гроза.

      утро олега началось в пять утра, когда гроза ворвалась в окно квартиры глухими раскатами грома, мелким дождём и сильным ветром. следовало бы закрыть форточку, пока погода не разбушевалась, превратившись в ураган, и не разбудила серого. волков повернул голову вправо и посмотрел на мужчину, лежавшего рядом. тот спокойно дышал во сне, раскинув руки словно птица… и как только ему было не жарко в шёлковой пижаме? вопрос скорее риторический, нежели требующий ответа, это же его серый. олег вот практически специально не надевал ночью футболки или иной одежды, играя на чувстве вины разумовского. да, это было весьма подло, но даже со всей своей волчьей преданностью олег смог простить сергея, но отпустить и забыть, жить как будто ничего не было не выходило, да и не выйдет больше никогда.       проклятая погода снова разбередила рану, и на душе стало тяжело и темно. олег сел на постели и опустил ноги на холодный пол, свёл хмуро густые, тёмные брови, смотря на чернильно-синее небо, которое иногда разрезала кривая жёлтая вспышка молнии. мужчина подавил тяжелый вздох, когда пошёл ливень, шумный, тяжёлой завесой опустившийся на землю. понимая, что из-за неприятных и мрачных мыслей уснуть уже не получится, олег прошёлся по комнате, отключил на всякий случай некоторые электроприборы и снова сел на постель, слыша как беспорядочно стучит форточка старого окна. позади кровать заскрипела под тяжестью приподнявшегося тела. — …олег? — сергей сонно прищурился, смотря на часы. — ты чего не спишь? рано ведь ещё. — голос его хрип. — гроза. — м, ты боишься её, волче? — серый говорит игриво, улыбаясь. он садится на постели и обнимает со спины, удобно устраивая руки на талии олега. волков сначала не отвечает, наслаждается теплом родного тела, ведёт плечом, на которое положил голову разумовский, а чуть погодя вздыхает. — не грозы боюсь, а мыслей, которые приходят вместе с ней. — конечно, это не олег сумасшедший и не ему жаловаться на страшные мысли. но они есть и они роятся в голове и душе, скапливаясь, затопляя своей темнотой и не дают спокойно жить, не кривясь каждый раз от омерзения в собственной слабости.       где-то около уха тяжело вздыхает уже серый. олег не видит его лица, но может предположить, что там снова отображение тяжёлого чувства вины. — расскажешь? — наглая ухмылка спадает с его губ, а выражение лица становится встревоженным, когда мужчина смотрит на олега, который всё так же напряжённо и без отрыва смотрит в окно, поджав губы. резко разумовский садится рядом, кладёт свои ладони на руки наёмника и тот сразу обхватывает их, крепко сжимая, как будто боится, что серый куда-то убежит.       рыжие волосы со сна растрёпаны и торчат во все стороны, и лезут разумовскому в глаза, мешают, но он не старается их убрать, (ведь тогда придётся отвести взгляд от олега) только пытливо всматривается в лицо, сам пытается угадать в чём причина такого настроения волкова, перебирая варианты разной степени неприятности. — нет, серёж. — олег качает головой, наконец-то смотрит на рядом сидящего мужчину и старается отодвинуться. в комнате душно и волкову кажется, что ещё немного и он начнёт задыхаться. — не хочешь? или… не доверяешь? — голос сергея дрогнул на последнем вопросе, олег криво ухмыляется, ничего не отвечая, отводит взгляд.       лицо разумовского резко искажается, как от сильной, нестерпимой боли, но он кивает, решая сейчас не допытываться, не разрывать и без того кровоточащую рану ещё сильнее. под очередной раскат грома, сергей крепко обнимает олега, утыкаясь ему холодным носом в шею и молчит. это тот редкий случай, когда нужных слов для поддержки не подобрать, да и изменить всю ситуацию словами нельзя, не получится. только поступками. олег держит свои руки поверх рук разумовского и веки от чего-то начинает жечь.       они сидят в этой напряжённо-уютной обстановке ещё около двадцати минут, пока олег не выпрямляется, мягко отстраняясь: — ложись спать, серёж. я пойду на кухню, покурю и вернусь. отложим все душещипательные разговоры на когда-нибудь потом. — мужчина как-то натянуто, криво улыбается, пытается приободрить сергея и скрыть состояние своё собственное. неловко постояв ещё с минуту радом с кроватью, уходит. разумовский ложится на постель, напряженно вслушиваясь то в шаги на кухне, то в иногда утихающий дождь. через десять минут самых разных мыслей, не дождавшись волкова, болезненно сворачивается в позу эмбриона, сжимая в дрожащих руках то подушку, то простынь и срывающимся голосом, стараясь, чтобы Олег не услышал (всё равно ведь ничего не изменится), сжимая веки до боли повторяет бесконечное количество раз, уже забывая смысл слова: — прости, прости, прости…       гроза прекращается.