И водит меня к водам тихим

      Таким, как Ноэ, неподвластна сила слова. Не говоря уже о слове Божьем — сама его суть беспощадна и жестока, едва только губы пытаются выдать хотя бы один звук, похожий на молитву.       Зачем люди вообще придумали все эти тысячи, сотни тысяч страниц бесконечного поклонения Богу, которого никогда не видели? Отчего в миг душевной боли бегут не в объятия родных, а встают на колени, обращая свой взор непременно на восток — туда, откуда встает солнце, туда, где правда, где символ жертвенника — Христа? Распятого плотника, даже на смертном одре не потерявшего веру в людей. Очень опрометчиво.       Таких, как Ноэ, не должны касаться душевные терзания каких-то людей — он выше всего этого, он насмехается над тем, как красиво всё обернулось! Чистая вера в современном мире — диковинка; есть лишь беспощадная алчность, вытягивающая деньги за любой взмах рукой; никто ныне по-настоящему не верит ни в Бога, ни в черта, ни в иную жизнь — есть лишь циники, бесконечное равнодушие, разгуливающее по улицам сквозняком, есть так много заманчивых претендентов на вечное горение в адском пламени.       Но он снова и снова позволяет себе слабость. Позволяет себе сходить с ума от злости и несправедливости, снося бумаги со стола, картины со стен — позволяет себе быть похожим на тех, кого знал, как родные десять пальцев; кого всегда презирал. Позволяет себе эту вспышку ярости за закрытыми дверями, чтобы быстро угаснуть. Чтобы сползти по стене, прикрывая руками лицо, чтобы потерять счет ныне ничего не значащего времени, пока ласковому, яркому солнцу на закате кто-то перерезает горло, и алые волны плывут над горизонтом, чтобы погрузить мир в пучину спасительной темноты. Ноэ не замечает, как заходит солнце. Ведь его солнце погасло несколько дней назад.       Таким, как Ноэ, неподвластна сила слова Божьего. Но губы упрямо пытаются шептать молитву, когда он снова выходит на кладбище.

***

      Чистая — вместо тысячи прозвищ и эпитетов. Незапачканная, искренняя, по-детски дующая губы. Пытающаяся отважно сжимать кулаки и опасно хмурить бровки, прекрасно понимая, что не справится и вновь будет пятиться назад. Многого непонимающая, но желающая знать всё — и любопытство её часто переходит границы, становясь донимающей навязчивостью. Но Ноэ не жалуется — насмешливо улыбается в ответ на очередную браваду и заботливо поправляет волнистую прядь каштановых волос, а она морщит нос и слезящимися глазами смотрит на полуденное солнце, сжимает его ладонь своей — хрупкой, тоненькой и бледной — Ноэ кажется, что такая светлая кожа очень быстро обгорает под беспощадными лучами. — Зачем это? — изумляется Лайя, когда над ними появляется белый зонт. Ноэ целует её тонкие пальцы и шепчет: — Чтобы солнце не позавидовало и не забрало тебя.       Ноэ чувствует себя мальчишкой — из тех, кто дергает за косички и хихикает вместе с друзьями над самой красивой девочкой в школе: ополоумевшим, задыхающимся от волнения, скрывающим свой румянец на щеках, что выдает с головой; язвит, опускается до низкого флирта, ждёт, когда же Лайе всё надоест и она оттолкнет его — такого наглого и беспринципного, мешающего в одном стакане своё отчаяние и злость, порождая не терпкий коктейль, а напиток живой смерти; ждёт, когда в глазах Лайи вновь покажутся те искры злости, как на Черном озере; ждёт, когда она прозреет, чтобы броситься в объятия Господина, предначертанного ей судьбой. Он будет ждать её всегда — сжигать и возрождать из пепла, касаться плеч и ударять по рукам, молить на коленях и отвергать, мучительно сражаясь с собственными демонами. Будто понятия не имея о том, что душа за сотни лет может проснуться в совершенно иной колыбели.       Но её не волнует колючая изгородь из терновника — Лайя ранит руки, но продирается внутрь с едва слышным вздохом боли. Бредёт до самого сердца, сжимает широкие плечи, опускает голову на грудь и тихо вещает о фасадах, за которыми скрываются самые болючие раны. Укрывает Ноэ теплом, пытается спрятать от мира своим тоненьким станом, храбро сражается за каждый миллиметр откровенности. Уклоняется от кинжалов, почти пронзающих спину — маленькая, но храбрая, лелеющая в груди свет. Лелеющая надежду на то, что её света хватит, чтобы победить самую непроглядную тьму.       Чистая. Живая. Непохожая на него.       Ноэ презирает людей, потому что слишком хорошо знает их — циничных, мелочных, готовых глотку друг другу перегрызть за любое благо; развязывающих войны, сеющих раздор и искореняя свет — тот, ради которого затевают бойни. Как банально, как раз в их характере — и ему бы наблюдать со стороны, высоко задрав подбородок; ему бы позабыть, как он однажды доверился человеку, склонил перед ним голову, явил свою слабость Королю — и получил в ответ лишь ложные надежды и незаживающий порез на дымной душе; получил клинок в спину, потрясающий опыт и истину, что можно выбить на лбу: людское — не твоё. А чувства ведь придуманы людьми.       И ледяная корка покрывает всё бессмертное тело, маска безразличия застывает на долгие-долгие года, чтобы однажды разбиться мелким крошевом и растаять от лучей полуденного солнца.       Лайя пахнет жасмином и ванилью — смеётся, что во всём виноваты духи и шампунь, но Ноэ так не думает, вновь и вновь приникая к её коже губами, вновь и вновь касаясь её теплой, мягкой кожи, вновь и вновь одергивая себя — а как же твои убеждения? Разрушить всё ради мимолетных, невесомых поцелуев? Ради той, кто с отчаянной нежностью смотрит в твои разноцветные глаза, даруя спокойствие, без слов обещая, что на этот раз всё будет по-другому? Тебя никто не ранит. Не сделает больно. Не посмеет. Я клянусь.       Ноэ видит это в трепетном взгляде — ловит, прячет в сердце, отводит глаза, чтобы вновь и вновь осознавать, кто стал центром притяжения.       Чтобы превозмочь боль, чтобы вновь стать ходячей неоднозначностью — поклялся же, и что теперь?..       Но клятвы — это по вопросам Бога. А слово Божье Ноэ неподвластно.       И он сокращает ничтожное расстояние, приникая к мягким, сладким губам, пахнущим ванилью, запускает ладонь в длинные, каштановые волосы и знает, что на этот раз всё будет по-другому.

***

      Так и происходит — и мнимая отвага вдруг предстает в новом виде. А её свет, скрытый свет пронзает рёбра и кожу, вырываясь наружу, ослепляя всех, становясь осязаемым; его можно потрогать руками — и Ноэ тянет ладонь навстречу мерцающему теплу.       Рубикон. Последний Рубикон ещё не перейден — Влад почти повержен; ледяные щупальца тьмы обнимают все его тело, стремясь забрать своё: — ты принадлежишь тьме, ты обещал, ты клялся на своей алой, ещё человеческой крови, ты пылал уверенностью и отдавал свою душу во имя вечного служения; ты должен, ты обязан нам — и время твоё пришло, вышло, истекло: клони же голову, дабы вновь быть коронованным, чтобы более никогда не ускользнуть из-под пристального взора своей судьбы. Скорее же, Король, решайся — и друзья твои тебя не спасут; лишь станут свидетелями, которым вскоре навсегда зашьют рот. Вставай на колени, покоряйся своему призванию, будь вновь тем, кем себя нарек — властителем Тьмы; взойди на трон, не жди пощады, ты должен…       Ты должен, соглашайся — и твои союзники не пострадают. Встань пред своими подданными вновь, даруй им своё покровительство. Стань тем, кем просит душа, и я заберу вас обоих — тебя и твоего верного пса, отрекшегося от предназначения, отрекшегося от своих родителей. Давшего клятву — и разгневавшего всех своей любовью к смертным…       Чистая — думает Ноэ, едва завидев Лайю. Чистая, наивная, преисполненная глупой храбростью, сжимающая кулаки, но теряющаяся от любого тычка. Не всегда правая, но гнущая свою линию, такая упрямая, если что-то взбрело в голову…       Беспощадная, льнущая — и Ноэ вновь и вновь целует губы, пахнущие ванилью, ласкает нежную, тонкую шею, шепчет в ухо о том, что магнетизм — это не про электрические заряды. Прижимает к телу и знает, что эта девушка — для него. Такая, как он бы мог загадать на любое Рождество.       Но Рождество — праздник верующих, а слово Божье Ноэ неподвластно.       И Лайя резво делает несколько шагов вперёд перед тем, как Влада поглощает судьбоносная тьма. — Нет, нет! — она шепчет почти беззвучно; ослабшие колени подгибаются. — Не трогай его! Не трогай их! Они тебе не принадлежат!       Чистая — Ноэ знал, какая она. Её душа была прозрачным камнем, чистым алмазом — погрузи в воду, и даже не заметишь, как он спрятался, слился.       Ноэ не верил в людей — все они были перепачканными, испорченными цинизмом и странными мыслями, стремящимися прямиком к Сатане, но ещё не знающими об этом; мелочными предателями с угольно-черной аурой, насмехающимися над святостью, что могла бы явить их глазам Господа.       Ноэ поверил в одну душу. В одно лицо, в одни губы, в шоколадные глаза с искрами золота, в жасмин и ваниль, в ту, что по ночам куталась в шелк, прижималась ближе и неизменно клала правую руку ему на плечо, защищая от дурных снов. Ту, которая не сдерживала слёз, когда слушала тягучую речь о его родителях и целовала его щёки, безмолвно прося отпустить хоть немного эту боль; ту, которая в ответ на «влюбилась?» прятала взгляд, чтобы вновь смело взглянуть в разные глаза и не ждать взаимности.       Но получить её. Целиком и без возможности возврата.       Ту, которая прямо сейчас бежит вперед, прямиком под чёрные щупальца тьмы, смело и отчаянно превращаясь в жертву; жертву светом, которого так жаждет Господин. Того редкого, человеческого света. — Лайя! — Ноэ кричит охрипшим голосом; ноги ноют, колени пронзает резкая боль — он падает на землю и тянет руки к последнему, золотистому лучику, что через секунду исчезнет под тёмным полотном; их спасли, их отмолили, их оставили. Им с Владом дали передышку. Их жизни вновь не измеряются временем.       Лицо Влада испещрено болью; он поднимается на ноги и опускает голову.       Тело Ноэ не двигается.

***

      Демонам неподвластно слово Божье — как они могут сосуществовать? Сама природа, сама религия кричит о том, что если ты от клятого Сатаны — то искуситель, проклятое зло без намека на мораль — лишь завлекаешь души невинных, дабы провести их по всем кругам ада. Ты — истинная тьма, ты — исчадие зла. Ты хочешь подчинять и жестоко убивать, ты вселяешься в людей и творишь бесчинства…       Ты — катастрофа. Лик падшего, попавшего в немилость ангела — ведь неспроста?       Ноэ смеётся — громко, раскатисто, слишком хрипло. Перекладывает горсть черной, влажной земли из одного кулака в другой, желает задохнуться от теплого, летнего воздуха.       На небо медленно, лениво выплывает луна.       Его солнце ушло. Его солнце ушло навсегда несколько дней назад.       Ноэ вновь пронзает вспышка смеха — как беспощадна и иронична судьба.       Пробираясь сквозь терновник, Локид уже жалел, что решил добираться до замка Влада именно этим путем: всюду колючки, цепляющиеся за подол его идеальных брюк, сухие ветки деревьев, царапающие запястья… Да черт бы побрал это заброшенное место!       Зажженные свечи на могиле Лале — кто бы сомневался, что спустя столько лет Влад продолжает лелеять свою утрату. Так… по-человечески — вновь и вновь приносить цветы к ветхому памятнику, сидеть перед стертыми буквами часами и предаваться застарелым воспоминаниям. О том, как украл её из-под носа султана, переиначил веру, как крестил Елизаветой. Как стоял на коленях перед её быстро остывающим телом, проливая горькие слезы. О том, как похоронил свою душу вместе с вечной любовью, как поклялся хранить память вечно, как обещал, что отыщет её вновь, чего бы ему это не стоило…       Не зная о том, что вечная душа — это ещё не всё.       Не зная о том, что вечная душа будет стремиться вовсе не к нему.       Ноэ не колдует — он приносит чёрные лилии с собой; кладёт на ещё не осевшую землю без памятника, пачкает светлые брюки, вставая на колени перед своей Лайей.       Лайей, которая вместе с собой похоронила его истерзанную, бессмертную душу.       Отважная, всегда отступающая под натиском обстоятельств.       Но не отступившая в самый последний момент. — Вы меня знаете?       Они встретились на кладбище — не самое подходящее место для знакомства. Лайя недоверчиво хмурила брови; Ноэ отыгрывал свою роль и целовал хрупкую ладонь, хитрым взглядом скользя по её нежному лицу. — Не нужно… Не нужно так, — Ноэ болезненно улыбается, едва заслышав голос Влада за спиной. — Сходить с ума. Она…не хотела бы этого.       Ноэ неподвластно слово Божье. Едва он пытается произнести лишь слово из святых писаний — и губы будто сковывает невидимая проволока, а тело пронзает нестерпимая боль.       Потому что демоны и ангелы — по разные стороны стены. И если один из ангелов вдруг полюбил исчадье ада — небеса не треснут, лишь бы они были вместе.       И нечестивому не будет покоя, пока Господь, Ноэ уверен в этом, водит земного ангела к водам тихим и направляет на стези правды. Пока баюкает в своих призрачных руках ту самую — ушедшую, незримую, песком рассыпавшуюся в ладони, подарившую надежду. Упавшую в бездну, но выплывшую силами белоснежных крыльев.       И пошла она долиной смертной, не убоявшись зла, что предстало перед ней. — Мы оба проиграли, Влад, — голос Ноэ — тихий и хриплый. — Хоть и не играли вовсе. Один-один.       Ноэ кончиками пальцев касается связки черных цветов.       «Лайя, твои любимые лилии!».       Уходит прочь, и силуэт его растворяется в призрачной дымке румынской ночи.       Влад, стискивая зубы, переводит взгляд с одной могилы на другую — с почти стертой надписи серого памятника на маленькую, серебристую табличку прямо на рыхлой земле: Елизавета Лайя Бёрнелл       Таким, как Ноэ, неподвластно слово Божье — сама природа его проклятой души противоречит тому, чтобы хоть один звук святых писаний коснулся его уст.       Ноэ всем своим нутром желает хоть на минуту стать человеком.       Чтобы прошептать заветные слова.       Чтобы помолиться.       Чтобы Господь покоил Лайю на злачных пажитях и водил к водам тихим.       Говорят, что если Солнце погаснет, люди узнают об этом лишь через восемь минут. Наступит вечная ночь, чтобы понемногу стирать с лица Земли всё живое, превращая шар в пристанище вечного льда.       Солнце погасло несколько дней назад, но холод так и не наступил.       Солнце Ноэ погасло несколько дней назад.