибудь и я буду в такой газете, и по моим строкам будет бегать молния чьих-то глаз!» - я не мог сдерживать такие мысли, они неукротимо вырывались из самых недр души. Меня можно простить, все это смешалось в непостижимую разуму суету – встреча с издателем, прогулка по центру великой столицы. Мой путь прервался на одной из скамеечек бульвара. Наконец, опьяненный ворохом предвкушений, терзавших излишне радостное сознание, я решился передохнуть на скамейке, откуда открывался тихий вид на металлическую гладь пруда. Всей грудью я вдохнул мягкий запах весеннего солнца. Что-то в нем казалось мне совершенно отличным от того, как пахнет солнечный день поздней весны в любом другом уголке нашей необъятной. В воздухе чудилась замечательная примесь чего-то сладкого, однако спустя несколько минут я к этому отличию попривык и сумел различить в его сладости привкус женского парфюма. Этот аромат даже сейчас, спустя полгода после той встречи, будоражит во мне накал прежних воспоминаний, стоит только ему появиться вдоль глади Чистопрудного бульвара. Совершенно особенный. Я порывисто и неловко оглянулся, оправившись от минутного погружения в глубину собственных размышлений. Рядом со мной сидела женщина. Если бы в моем распоряжении оказались все метафоры творческого мира, я смог бы бесконечно описывать ее лицо. Однако я располагаю лишь собственным кружевным слогом. Она улыбалась мне. Худощавое румяное лицо разрезала в двух маленьких уголках улыбка, слепленная из красной помады. Светлые, почти белые волосы ее были убраны в высокую прическу последней моды, а за ухом рассыпалась жемчугом заколка старого фасона. Но глаза. Ее глаза – отражение моих. Мои – светлые, ее – черные. Я никогда не видел на людях такие черные глаза. О, я многое упускал тогда, в первую нашу встречу! Одно лишь ее выдавало – эти глаза. Они насквозь прожигали тонкую стену, которая всегда непременно образуется при первом знакомстве с человеком. Эти глаза были старше ее самой. - Вы так мило загляделись, - весело смеялась она одними только бархатными губами, - вы местный? - Нет, - я несколько растерялся от столь наглого вопроса, однако ее беззаботная веселость прерывала во мне всякое желание возмутиться. - О, а я живу здесь уже очень давно, - вежливо протянула она, - как ваше имя? Я представился. - Прекрасное имя, - блеснул ядовито-черный взгляд. В ту первую встречу я хорошо узнал ее. Я гулял по скошенным улочкам, а она шла рядом, весело смеялась и стучала невысокими каблуками о каменную кладку. В ее речи я слышал хорошую образованность, она умела красиво подбирать слова. - Вы писатель? По вам видно, - улыбалась она, - не подумайте, я это не в упрек, совсем наоборот. Меня всегда восхищали натуры художественные. Мы долго гуляли и хорошо сошлись. Не знаю, что так привлекло ее во мне, однако знакомство наше удалось. Бывает же такое, чтобы совершенно незнакомое лицо показалось почти сразу родным! Чернеющие глаза на белом полотне лица многое повидали - она рассказывала мне все, всю свою историю. Волшебные сюжеты ее безумных рассказов когда-то восхвалялись одами поэтов, капли воспоминаний, окрашенные неизменным алым, стекались в ручей величественной истории ее непростой долгой жизни. Я полюбил ее в ту самую минуту, когда мне довелось узнать ее полностью, а она без стеснения раскрылась передо мною вся. И даже имя ее – короткое и столь часто звучащее на устах многих, казалось мне особенным. Я воспевал его не так, как другие (мне тогда верилось в это). Само имя ее хранит в себе большую легенду. Она стала тем единственным, кто провел со мной все темные вечера трудовых дней. Она стала музой моего вдохновения. Признаюсь, меня пугала ее загадочность, но в этом страхе я видел особенный интерес, который еще более подогревал во мне остроту чувства и с силой дергал те нити, что заставляли мой разум творить. Тем временем она все чаще посещала меня, мою маленькую комнатку, снятую неподалеку от центра на последние сбережения. Стоит упомянуть – я долго копил деньги на эту поездку. Не знаю, что двигало мной, но едва появился мимолетный шанс уехать из небольшого городка, где я вырос – я тут же ухватился за него обеими руками и дернул на себя. В те дни я не жалел ни капли, да и сейчас, пожалуй, не могу сказать, что жалею об этом решении. Да, мне не довелось познать величия, и я даже не знаю, где окажутся эти мои записи, однако я все равно не могу утаить мелкой радости о тех днях, что провел с нею. В те дни она шла со мной рука об руку, и, пожалуй, я отдал бы еще многое, чтобы вернуть ту прежнюю мечтательность. Хорошо и беззаботно жить в объятиях вдохновленной мечтательности. Я любил касаться ее белых волос. Помню, как в вечерней тишине моей неуютной комнатки жесткие кудри вились по маленьким плечам, крутились на ее длинных тонких пальцах. Она сидела рядом, когда я дописывал свой последний рассказ. Качалась на стуле и с интересом глядела на чернильницу, в которую то и дело падало мое перо, улыбалась. Сладковатый запах обнимал всего меня, и все более и более пленительные строки рисовались на бумагах. - Красиво, - выскользнули теплые слова из-за острой улыбки, когда она читала получившийся абзац, - романтично у вас выходит. - И все о вас, - я смущенно усмехнулся в ответ. - А? – она играла со мной, - Обо мне? Так что же, я теперь – муза художника? - Вас это удивляет? - Отчасти. - Я думал, вы явились, чтобы стать моей музой. В полутемном тумане комнатки играл на ее плечах красный атлас, она куталась в нем, а я накрывал эти тонкие белые плечи своим пальто – тепла в моем скромном жилье было немного. Сама она была холодной – по моим рукам всегда проходил град мелких мурашек. Я навсегда запомнил ту комнатку, что снимал в нежные дни своего писательства. Огромный шкаф во всю стену занимал, пожалуй, целую половину помещения. Всюду лежали книги – чему я был безмерно рад – часть из них были привезены мною из родного дома, однако другая часть осталась подарком хозяина жилья, который в этих книгах не мог видеть какой-нибудь ценности. Для меня же это был склад золота, многие строки выходили из-под моего пера под нашептывания великих предшественников словесного искусства, а комнату всегда наполнял близкий сердцу аромат страниц. Когда она приходила, этот аромат смешивался с запахом ее парфюма. Должно быть, и теперь ту комнатку тонкой нитью окутывает сладкая струйка ее парфюма. - Когда вы станете великим писателем, у вас будет другой дом, большой и красивый, - капризный взгляд бегал по моему столу, иногда она начинала скучать и не переставала забавлять меня разговорами. К вечеру она становилась немного тише, но при том ее лицо приобретало какой-то новый жгучий оттенок. - Нет же, - протестовала она, требовательно сверкая глазами и по-детски раздувая щеки, - не стоит убирать этот отрывок. - Не думаю, что издателю понравится подобное заявление, - мы спорили об одном лирическом отступлении в середине моего рассказа. Я написал его, будучи излишне вдохновленным после очередной нашей встречи с ней, однако теперь, взглянув на него трезво, понимал, что голос строк звучит излишне громко. - Что же, вам важнее опубликовать свое произведение, убрав из него себя настоящего? Разве же это искусство? Я задумался. И правда, отрывок мне очень нравился, однако же эти несколько страниц рукописи казались отчасти весьма противоречивыми. Во многом они противоречили нынешним установкам по поводу письменной речи – восхвалять определенные вещи было запрещено. Но как я мог ограничить себя в столь нежном вопросе, как искусство? - Не глупите, - шептала она, - оставайтесь собою. Мы работали над рассказом всю неделю. На многих людей большой город действует очевидным образом – человек перестает помнить о самом себе, все в нем поглощает суета. Однако, как я приметил, определенные люди – напротив – в этой однородной массе норовят раскрыться истинным своим пламенем. Как же все-таки интересен человек. На меня она действовала особенно – долгое время оберегала мой пылкий голос от той страшной массы, что способна задавить его поэзию суетой домов и улиц. - Мы не можем опубликовать этот рассказ, - в воскресное утро, спустя неделю после того, как я занес в издательство последнюю работу, мне отрезал скрежещущий голос. Все вокруг было тихо, и казалось, словно даже будничный гром улиц за окном мигом остановился. Я видел, как в воздухе прямо перед моим носом медленно летает полупрозрачный комок пуха. На мгновение я не смог дышать: то ли боялся спугнуть этот маленький пуховый комок, то ли боялся спугнуть эту страшную минуту рокового решения. - Почему? – мне не хотелось верить. В один момент меня объяли страх и разочарование: что я скажу ей? Все это время она была рядом, подсказывала, искренне переживала за судьбу моей прозы, вечерами утопала в моем чтении, а что же теперь?.. - Разве вы не понимаете? – злился издатель. Я занимал его драгоценное время. - Ведь это же полнейшие глупости, что скажут там? – мимолетным движением он вскинул палец в потолок. - К тому же, вы еще слишком молоды, чтобы писать, теперь я в этом окончательно убежден. - Что скажут там? – мой страх и чистейшее разочарование перерастали в гнев. - Ведь это не о том рассказ, это лишь… Я лишь писал про город, про людей… - Если вы хотите публикации, извольте переписать некоторые метафоры, - бросил он, - да и в целом, часть текста требуется перекроить. Пишите яснее, людям в наши нелегкие времена требуется ясность. Никто не станет раздумывать над вашими умозаключениями. - Это мерзко, - кинул я и, подхватив бумаги, бесцеремонно вышел из кабинета. Она научила меня проявлять характер. Однако она не рассказала, что делать дальше в моем положении. Я уже не желал подстраиваться под чьи-то требования, я просто хотел быть прочитанным в том первозданном виде, в котором творила моя душа. В тот же вечер она явилась ко мне. Красивая, она смешивалась с алым закатом, лучи которого струились сквозь маленькое окошечко моей комнаты. - Что мне делать? – я поднял голову и обжегся об ее черный взгляд. - Разве вы думали, что признание придет быстро? - ее голос было едва слышно под шорохом бархатного платья на плечах. Словно змея, она обвивала мои руки и шею, она умела видеть мое настроение и чувствовала каждую перемену в нем. Мы слишком долго пробыли вместе. Яд черных глаз отравлял мою душу, однако я не мог не пить его. В этом заключался ее план – вдохновить, оживить, пленить своей невозможной красотой, а затем… яд вызывает привыкание. Мне стало жутко – неужели от этого отказа во мне способно погибнуть искусство? Еще несколько месяцев я продолжал писать, однако перо то и дело скрипело, изгибалось и неприязненно ворочалось в моей руке, выходили какие-то несуразные строки. Деньги для оплаты квартиры заканчивались, и все меньше мне хотелось гулять и глядеть на людей вокруг – сгорбившись под суровой тяжестью положения, я сидел за письменным столом в бесконечных попытках выдавить из себя хотя бы что-нибудь вразумительное. Она все меньше приходила ко мне. Я ее не узнавал, как и она меня. Помню, однажды мы встретились взглядами на улице у магазина. Черные глаза юркнули по моим рукам, взгляд остановился на бутылке спиртного, сжатой в моих запачканных чернилами пальцах. Алые губы разрезала лукавая улыбка. Мне стало отвратительно ее имя. Вместе с ним с каждым днем угасало всякое желание придумывать красивые сказки. Помню, как прежде вдохновляли меня ее рассказы, ее история, а теперь!.. Большой город, вся эта суета, в которой я оставался одной лишь маленькой крупицей, и чувство исключительности затмевалось постоянным сетованием на жизнь. Часть моих рассказов, из тех, что были созданы ранее, все-таки согласились опубликовать, однако прежней радостной надежды во мне уже не было. Впрочем, безрадостность оправдала себя. Невероятно трудно было покинуть этот круговорот, и я все чаще и чаще вспоминал о ней в минуты очередного отравления сознания. Большой город убивает тело, но возрождает душу. Тело задыхается под гнетом страстей, которые неминуемо пленяют в минуту морального упадка. От этих страстей сложно освободиться. Однако пока задыхается тело, душа вдыхает… Она дышит! Она живет, радуясь перемене, она желает поэзии, вдохновляется каждым моментом эстетического наслаждения в те редкие минуты, когда доводиться маленький шанс вновь, как тогда, прогуляться по изогнутым центральным улочкам. Это – свобода. Свобода, которая способна отравить при неправильном с ней обращении. Я все больше задыхался в бешеном ритме этой свободы, но ведь наслаждаться большим городом и не ступать по его ритму – что же в этом плохого, если то делается в угоду искусству? Однако, как оказалось, мой голос в этом бесконечном ритме сплетается с множеством других, таких же звучных голосов, и становится уже совсем неразличимым в черноте этих криков. Я совсем позабыл о ней. Забыл, какой была она в день первой нашей встречи. Скольких же она вдохновляла так же до меня и скольких за тем убила? С ее алых губ всегда стекали капли, а я в них замечал лишь бархат. Но и меня покинула ее красота, восхваляемая огромным множеством великих гениев. Ей не нужны нищие. Она любит молодость, бурлящую кровь. Едва учуяв запах слабости, она наступает каблуком на горло. - Не думаю, что ваше искусство нужно кому-либо, кроме вас, - бросила она мне на прощанье. Тогда я понял, что мне не воскресить прежнего вдохновения. Наконец развеялся перед глазами дивный мираж. Человеку нужен человек, поддержка, слово. Однако последняя ступень перед падением в бескрайнюю пустошь – разочарование в себе. В эту минуту из жизни исчезает последний человек. В тот день я потерял последнего, кто был со мной. Последнего, кто мог воскресить мое искусство. Ее? Нет, я потерял самого себя. Однако ее имя все еще звенит на моих устах, оно стало для меня лишь мимолетным воспоминанием о прежних годах, и я не чувствую уже в нем то, что было раньше. Ее имя – Москва.