Часть 1
27 августа 2021 г., 14:05
В аэропорту их, конечно же, встречали. Тарьяй нервно нарезал круги рядом с Яннике — молоденькой улыбчивой шведкой, которую к ним приставили в качестве сопровождающей на ближайшие двенадцать часов, — и поглядывал на часы над информационным табло. Рейс Хенке задерживался на десять минут, и Тарьяй, даже зная, что ничего страшного не случилось, иррационально нервничал и хотел только одного — поскорее дотронуться до Хенке и убедиться, что эта тревога беспочвенна.
Если Яннике и заметила его нервозность, ей хватало такта молчать и коротать время ожидания за изучением ленты инстаграма в своём телефоне. Заходя на очередной круг, Тарьяй краем взгляда уловил мелькнувший снимок времён Бергена и едва не споткнулся на идеально гладком и ровном полу зала аэропорта. Яннике с беспокойством взглянула на него, но Тарьяй совершенно подло подкупил её своей солнечной улыбкой и виноватым пожатием плеч — его детское очарование продолжало работать каждый раз, как Тарьяй к нему прибегал.
Яннике робко улыбнулась в ответ и вновь уставилась в телефон, а Тарьяй — на табло, словно за те три секунды, что они провели в разлуке, там что-то могло кардинально перемениться. Время прибытия напротив рейса, которым летел Хенке, стояло всё то же — девятнадцать сорок по стокгольмскому времени. Тарьяй потянулся за телефоном, подумывая тоже полистать инстаграм, но вместо этого зацепился двумя пальцами за шлёвку на джинсах и нервно побарабанил оставшимися пальцами по бедру.
— Схожу в туалет, — наконец, сказал он негромко.
Яннике взглянула сначала на него, потом на видневшиеся вдали двери в уборные и кивнула. Она вообще была не разговорчивой: всё больше улыбалась и жестикулировала и только в самом начале обронила короткие «Привет» и «Подождём Хенрика». Может, просто стеснялась, а может — устала и хотела домой.
Тарьяй вот очень хотел. Он не был там почти неделю: пропадал то в школе, то в доме родителей, потому что те вдруг жутко заскучали по сбежавшему во взрослую жизнь ребёнку и настоятельно посоветовали заглянуть в гости, пока «в гости» не захотели они. Тарьяй не был готов впустить их в квартиру, где про каждый второй предмет мебели мог смело сказать «Я на нём трахался», а про оставшуюся половину — «А здесь пока не успел, но мы с Хенке работаем над этим». Было бы как-то неловко.
В туалете было практически пусто, не считая сушившего руки мужика в мятом строгом костюме. Тарьяй покосился на него и встал подальше, кое-как уместив небольшую дорожную сумку между двумя раковинами, на сухом островке стола.
Выглядел он, конечно, так себе: прошлой ночью почти не спал, и под глазами залегли тени, а кожа в тусклом освещении туалета казалась болезненно бледной. Совмещение учёбы, ревю и подготовки к мюзиклу в последние недели давалось совсем тяжело: сумасшедший график, недостаток сна и постоянная необходимость что-то учить, обдумывать и переделывать невероятно изматывали.
Не то чтобы Тарьяй жаловался. Он сам нагрузил себя сверх меры, считая, что справится, и ныть, что нихера он не справляется, было бы нелогично. Но в те моменты, когда он с жадностью урывал минуты сна на переменах между занятиями или невнятно сопел в телефон, засыпая прямо посреди разговора с Хенке, хотелось малодушно послать всё нахрен: и учёбу, и ревю, и мюзикл, и даже родителей, из-за которых последние несколько ночей Тарьяй мог пинать только одеяло.
Глухо хлопнула входная дверь, и Тарьяй остался в одиночестве. Он постоял немного, удручённо пялясь на своё измученное отражение, и решительно плеснул в лицо прохладной воды, смывая прочь сонливость и усталость. По закону подлости именно в этот момент телефон в кармане джинс ожил и яростно завибрировал, щекоча бедро. Тарьяй торопливо огляделся, ища, чем бы вытереть руки, но в распоряжении имелась только сушилка на стене, и мокрые ладони пришлось обтереть прямо об джинсы.
К тому времени, как он управился с этой непростой задачей, телефон, конечно же, уже затих. Тихо выругавшись себе под нос, Тарьяй вытащил его, убедился, что звонил Хенке, и со вздохом набрал его номер.
«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети», — бодро отрапортовал механический голос в динамике, и Тарьяй с искренним недоумением уставился на телефон в своей руке. Он, конечно, ржал над тупыми шутками про «Был в сети пятнадцать минут назад», но ни за что бы не подумал, что эта хрень и его коснётся. То есть, вот же, Хенке буквально минуту назад звонил. И что, его за эту минуту успело засосать в эскалатор или что, блядь?
Возмущённый до глубины души и занервничавший ещё сильнее, Тарьяй запихнул телефон обратно, взял сумку и решительно направился на выход, чтобы взглянуть в глаза этому возмутителю спокойствия: раз звонил, значит, уже в аэропорту. Однако вопреки ожиданиям Тарьяй высокой, закутанной в несколько слоёв одежды знакомой фигуры рядом с Яннике не оказалось — девушка стояла одна и по-прежнему увлечённо пялилась в телефон.
Тарьяй нахмурился и рефлекторно посторонился, пропуская в туалет какого-то парня, но не успел и пискнуть, как его схватили за руку и утянули туда же, с разворота прижимая к стене в закутке между дверью и рядом раковин.
— Привет, — выдохнул Хенке, нависая сверху. Тарьяй ошалело моргнул, не успевая переварить такой поток информации своим сонным мозгом, и уставился на него недоверчивым взглядом, мол, «А получше способа довести меня до инфаркта ты не придумал?» Хенке, конечно же, сделал вид, что потенциальный пинок под зад предназначен вовсе не ему, и с какой-то отчаянной жадностью прижался губами к губам Тарьяй.
Смилостивившись, Тарьяй перевёл это как «Я соскучился» и одобрительно застонал в ответ, обхватывая Хенке за шею свободной рукой. Волосы у Хенке были чуть влажные на кончиках, будто он принимал душ прямо перед вылетом и не успел их толком высушить, и приятно холодили пальцы. Дыхание Хенке, словно в противовес этому, было таким горячим, что почти обжигало: Тарьяй ловил его из губ в губы, слизывал языком с нежной искусанной и чуть обветренной кожи и чувствовал себя… дома.
Если не считать того, что целовались они в мужском туалете и даже не в кабинке, а у самых дверей, в которые в любой момент мог войти любой посетитель аэропорта.
— Подожди, — кое-как выговорил Тарьяй между поцелуями. Хенке сжал рукой его талию и потянул обратно к себе. Пришлось скользнуть пальцами глубже во взъерошенные ветром пряди его волос и мягко царапнуть затылок, привлекая внимание.
Хенке податливо отклонил голову назад и, наконец, встретился с Тарьяй взглядом. Поплывшим таким, слегка заспанным взглядом, каким смотрел по утрам, когда Тарьяй втрахивал его, такого мягкого и податливого, в постель и выцеловывал на его обнажённых плечах свои же оставленные накануне метки. О господи.
— У нас минут десять, прежде чем Яннике заподозрит, что я утопился в раковине, — едва дыша, предупредил Тарьяй. И бесцеремонно подтолкнул Хенке к ближайшей кабинке.
Может быть, Хенке и собирался возразить или, на худой конец, логично поинтересоваться, кто такая загадочная «Яннике», с которой его ещё никто не познакомил, но Тарьяй впихнул его в тесное пространство кабинки прежде, чем поплывший от поцелуев мозг Хенке смог сгенерировать хоть одну фразу. Наощупь щёлкнув задвижкой, Тарьяй сбросил их сумки на опущенную крышку сидения, прижал Хенке к стене и, мазнув по его губам торопливым влажным поцелуем, соскользнул на колени.
— О боже, — хрипло выдохнул Хенке, склоняясь над ним как на туго натянутом поводке и впиваясь пальцами в плечи.
Тарьяй стиснул его бёдра — без какой-либо цели, просто не в силах упустить возможность облапать своё, — и зазвенел пряжкой, с виртуозной ловкостью расстёгивая ремень на джинсах Хенке. Сверху послышался шумный вздох, и одна из рук Хенке перекочевала с плеча на макушку, массирующим движением зарываясь в волосы. Если бы Тарьяй умел — замурчал бы от удовольствия, а так просто в блаженстве прикрыл глаза на мгновение, прежде чем потянуть вниз джинсы вместе с бельём.
— Ты сумасшедший, — доверительно сообщил ему Хенке, но Тарьяй не повёл и ухом. Слова, сказанные в состоянии сексуального опьянения, не выдерживали никакой критики, если, конечно, не включали в себя «люблю», «охуительный», «ещё» и «блядь».
— Посмотрим, как ты заговоришь, когда я с тобой закончу, — усмехнулся Тарьяй и стрельнул взглядом снизу вверх.
Хенке в ответ взглянул так, что едва не довёл до греха. В том смысле, что Тарьяй едва не кончил, даже не начав. Пришлось поёрзать, расставляя колени пошире, и прежде, чем Хенке успел ляпнуть какой-нибудь невероятно важный комментарий про «протирание полов», Тарьяй пристроился поудобнее и взял его член в рот сразу наполовину.
Комментарием, судя по всему, подавились, и довольный собой Тарьяй благодарно погладил языком под головкой, срывая с губ Хенке глухой хриплый стон и тихое «блядь». Стон, к слову, прозвучал не особенно тихо, а туалет был, между прочим, общественный, поэтому Тарьяй намекающе подёргал Хенке за запястье, призывая быть потише.
С «потише», правда, у Хенке не задалось почти сразу: стоило ему зажать ладонью рот, и Тарьяй, почуяв свободу и вседозволенность, стал сосать активнее, с каждым разом вбирая член всё глубже в рот, пока в какой-то момент не мазнул кончиком носа по короткому пушку над ним. Рука в волосах сжалась сильнее, болезненно натягивая отдельные пряди, и Тарьяй застонал вслед за Хенке, сжимая пальцами его напряжённое бедро.
— Боже, блядь, — выдавил Хенке, дёргая рукой назад и заставляя Тарьяй запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Член выскользнул изо рта с влажным звуком, мазнул по припухшим губам и упёрся куда-то под подбородок, едва касаясь кожи.
Хенке словно в трансе провёл по его губам большим пальцем, слегка оттянул, касаясь нежной кожи с внутренней стороны, и с тихим стоном закрыл глаза, ослабляя хватку. Тарьяй провёл по его пальцу кончиком языка, слегка прикусил и отстранился, возвращаясь к своему первоначальному занятию. Обхватив губами маячившую прямо перед ними головку, Тарьяй мягко пососал её, пощекотал кончиком языка и резко вобрал член до упора, вновь беря жёсткий и быстрый темп.
В любое другое время он непременно бы поиздевался, отсасывая неторопливо, постоянно меняя темп и интенсивность и не давая Хенке кончить так долго, как только получится. Но сейчас в их распоряжении имелось лишь десять минут, которые, возможно, уже давно истекли, потому что вообще-то довольно сложно следить за временем с членом во рту. И Тарьяй хотел, чтобы Хенке кончил. Прямо здесь, в этой чёртовой кабинке, в чёртовом аэропорту, перед чёртовой фотосессией, во время которой у Тарьяй, наверное, будет стоять до рези в глазах.
Тарьяй отсасывал, потому что соскучился. Потому что хотел видеть, что Хенке по-прежнему так же безумно ведёт от его прикосновений. Потому что нуждался в этом ощущении контроля над ситуацией, прежде чем под десятками камер и внимательных взглядов они несколько часов подряд совершенно бездарно будут играть «друзей».
Когда Хенке — в его руках, в его губах — задрожал, царапая пальцами плечо через два слоя ткани, Тарьяй обхватил ладонью член у основания, с оттягом огладил несколько раз до самой головки и обратно и плотно обхватил губам головку, отсасывая с нажимом, буквально вытягивая из Хенке оргазм.
Ему хватило нескольких секунд и пары-тройки движений, а потом во рту стало терпко и горько, и Тарьяй торопливо сглотнул, слизывая с головки остатки спермы, чтобы не испачкать одежду. Хенке тяжело дышал, привалившись спиной и затылком к стенке кабинки, и наблюдал за ним из-под опущенных ресниц — опьянённый удовлетворением, разомлевший и такой соблазнительный, что, будь у них в запасе хотя бы полчаса, Тарьяй оттрахал бы его прямо здесь.
— Сумасшедший, — повторил Хенке.
Голос его едва слушался, а потому слово Тарьяй разобрал скорее наугад и тихо хмыкнул в ответ. Облизнувшись, он поднялся на подрагивающие колени и привалился к Хенке, притираясь пахом к его бедру. В джинсах было до боли тесно, но времени на расшаркивания уже не осталось, и Тарьяй готов был кончить прямо в трусы, лишь бы кончить. С тихим стоном он прижался губами к горячей шее Хенке, оттягивая воротник его куртки и целуя за ним, — там, где прослеживался изгиб напряжённо натянутой под кожей мышцы.
Хенке выдохнул и за талию прижал его ближе, второй рукой проскальзывая между их бёдрам и сжимая член Тарьяй прямо через джинсы. Тарьяй простонал чуть громче и торопливо прижался к его губам, жадно раздвигая их языком. Хенке на вкус оказался как Кока-кола, которую, видимо, он пил в самолёте, но Тарьяй почувствовал только сладость и довольно вжался в него всем телом, подаваясь бёдрами навстречу ласкающей руке. И кончил, когда Хенке проскользнул пальцами под край свитера, пробегаясь ими по обнажённой коже над полоской джинс.
Какое-то время они просто стояли, подпирая друг друга, и у Тарьяй под веками плясали разноцветные круги, а эйфория от долгожданного оргазма и не менее долгожданных прикосновений уступала место раздражающему чувству липкости в трусах. Хенке, должно быть, прочёл выражение брезгливости на его лице, потому что усмехнулся и поцеловал в ухо, словно успокаивая.
А потом в кармане джинс Тарьяй вновь завибрировал телефон, и вот теперь это совершенно точно была Яннике, которая, конечно же, заподозрила неладное после того, как два её клиента бесследно пропали: один в мужском туалете, а второй — с только что прибывшего рейса. Тарьяй страдальчески вздохнул, выудил телефон из кармана и постарался придать бодрости голосу:
— Да, Яннике. Да, я сейчас выйду. Возникли кое-какие проблемы, — он выразительно посмотрел на Хенке, который усиленно пытался не ржать и счёл данный момент идеальным, чтобы боднуть бедром его обмякший член. Тарьяй беззвучно цыкнул на него и пнул коленом в бедро. — Но уже всё хорошо. Мы не опоздаем. Нет, он тут. Я попросил его помочь, прости, — Хенке подавился смешком, должно быть, вспомнив свою «помощь» во всей красе, и Тарьяй поспешил свернуть разговор. — Да. Мы выходим, — отключив телефон, он пихнул Хенке в плечо: — Да что ты за человек такой!
— Я человек, которому только что потрясающе отсосали в кабинке общественного туалета, — сквозь смех выдавил Хенке, крепче прижимая Тарьяй за талию.
Тарьяй, конечно, льстила такая оценка его умений, но он не собирался сдаваться так легко и вместо того, чтобы принять комплимент, с напускным раздражением закатил глаза:
— Не подлизывайся.
— О, конечно нет, — согласился Хенке. И, практически прижавшись губами к его уху, прошептал: — По крайней мере, не здесь и не сейчас.
Что ж. Фотосессия обещала быть долгой.
* * *
До студии добирались на машине Яннике. Вечерний Стокгольм мало чем отличался от вечернего Осло: те же бесконечные магазинчики вдоль улиц и неоновые вывески над дверями, те же фонари вдоль дорог, выплёскивающие на дорогу свой тёплый искусственный свет, и даже здания вокруг всё те же — старые, но хорошо сохранившиеся многоэтажки с красивыми фигурными фасадами и витыми карнизами. Тарьяй пялился на них первые минут пять, пока не почувствовал лёгкое прикосновение: Хенке накрыл его бедро ладонью и слегка сжал, привлекая внимание. — Сколько у нас времени? — тихо спросил он. Тарьяй подтянул поближе свою сумку со сменной одеждой и вещами первой необходимости, порылся в боковом кармане и достал билеты на обратный рейс — на один самолёт, на соседние места. Одного взгляда на них хватило, чтобы радость от встречи слегка померкла: вылетать предстояло утренним рейсом, в семь тридцать, а значит, времени побыть наедине практически не оставалось. Тарьяй вздохнул и запихнул билеты обратно в сумку, разрываясь между надеждой их потерять и желанием при первой же возможности незаметно выбросить их в ближайшую урну. Почувствовав перемену в настроении Тарьяй, Хенке ласково погладил его по внутренней стороне бедра — без какого-либо интимного подтекста, просто напоминая, что даже несколько часов вместе для них порой как долгожданное чудо. Тарьяй бросил торопливый взгляд на зеркало заднего вида — Яннике внимательно следила за дорогой и, казалось, совсем позабыла о своих пассажирах, — и накрыл руку Хенке своей, переплетая их пальцы. — Нам хватит, — многозначительно пообещал он. В конце концов, сдаваясь на милость друг другу и покорно всё глубже увязая в этих отношениях, они оба прекрасно понимали, что их ждёт в ближайшем будущем. Работа, работа, работа… и редкие тайные встречи, наполненные счастьем с горьковатым привкусом не отпускающей тоски по упущенному времени. Но ни за какие сокровища мира Тарьяй не променял бы эти встречи ни на что другое. — Думаешь? — с наигранным скептицизмом переспросил Хенке, склоняясь к Тарьяй и понижая голос до шёпота. Его тёплое дыхание на мгновение коснулось щеки, а потом машина резко затормозила, и их обоих хорошенько встряхнуло на заднем сидении. — Простите, — виновато оглянулась Яннике. Хенке незаметно чуть подался вперёд, и их с Тарьяй сцепленные руки скрылись за широкой полой его куртки. — Под вечер движение в центре немного нервное. Не ушиблись? — Всё хорошо, — заверил её Хенке. Яннике смущённо улыбнулась и отвернулась обратно к дороге — на светофоре как раз загорелся зелёный. Хенке же возвращаться в прежнее положение не спешил. Он выждал секунду-другую, а потом зачем-то потянулся к сумке Тарьяй, перегибаясь через его колени и заслоняя собой весь обзор. Его ослабленный шарф почти размотался и открывал соблазнительный вид на обнажённую, божественно красивую шею, и Тарьяй так залип на аккуратные очертания острого кадыка и чётко проступающие линии напряжённых мышц, что забыл поинтересоваться, а какого, собственно, хрена Хенке нужно в его сумке. Но сумка Хенке, судя по всему, интересовала в последнюю очередь. Он честно пошуршал ею, не предпринимая попыток расстегнуть замок, а потом вдруг с разворота прижался к губам Тарьяй в быстром, влажном поцелуе. Тарьяй бросил панический взгляд поверх его плеча и расслабленно выдохнул: в зеркале заднего вида отражались лишь плечи Хенке и укрытая слоями шарфа шея. Разомкнув губы, он позволил Хенке скользнуть по ним языком, и едва не простонал вслух, в последний момент отстранившись и жадно глотнув воздух. На губах ещё ощущалось остаточное тепло, и Тарьяй медленно облизнулся, сверля Хенке чуть поплывшим взглядом. Даже от такого короткого, дразнящего поцелуя его вело почти сразу, потому что серьёзно, кто вообще мог устоять перед желанием мять губами, покусывать и посасывать эти безбожно блядские пухлые губы Хенке? Тарьяй вот даже не пытался. Ему нравились поцелуи с Хенке — от них всегда так сладко тянуло внизу живота, и подрагивали от удовольствия кончики пальцев, которыми Тарьяй зарывался в густые мягкие волосы Хенке. За этим занятием он мог проводить часы напролёт: неторопливо ласкаться, то едва соприкасаясь губами, то жадно посасывая язык Хенке, и тихо постанывать, чувствуя во рту горьковатый привкус его сигарет. Понимая, что его накрывает из-за собственного чрезмерно богатого воображения и хорошей тактильной памяти, Тарьяй едва слышно выдохнул и отвернулся к окну, чтобы не видеть ни Хенке, ни его манящие губы, ни насмешливый прищур его глаз. Он нервно провёл рукой по затылку, но вместо привычно топорщащихся кудрявых прядей почувствовал под ладонью лишь щекочущий ёжик пока ещё слишком коротких волос. Над ухом раздался снисходительный смешок. — Молчи, — беззлобно предупредил Тарьяй. — Я тут пытаюсь на тебя сердиться, между прочим. — Это за что же? — с любопытством поинтересовался Хенке, высвобождая руку и опуская её поверх руки Тарьяй, ласково поглаживая большим пальцем ребро ладони. Тарьяй скосил взгляд вниз, вздохнул, перевернул руку раскрытой ладонью кверху и приглашающе пошевелил пальцами. — Как-то не очень у тебя получается «сердиться», — фыркнул Хенке и вновь переплёл их пальцы вместе — мягко, но уверенно, захватывая руку Тарьяй в свой плен. Тарьяй обернулся, смерил его внимательным изучающим взглядом, многозначительно хмыкнул себе под нос и отвернулся обратно к окну. Что-то подсказывало ему, что «За то, что ты такой охуенный, что меня ведёт от одного только взгляда на тебя» — не самый лучший ответ, какой он мог бы дать в надежде сохранить остатки чувства собственного достоинства. Хенке и так невероятно гордился тем, насколько мягче и податливее Тарьяй стал рядом с ним, и не упускал возможности лишний раз умилённо вздохнуть в ответ на какой-нибудь неожиданно нежный жест с его стороны. Потом, конечно, получал за это, но останавливаться на достигнутом явно не собирался. Тишина в ответ Хенке совершенно не удовлетворила. Он напряжённо поёрзал, прижимаясь бедром к бедру Тарьяй, царапнул его руку ногтем, призывая обратить на него внимание и, в конце концов, оскорблённо надулся. Тарьяй улыбнулся своему призрачному отражению в стекле и привалился к Хенке плечом, продолжая скользить взглядом по мелькающим за окном машины ярким уличным огням. Машина свернула с оживлённой проезжей части, протиснулась на пролегающую меж домами узкую дорогу — всего по две полосы в каждую сторону — и вокруг стало удивительно тихо. Как будто ещё минуту назад они тонули в водовороте, а сейчас вынырнули на поверхность, и вокруг простиралась лишь безмятежная водная гладь. — Почти приехали, — сказала Яннике, слегка сбавляя скорость. Тарьяй прильнул поближе к окну, вглядываясь в разбавленный золотом полумрак улиц, и с удивлением понял, что центр города сменился уютными дворами. Машин здесь почти не было, да и людей тоже: погода не располагала к вечерним прогулкам. Яннике повернула ещё пару раз и, миновав дворы, выехала небольшому двухэтажному зданию, стоящему особняком от остальных. К зданию тянулось несколько пристроек и, если бы не едва различимая при таком освещении вывеска «Studio» на фасаде, Тарьяй с лёгкостью принял бы это место за склад. Припарковавшись поближе ко входу, Яннике вышла из машины первой. — Начало через пятнадцать минут, — сообщила она, сверяясь с телефоном и терпеливо дожидаясь, пока Тарьяй и Хенке соберут свои скромные пожитки и выползут с заднего сидения. — Думаю, за два-три часа уложимся, а потом я отвезу вас в отель. — Яннике вскинула на них вопросительный взгляд: — Или у вас другие планы? Единственный имевшийся в наличии у Тарьяй план озвучиванию вслух не подлежал, потому что включал в себя не столько номер в отеле, сколько вполне конкретные горизонтальные плоскости в пределах его стен. И Хенке, конечно. Поэтому Тарьяй благоразумно смолчал и покачал головой. Хенке невинно пожал плечами, к счастью, оставив при себе все имеющиеся у него в наличии остроумные комментарии. — Хорошо, — кивнула Яннике, и в выражении её лица проступило явное облегчение: должно быть, обрадовалась, что нет необходимости работать сверхурочно. Не очень профессионально с её стороны, зато искренне. — Пойдёмте, я провожу вас к Фриде. Вблизи невзрачная двухэтажка произвела более приятное впечатление. Здание, судя по всему, было построено не так давно: идеально гладкие и чистые стены из красного кирпича резали глаз своей новизной. Эффект запустения создавало скорее место, в котором его построили: если с одной стороны вдали ещё можно было разглядеть крыши многоэтажек в соседних дворах, то с другой неожиданно начиналась лесополоса — редкая и невзрачная, с проглядывающими сквозь неё низенькими домиками. Как будто они не выехали пять минут назад из центра города, а часа два тряслись в машине, чтобы добраться до самой окраины. Миновав маленький вестибюль и поднявшись по лестнице на второй этаж, они оказались в узком, стерильно чистом коридоре. Яннике толкнула ближайшую дверь и пропустила их внутрь, в просторное помещение размером с парочку спортивных залов. Здесь всё было таким же стерильно белым, как и в коридоре, но встречались и вкрапления цвета — чёрный диван у дальней стены, расставленные посреди площадки осветительные приборы, уголок стилиста возле окна. Людей же было на удивление мало. Двое мужчин устанавливали свет, передвигая аппаратуру с места на место и тихо переговариваясь между собой. Чуть поодаль, возле нескольких вешалок с одеждой суетилась женщина в длинном свободном платье, и подол юбки то и дело касался пола, да путался у неё в ногах. Ещё несколько человек стояли возле столов стилиста и разговаривали между собой, а остальные сновали туда-сюда по залу. Яннике проводила их к дивану, показала, где можно оставить вещи, попросила немного подождать и ушла искать Фриду — фотографа на сегодняшний вечер. Тарьяй знал эту женщину лишь заочно и представление о её работе имел весьма посредственное, поэтому основной причиной дать согласие на съёмки и интервью стал журнал, для которого они проводились, а не люди, с которыми предстояло работать. Шутка ли — попасть на страницы американского издания, да ещё и со статьёй на несколько разворотов, а не скромной заметкой в углу страницы? Правда, с уходом Яннике Тарьяй немного занервничал. Нервно потеребив язычок молнии на куртке, Тарьяй со вздохом присел на край дивана и запихнул сумку себе под ноги. Поёрзал, отползая ближе к подлокотнику, пристроил на него руку и погладил подушечками пальцев гладкую обивку. Он и сам не понимал, в чём проблема, но поделать с собой ничего не мог: шальные нервы стремительно брали верх над спокойным разумом, выставляя Тарьяй в совершенно идиотском свете и перед Хенке, и перед десятком людей вокруг. Тарьяй моргнул, ошеломлённый внезапным пониманием, украдкой скользнул взглядом по залу и замер. Все присутствующие смотрели на них. Кто-то открыто и прямо, с искренним интересом к внезапным приезжим гостям. Кто-то — внимательно, с прищуром, словно пытаясь сопоставить картинку с экрана своего монитора с оказавшимся в поле зрения трёхмерным изображением. А кто-то стыдливо отводил взгляд и делал вид, что его любопытство — простая случайность. Эти взгляды липли к телу Тарьяй как вторая кожа, с дотошной микроскопической точностью сканировали каждое его движение, каждый вздох, каждый взгляд. Читали его, словно открытую книгу, и делали пометки на форзаце, натыкаясь на особенно любопытные детали. Тарьяй вдруг с удивительной ясностью понял, насколько тяжёлая работа предстояла впереди, и как трудно будет держать себя в рамках и контролировать малейший свой жест на протяжении нескольких долгих часов съёмок, под прицелом фотокамер и пристальным вниманием стольких людей. Как сложно будет прочувствовать эту тонкую грань между нежно влюблёнными друг в друга Исаком и Эвеном и отчаянно сходящими с ума друг от друга Тарьяй и Хенке. Даже если произойдёт чудо, и каким-то невероятным образом им с Хенке удастся удержаться в заявленных образах, камера не солжёт. Они уже проходили через это в Бергене и позднее, на конференции в честь завершения «Стыда», и даже на дне рождения у Хенке, который Тарьяй просто не смог пропустить, хоть и понимал, что так было бы лучше. Направленные на них камеры не умеют лгать. — Мы не сможем, — в отчаянии едва слышно прошептал Тарьяй, накрывая лицо ладонями. Собственное состояние пугало. Из них двоих, как правило, тяжелее стрессовые ситуации переносил именно Хенке — слишком светлый для всего этого дерьма суровой реальности, слишком солнечный для пасмурных дней. Тарьяй же сохранял трезвый ум даже в самом патовом положении и становился для Хенке тем самым якорем, что крепко держал его корабль на плаву даже в самый сильный шторм. И сейчас этот якорь неумолимо сдавал позиции, потому что… испугался? Хенке, конечно же, не сумел прочувствовать ситуацию и не придумал ничего лучше, чем опуститься на колени перед Тарьяй и накрыть его напряжённые руки ладонями, мягко поглаживая острые косточки запястий. От его прикосновений по коже разливалось приятное, умиротворяющее тепло, но стоило Тарьяй вспомнить те многочисленные взгляды, и он поймал себя на желании отстраниться. Вместо этого он медленно опустил руки чуть ниже и со вздохом уставился на Хенке тем самым осуждающим тревожным взглядом, который использовал, когда очень хотел назвать Хенке идиотом, но не мог этого сделать из-за нестерпимого желания поцеловать этого самого идиота. Одно с другим не вязалось, как говаривал знаменитый мистер Гиббс. — Тарьяй, — мягко позвал Хенке, осторожно надавливая и заставляя его отвести руки от лица. Тарьяй покорно опустил их на колени — расслабленно, раскрытыми ладонями кверху, — и позволил Хенке ласково погладить их кончиками пальцев. Это успокаивало. — Что случилось? Ты нервничаешь из-за съёмки? Мы будем работать с хорошим фотографом, тебе не о чем переживать. — Как раз об этом я и переживаю, — выдохнул Тарьяй. — Хенке, мы же будем как на ладони. В понимании Тарьяй это всё объясняло. В понимании Хенке — не очень, потому что вместо того, чтобы проникнуться масштабами катастрофы и сесть страдать рядышком, он уставился на Тарьяй в ожидании продолжения. — О Боже! — раздражённо вспылил Тарьяй, но, опомнившись, торопливо понизил голос до едва различимого шёпота. — Вспомни Берген. Ты меня весь вечер глазами трахал. Весь инстаграм пестрел умилёнными постами фанаток и просьбами налить тебе воды. И я тоже хорош: разве что в рот тебе не заглядывал. И это мы пытались изображать друзей, Хенке. Друзей! Ты понимаешь, как мы будем выглядеть, изображая на камеру влюблённую пару? — Как влюблённая пара? — непонимающе предположил Хенке. Тарьяй нервно хохотнул, поражаясь тому, как у Хенке всё логично и просто. А потом сообразил, что до него просто всё ещё не доходил весь ужас происходящего. Глупый-глупый Хенке, живущий на своём седьмом небе и не утруждающий себя визитами к простым смертным с их нелепыми проблемами. Тарьяй любил эту его наивность, но порой на неё же и злился. Эта наивность делала Хенке слишком уязвимым, слишком беззащитным перед обстоятельствами. — Как ты не понимаешь, — с отчаянием заговорил Тарьяй. — Я не Исак и не был им рядом с тобой уже очень давно, ещё с окончания третьего сезона. И на сегодняшней съёмке я буду до одури влюблённым Тарьяй, а ты — до одури влюблённым Хенке. И весь твой маскарад с Леа развалится как карточный домик, потому что мы с тобой слишком дерьмовые актёры, когда дело касается нас двоих. Нам пиздец, — со стоном резюмировал он и вновь уткнулся в ладони, будто мог спрятаться за ними как за семью замками и просто переждать весь этот ужас вплоть до утреннего рейса до Осло. Тишина, повисшая между ними, не казалась натянутой или напряжённой, но Тарьяй в ней было неуютно и одиноко, как если бы весь груз внезапно образовавшейся проблемы он вынужден был тащить в одиночестве. Он слышал, как Хенке поёрзал коленями по полу, подбираясь поближе, и правда хотел попросить его отодвинуться, потому что кругом всё ещё было слишком много людей, слишком много их сканирующих, обнажающих догола взглядов. Хотел — и не смог. Хенке осторожно погладил его по тыльной стороне ладони, безмолвно прося не прятаться от него, но Тарьяй закрылся ещё сильнее: ему было стыдно за эту нелепую сцену. Они обсуждали это много раз — эту необходимость держать свою личную жизнь в секрете, беречь неприкосновенность своего маленького мира и терпеливо ждать момента, когда атмосфера вокруг них двоих станет достаточно спокойной, чтобы можно было слегка приотворить дверь в этот мир. Это решение было обдуманным и принятым в обоюдном согласии, как и заключение временного контракта с Леа, и многое другое, столь бурно обсуждаемое в их жизни фанатами. И Тарьяй мог бы просто поговорить с Хенке — спокойно, разложив по полочкам все факты. А вместо этого впал в тихую истерику из страха испортить всё, чего они с таким трудом достигли за последний год. — Тарьяй, — тихо позвал Хенке. Его прикосновения оставались столь же нежными и успокаивающими, но Тарьяй уловил лёгкую дрожь его пальцев. — Скажи, ты боишься за нас или за себя? Тарьяй опустил руки и недоверчиво взглянул на него: — Ты идиот? Из нас двоих именно ты впадаешь в хандру и депрессию, когда что-то идёт не по плану и все вокруг начинают на тебя давить. Сидишь дома целыми сутками, смотришь дерьмовые американские комедии, опустошаешь холодильник и постоянно липнешь ко мне, требуя обнять тебя и погладить. — Он перевёл дыхание и с нескрываемым сарказмом добавил: — Да, конечно же я беспокоюсь о себе. Вопреки ожиданиям Хенке не только не расстроился, но и даже не попытался состроить обиженное лицо, как делал всякий раз, когда Тарьяй дразнил его за банальнейшие депрессивные замашки. Напротив, он приобрёл настолько торжествующий вид победителя, выигравшего как минимум пару миллионов крон, что Тарьяй стало немного не по себе. — Хенке, ты хорошо себя чувствуешь? — на всякий случай уточнил он. — Лучше всех, — заверил его Хенке, светясь подобно начищенному пятаку. — Ты только что практически впал в истерику только потому, что беспокоился за моё душевное равновесие из-за очень призрачной вероятности спалить наши отношения перед камерами. Это мило. — Я не… — возмутился было Тарьяй, но резко замолчал, осознав, что Хенке, как ни странно, был прав. Тарьяй мысленно прокрутил в голове всё, ранее собой же сказанное, вернулся к своим паническим мыслям и понял, что ни на секунду не обмолвился и даже не задумался о том, какие последствия всё это может иметь для него самого. Так значит, он боялся не… О. Это существенно меняло дело. — Ну ладно, — сдался Тарьяй, закатывая глаза. — Но я не истерил! — Технически ты делал именно это, — возразил Хенке, ухмыляясь. — Просто шёпотом. Тарьяй оскорблённо вздохнул и отвёл взгляд. Он, конечно, был надёжным якорем и всё такое, но каким-то невероятным образом его всего такого непоколебимого и уверенного в себе Хенке всё равно умудрялся смущать. Наивный и честный — нереальное сочетание. Тарьяй понятия не имел, почему над головой Хенке всё ещё не вырос нимб. Хенке поднялся с колен и сел на диван рядом с Тарьяй, приобнимая его за плечи: — Я знаю, что ты боишься. Я тоже. Но мы уже здесь, так что давай просто постараемся сделать всё, что в наших силах, и не трахнуться прямо на съёмочной площадке, раз уж тебя так заводят мои влюблённые взгляды, хорошо? — Идиот, — фыркнул Тарьяй, пихая его локтём под бок. — Ты вообще бываешь серьёзным? Мы тут, знаешь ли, в полной заднице. Улыбка с лица Хенке пропала. Он украдкой взглянул в сторону сновавших по залу людей и прижался коротким поцелуем к щеке Тарьяй, крепко сжимая его плечо. Тарьяй рвано выдохнул и накрыл ладонью его руку на своём плече — просто чтобы почувствовать ещё больше его тепла, украсть ещё одно скрытое от чужих взглядов ласковое прикосновение, не продиктованное чёткими указаниями фотографа. — Я серьёзен по отношению к тебе, — тихо сказал Хенке. — Даже если что-то пойдёт не так. Не забывай об этом. Ему не нужно было говорить об этом, потому что Тарьяй знал это так же точно, как знал собственное имя. Но он всё равно благодарно сжал пальцы Хенке в своих, прежде чем отпустить. Яннике возвращалась к ним в компании Фриды: пора было начинать.* * *
Тарьяй чувствовал себя неловко. Фрида годилась в матери и ему, и Хенке, но совершенно не настаивала на соблюдении формальностей. Напротив, казалось, ей нравилось, когда с ней общались на равных даже такие дети, как они. Она вся буквально сияла, много улыбалась и активно жестикулировала во время разговора, пытаясь придать своим идеям метафорический объём, и совершенно по-детски радовалась, когда Хенке одобрительно улыбался в ответ. Тарьяй хватало лишь на скупые кивки, и он искренне надеялся, что Фрида спишет его хмурость на усталость от перелёта вместо того, чтобы принять всё на свой счёт. Они потратили минут двадцать на обсуждение концепции фотосета, немного поговорили о подобранной для съёмок одежде и об идеях, которые вызывали у Фриды сомнение, но которые ей хотелось бы попробовать обыграть с помощью Тарьяй и Хенке. В частности, некоторые предложенные ею позы при всей своей невинности носили довольно интимный подтекст, который любой желающий с лёгкостью смог бы прочитать между строк. Тарьяй невольно припомнил, как несколько часов назад прижимался к Хенке, утонув в его объятиях, и кто бы мог подумать при взгляде со стороны, что на самом деле Тарьяй в этот момент дрочили прямо через одежду. Пожалуй, он бы многое мог рассказать Фриде про «невинные позы с интимным подтекстом». — Что ж, — наконец, подытожила Фрида и поднялась со стула. — Если вопросов больше нет, отпускаю вас к стилистам. Начнём через полчаса и постараемся закончить побыстрее, потому что все мы устали, да и вы выглядите измученными. Тяжёлый график? — с сочувствием добавила она. — Немного, — кивнул Хенке. — Мы отдохнём в отеле, так что не думайте о нас и работайте в своём темпе. Фрида окинула его взглядом, полным скептицизма, и опечаленно вздохнула: — Мой вам совет: если вам выпадает возможность отдохнуть, используйте её, а не тратьте на работу. Иначе в скором времени даже самые лучшие стилисты перестанут справляться с кругами под вашими глазами. Тарьяй, — окликнула она, и Тарьяй вскинул на неё удивлённый взгляд, — это я про тебя. Я знаю, что ты совмещаешь работу и учёбу. Будь осторожнее и трезво оценивай свои возможности. Выглядишь просто ужасно. Любому другому человеку Тарьяй, не стесняясь в выражениях, объяснил бы, что лезть в чужой монастырь со своим уставом — дело неблагодарное и бессмысленное. Но Фрида беспокоилась искренне — возможно, в ней говорил тот самый материнский инстинкт, что успешно прятался за образом энергичной, поглощённой своей работой девушки, — и Тарьяй смог лишь неловко кивнуть в ответ. Хенке украдкой погладил его по спине, то ли успокаивая, то ли поддерживая, и Тарьяй на мгновение благодарно прижался плечом к его плечу. В конце концов, Фрида была права: его частенько заносило, и он, не соизмерив потенциальный объём работы со своими возможностями, просто доводил себя до изнеможения. Потом, конечно же, следовали часовые лекции от матери и сестры, которые Тарьяй терпеливо выслушивал от начала и до конца, но в итоге всё равно всё делал по-своему. До тех пор, пока не появился Хенке. Каким-то загадочным образом Хенке практически сразу смекнул, что простые уговоры на Тарьяй не действуют. Поэтому вместо того, чтобы тратить время на бессмысленные нотации, он следовал примеру Тарьяй: делал всё по-своему. Они ещё даже не встречались, когда весь такой одуванчик Хенке в достаточно длинных перерывах между съёмками сцен просто брал Тарьяй под локоть и бесцеремонно утаскивал в комнату отдыха, чтобы дать ему поспать. Тарьяй, конечно, ворчал и упирался, жалуясь, что ему нужно репетировать, но в звенящей тишине комнаты, в окутывающей мягкости дивана и в тепле чужих рук усталость всегда брала своё. Они уже встречались, когда Тарьяй разрывался между съёмками и участием в подготовке к ежегодному школьному ревю. И когда он проводил в школьных стенах целые ночи, вместе с другими учениками трудясь над реквизитом и костюмами, Хенке приходил к нему по вечерам и едва ли не насильно кормил домашней едой, прекрасно понимая, что сам Тарьяй до самого утра так и не вспомнил бы о необходимости поесть. Они уже несколько недель жили вместе, когда Тарьяй, напрочь позабыв о чрезмерной загруженности своего графика, дал согласие на съёмки в новом сериале. Он провёл на съёмках всего два дня, с ужасом понимая, что на сей раз действительно облажался и взялся за работу, с которой не мог справиться. А потом пропал на несколько дней, потому что гостивший у своей мамы Хенке вернулся, оценил ситуацию трезвым взглядом и просто запер его в квартире, не выпустив к началу очередного съёмочного дня. Под его внимательным взглядом Тарьяй звонил агенту и приносил извинения за свою непредусмотрительность, а после — просто спал почти сутки, развалившись на большую часть постели и заграбастав в объятия подушку Хенке. И сколько бы Тарьяй не злился на то, с какой бесцеремонностью Хенке порой позволял себе принимать решения за него, втайне он испытывал благодарность. Он прекрасно понимал, что воспитание родителей, направленное на попытки научить его самостоятельности, так избаловало Тарьяй, что он не всегда мог отличить эту самостоятельность от заносчивости. Тарьяй недоставало сознательности, и Хенке уверенно направлял его в нужную сторону, если понимал, что всё выходит из-под контроля. Так что было бы крайне глупо сейчас встать в позу перед Фридой и упрямо утверждать, что с графиком Тарьяй всё в порядке. Все прекрасно понимали, что это не так. Даже те, кто знал Тарьяй исключительно по социальным сетям, при желании с лёгкостью могли подсчитать, что объём взятой им работы ненормален для обычного человека. Две женщины-стилистки от Фриды получили только одно напутствие: сохранить в образах Тарьяй и Хенке максимальную естественность, поэтому большая часть времени была потрачена на попытки уложить непослушные волосы Хенке, да и те не увенчались успехом. Пряди упрямо топорщились и спадали «волнами» на виски и лоб, а использовать побольше геля стилистки боялись — ни о какой естественности на фотографиях тогда не шло бы и речи. Хенке же виновато посмеивался, но ни капли не помогал и даже наоборот, иррационально гордился живописным гнездом на своей голове. Тарьяй, наблюдавший за этим со стороны, лишь закатывал глаза, но не мог не признать, что взъерошенный вид всегда придавал солнечному Хенке особенное озорное очарование. Чувствуя, что отчаяние стилисток выходит на новый уровень, Тарьяй сжалился и робко обмолвился, что может попробовать помочь. Хенке моргнул и уставился на него столь же недоверчиво, как и стилисты. Всё «общение» Тарьяй с его волосами, как правило, заключалось в наведении в них ещё большего шухера — происходил ли их взаимный контакт во время секса или же в тихие вечера, когда Тарьяй просто часами перебирал пальцами густые мягкие пряди и слушал тихое урчание Хенке, приглушённое звуком телевизора. Решающее слово, несмотря на сомнения стилисток, осталось за Хенке. Он толкнул крайне туманную речь о том, что «Исак своего Эвена знает лучше, так что, возможно, это неплохая идея», и развернул своё кресло спинкой к Тарьяй. Тарьяй же подошёл поближе, изучил предстоящий фронт работ и решительно развернул Хенке лицом к себе. — Сиди смирно, — предупредил он с нарочитой серьёзностью и потянулся к баночке с гелем. Он зачерпнул совсем немного, буквально на кончиках пальцев, да и то, что есть, решительно растёр по ладоням и между пальцами, старательно смазав руки чуть липковатой вкусно пахнущей субстанцией. Хенке смерил его осуждающим взглядом — ну ещё бы, такое кощунство по отношению к столь обожаемому им гелю, — но с покорным вздохом склонил голову. Укладывать чужие волосы было… странно. В прошлом Тарьяй немало настрадался со своими непослушными кудрями и примерно представлял, что и как делать с упрямыми волосами Хенке, но всё равно чувствовал лёгкую неловкость, запуская пальцы в его густые пряди. Хенке же, будто назло, закрыл глаза, полностью доверившись его прикосновениям, и при виде его расслабленного беззащитного выражения лица сердце Тарьяй сжималось от нежности. Такого Хенке хотелось держать за его красивые руки, переплетать с ним пальцы и целовать до изнеможения — так прекрасен он был. Тарьяй едва слышно выдохнул, стараясь взять себя в руки. Пальцы слегка дрожали, но гель подсыхал слишком быстро, чтобы тратить время на приятные мысли. Несколькими уверенными, точными движениями рук Тарьяй сначала пригладил все капризно торчавшие пряди, а после — мягко «взбил» их изнутри, создавая аккуратный, воздушный беспорядок на голове Хенке. Разумеется, с образом Эвена это не имело ничего общего, но и смотрелось естественно, и держало форму. — А неплохо, — одобрительно кивнула одна из стилисток и подала Тарьяй полотенце для рук. — И Хенрику идёт. Так и оставим, Тарьяй, спасибо. Хенке изучал своё отражение в зеркале так долго, что Тарьяй, торопливо оттиравший остатки собравшегося между пальцами геля, слегка занервничал. Но стоило этому идиоту потянуться к волосам, и он тут же получил по рукам. — Не трогай! — шикнул Тарьяй и педантично поправил слегка сдвинувшуюся прядь. — Дай гелю высохнуть. — Мой герой, — с нежностью фыркнул Хенке и, не будь здесь посторонних, Тарьяй точно получил бы свой заслуженный поцелуй в награду за проделанный труд. Вместо этого ему досталась ослепительная улыбка Хенке и, честно говоря, он совсем не возражал против такой замены. На примерке выяснилось, что для них подготовили одежду известной марки, название которой Тарьяй, конечно же, не запомнил. Одежду он ценил в первую очередь за удобство и функциональность, а не за громкое имя её дизайнера, и, в отличие от окружающих, не видел проблемы в том, что носил одну рубашку на протяжении почти пяти лет. В старом и привычном Тарьяй чувствовал себя увереннее и комфортнее, чем в новом и непроверенном временем и обстоятельствами. А вот модник Хенке одежду любил так сильно, что большую часть шкафа занимали именно его вещи, в прихожей висело хрен знает сколько его курток, а по квартире то тут, то там ютилось то, что не умещалось в шкаф. Поэтому на примерке Хенке светился как ребёнок, впервые в жизни побывавший в Диснейленде, и выглядел заметно бодрее слегка подуставшего от всей этой суеты Тарьяй. Должно быть, у Тарьяй на лбу крупными буквами было написано «Я заебался», потому что в какой-то момент, прямо посреди примерки очередного комплекта одежды, Хенке извинился перед костюмерами, тронул Тарьяй за плечо и кивком попросил идти за ним. Они пересекли просторный зал, по пути столкнулись Фридой, заверили её, что всё хорошо, пообещали вернуться через пять минут и выскользнули в узкий коридор, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо, ведущую вниз лестницу до середины заливал тусклый свет с первого этажа, но и оттуда не доносилось ни звука. Хенке огляделся по сторонам, взял Тарьяй за руку и отвёл его подальше от двери, в небольшой закуток за лестничными перилами. — Эй, — мягко позвал он, разворачивая Тарьяй лицом к себе и осторожно поглаживая его по щекам. — Посмотри на меня. — Тоналку размажешь, — предупредил его Тарьяй, в противоречие самому себе откровенно наслаждаясь ласковыми, успокаивающими прикосновениями. Хенке с усмешкой покачал головой и прильнул к его губам, и Тарьяй со вздохом поддался ему, податливо растворяясь в ненавязчивой мягкости его губ. В этом поцелуе не было ни капли интимности — лишь умиротворяющее спокойствие. Они неторопливо нежились, едва соприкасаясь губами, цепляясь друг за друга и слегка учащённо дыша, и в этой привычной близости искали храбрости и сил друг для друга. Потому что как бы ни убеждал себя Тарьяй, что всё пройдёт хорошо, страх за Хенке никуда не исчез: он засел глубоко внутри, свернулся змеёй прямо под сердцем и мог ужалить в любой момент, стоило лишь неосторожно дать слабину. И эта испуганная нервозность Тарьяй невольно передавалась Хенке, всегда остро воспринимавшему малейшие перемены в его настроении. — Пожалуйста, перестань, — слегка сдавленным голосом попросил Хенке, едва они отвлеклись от губ друг друга. Он старался улыбаться, но Тарьяй видел, с каким трудом ему это давалось. — Фрида правду сказала: ты выглядишь просто ужасно. И этими переживаниями сейчас лишь бессмысленно добиваешь себя. Уже ничего не отменить. Просто не думай об этом и переживи эти два часа вместе со мной, хорошо? — Тоналка… — беспомощно выдохнул Тарьяй в ответ. Хенке растерянно моргнул: — Что? — Да нахуй тоналку, — помедлив, хрипло добавил Тарьяй и крепко прижался к нему, уткнувшись лицом в любезно подставленное Хенке надёжное плечо. Ладонями он пробрался под плотную рубашку и скользнул вверх по спине, впитывая кончиками пальцев умиротворяющее тепло горячей кожи. Хенке вздохнул и обнял его за плечи, буквально вжимая в себя, словно и правда пытался спрятать Тарьяй ото всех в своих объятиях. И ведь ему всегда это удавалось. В его руках Тарьяй чувствовал себя защищённым от любых проблем неприветливой реальности. В них он мог провести целую вечность, просто греясь в бережных прикосновениях и упиваясь опьяняющим чувством безопасности. Знакомство с Хенке научило Тарьяй самому главному: быть слабым и просить помощи у близких людей — не стыдно. На то они и близкие люди. — Всё хорошо, — глухо выдохнул Тарьяй в его рубашку. Хенке коснулся губами ёжика его волос в мягком, ободряющем поцелуе, но отпускать не спешил, словно ждал момента, когда Тарьяй сам будет готов покинуть его объятия. — Просто не бери на себя больше, чем можешь вынести, — с нежностью напомнил ему Хенке. — Сам же знаешь, водится за тобой такой грешок. Тарьяй слабо улыбнулся ему в плечо. — Знаю, — отозвался он. Время, отведённое им, неумолимо истекало, и Тарьяй слегка поёрзал в руках Хенке, чтобы дотянуться до его губ и оставить на них короткий поцелуй. — Спасибо. Мне никогда не давались все эти трогательные речи, в которых ты мастер, поэтому просто спасибо. Робко добавленное «я люблю тебя» прозвучало так тихо, что Тарьяй на мгновение усомнился, на самом ли деле произнёс эти слова вслух. Но Хенке стиснул его так сильно, что сомнений не осталось, и когда его губы невесомо коснулись уха, нашёптывая ответ, Тарьяй подумал, что во всех этих нежностях, всегда делавших Хенке таким счастливым, действительно что-то есть. Это «что-то» всегда незримо присутствовало рядом с ними с самой первой их встречи: затапливало безнадёжным дурманящим теплом в момент первого поцелуя, обволакивало уютной мягкостью после первой проведённой вместе ночи, согревало изнутри каждую прожитую рядом друг с другом секунду. Это «что-то» поддерживало в них двоих робкую надежду на то, что они с Хенке выбрали правильный путь. Пусть и не самый лёгкий, со своими ухабами и рвами с крокодилами, с расставаниями длинною в вечность и встречами длинною в несколько часов, но единственной возможный. — Нужно возвращаться, — с сожалением сказал Хенке. — Ещё немного, и нас потеряют. Тарьяй отстранился и со слегка виноватым видом поправил задравшуюся на спине Хенке рубашку, не преминув непринуждённо огладить ладонями его бёдра. В ответ раздался тихий смешок, и Хенке с улыбкой прижался губами к его виску. — Пойдём, — поторопил он. — Иначе твоими стараниями следующие два часа я проведу со стояком. Тарьяй бросил на него выразительный взгляд и не без сожаления отодвинулся на безопасное расстояние. Теперь предстоящие два часа съёмок казались ему пыткой вовсе не из-за необходимости притворяться перед камерами, а из-за невозможности прикасаться к Хенке снова и снова. Отличная рокировка, просто блеск. — Ненавижу тебя, — мрачно вздохнул Тарьяй и, развернувшись, первым направился обратно к двери. Хенке догнал его через пару шагов, приобнял за плечи и, склонившись, шепнул на ухо: — Ври больше, — а после, нежно цапнув зубами за мочку, с игривой галантностью распахнул перед Тарьяй дверь. — Прошу, любовь всей моей жизни на ближайшие два часа. — Ври больше, — передразнил Тарьяй с усмешкой и потянул его за собой, крепко обхватив ладонью тонкое запястье. Потому что какие нахрен два часа: Хенке и целой жизни не хватит, чтобы избавиться от этой взаимной зависимости. Так и будут с жадностью цепляться друг за друга даже за пять минут до конца света — куда один, туда и другой. И Тарьяй совсем не возражал против такого расклада.* * *
У Тарьяй имелся весьма скромный опыт участия в фотосессиях. Всё его общение с фотографами, как правило, ограничивалось короткими съёмками в небольших павильонах и — впоследствии — двумя-тремя снимками в дополнение к статье в очередном норвежском журнале. Тарьяй соглашался на подобные мероприятия без особой радости и исключительно по советам своего агента, потому что доверял ему практически во всём, что касалось работы. Практически — потому что когда дело касалось предложенных ролей, Тарьяй оставлял последнее слово за собой: это было одним из условий контракта, подписанного между ним и агентством. То, что происходило в студии после того, как Фрида призвала всех «поскорее начинать, чтобы не пришлось ночевать на работе», очень сильно отличалось от ожиданий Тарьяй. И если поначалу он искренне удивлялся тому, какой маленький штат сотрудников привлекли к работе над фотосессией для такого крупного журнала, то уже спустя минут десять после начала работы понял: команда, подобранная Фридой, — совершенно иной уровень профессионалов в своём деле. Они работали подобно крошечным деталям в едином механизме — каждый строго на своём месте, в идеально отточенном ритме и с уверенной чёткостью в каждом движении. Ни единой неловкой заминки, ни секундного простоя в работе. Осветители считывали быстрые жесты Фриды с пугающей скоростью и передвигали осветительные приборы именно туда, куда требовалось. Костюмеры порхали вокруг Тарьяй и Хенке подобно трудолюбивым пчёлам, разглаживали слегка помявшуюся ткань, бережно, но ловко и быстро застёгивали все пуговицы и ремешки, поправляли малейшие складки и всегда — всегда! — ждали с заранее подготовленной сменной одеждой в руках, торопливо меняя её, если Фрида издалека качала головой и указывала на что-то другое. Помощница Фриды, казалось, могла с закрытыми глазами отыскать нужный объектив на столе, переставить его взамен старого и заменить плёнку в фотоаппарате. От такой слаженной и уверенной командной работы Тарьяй пребывал в лёгком шоке, а потому не сразу осознал, что снимают их с Хенке по отдельности. — Мы просто разогреваемся, — объяснила ему Фрида, заметив растерянность на его лице. Кажется, её совершенно не смутило, что Тарьяй, судя по всему, благополучно пропустил начало съёмок и только сейчас пришёл в себя и затрепыхался в слабых попытках влиться в общий темп работы. Фрида ободряюще улыбнулась Тарьяй и протянула руку влево от себя, чтобы через секунду взвесить на ладони бережно вложенный в неё помощницей сменный объектив. — Мне нужно понять, как камера реагирует на вас, прежде чем приступать к чему-то более серьёзному. Не переживай, это не займёт много времени. Время в данный момент волновало Тарьяй меньше всего, поэтому он промолчал и постарался сосредоточиться на коротких указаниях Фриды, чтобы хоть как-то загладить своё малость непрофессиональное поведение. Фрида, к счастью, не требовала невозможного, и большую часть времени главной задачей Тарьяй оставалось сохранять расслабленный вид и играть взглядом на камеру. И, так как у Тарьяй обычно не возникало проблем ни с тем, ни с другим, он довольно быстро освоился и подстроился под темп Фриды. Они отсняли две трети плёнки, если не больше, прежде чем Фрида, наконец, сказала, что Тарьяй может немного отдохнуть. Тарьяй поблагодарил её за работу и уступил место Хенке, который как раз закончил переодеваться и был выпущен на волю трудолюбивыми костюмерами. Правда, сложно было понять, на что именно костюмеры потратили целых десять минут, потому что Хенке был скорее раздет, чем одет. Тарьяй зацепился мимолётным взглядом за его обнажённый торс, едва прикрытый короткой распахнутой жилеткой, и так засмотрелся, что, пытаясь вслепую обойти стол рядом с Фридой, неуклюже вписался бедром в его острый угол и едва не смёл с края стола несколько пустых коробок из-под плёнки. Пока Тарьяй неловко извинялся и исправлял весь нанесённый рабочему месту Фриды ущерб, Хенке беззастенчиво беззвучно ржал, рассевшись прямо на полу. Проницательный засранец. Тарьяй украдкой стрельнул в него хмурым многообещающим взглядом и поспешно ретировался к костюмерам — во избежание. «Избежать» не удалось. Всё шло довольно хорошо, пока Фрида просто присматривалась к Хенке так же, как и к Тарьяй минутами ранее, и не требовала от него демонстрации каких-то конкретных эмоций. Камеры любили Хенке, поэтому он выглядел божественно, даже просто небрежно скрестив руки на груди и устремив в объектив свой пристальный взгляд. Но в какой-то момент — должно быть, в тот самый, когда Тарьяй пришлось ненадолго отвернуться и упустить Хенке из виду, — что-то резко изменилось. И когда их взгляды вновь встретились, Тарьяй просто застыл, молясь всем богам в бессмысленной надежде пережить следующие два часа. Судьба была очень жестока. Тарьяй поймал именно то мгновение, когда Хенке вдруг загадочно улыбнулся Фриде и резким, но текучим движением просто, блядь, упал на колени перед этой чёртовой камерой, вцепляясь своими безумно красивыми пальцами в свои же волосы, которые Тарьяй так старательно укладывал. Он небрежно скользнул пальцами от висков и назад, зачёсывая отдельные пряди к затылку, поднял на камеру обезоруживающий чуть растерянный взгляд и приоткрыл рот, и блядь, Тарьяй сотни раз видел эту картину в такой близи, что всем присутствующим здесь и не снилось. Но вряд ли Фрида просила Хенке продемонстрировать всем, в какой позе он обычно отсасывал Тарьяй. Тарьяй машинально облизнул сухие губы и попытался отвлечься на тихие разговоры девушек-костюмеров, но почти сразу пожалел об этом. Потому что девушки — кто бы сомневался — вполголоса говорили о том, какой Хенке горячий, и блядь, Тарьяй и сам прекрасно это знал, ему не требовались подсказки! Иррационально чувствуя себя преданным со всех сторон, Тарьяй с трудом вытерпел ещё несколько минут возни над одеждой и сбежал в самый дальний угол студии, где они с Хенке оставили свои вещи. Несколько глотков прохладной воды и обмен парочкой сообщений с друзьями помогли Тарьяй ненадолго абстрагироваться от происходящего всего в нескольких десятках шагов от дивана, на котором он сейчас сидел. Но когда он рискнул вновь взглянуть на Хенке, то практически услышал в голове незнакомый насмешливый голос: «Размечтался». Хенке всё ещё сидел на полу, но теперь — боком к Фриде, — и всей своей позой выражал глубокое отчаяние. Ноги согнуты в коленях и подтянуты ближе к груди, спина сгорблена словно под тяжестью многочисленных проблем, правая рука обнимала колени, а левая вцепилась в волосы с такой силой, что Тарьяй даже усомнился на мгновение, не до боли ли. Смотрел же Хенке прямо на Тарьяй — с такой болью, грустью и тоской, — что невольно стало не по себе. Тарьяй уже видел этот взгляд раньше. У Эвена в той самой сцене, когда Исак обмолвился, что его жизнь будет лучше без психически нездоровых людей. У самого Хенке, когда их отношения переживали не самый лучший период, и они оба метались между молотом и наковальней, не понимая, что делать с собой, своими чувствами и друг с другом. Тарьяй прекрасно понимал, что нынешний взгляд Хенке — всего лишь профессиональная игра на камеру. Но сердце считало по-своему. Сердце болело и требовало немедленно подойти к нему, опуститься перед ним на колени и крепко обнять, приговаривая, что всё будет хорошо. И как же было паршиво от того, что Тарьяй не мог себе это позволить. Он робко улыбнулся Хенке, мол, эй, всё же в порядке, да? И Хенке, помедлив, так же слабо улыбнулся в ответ, мол, конечно, тебе не о чем переживать. Фрида окликнула его, и Хенке торопливо переключился на съёмки, слушая её указания. Тарьяй же замер в нерешительности, крепко сжимая в руке початую бутылку с водой. Что-то было не так. Беспокойство никуда не ушло, не отпустило, а словно напротив ещё крепче сжало сердце в тиски. И вот такое — беспочвенное и неясное — оно пугало. Тарьяй отпил ещё немного — просто чтобы чем-то себя занять, — но отвести взгляд от Хенке так и не смог. Он наблюдал за ним вплоть до тех пор, пока не пришла пора вновь меняться местами, но и после этого Тарьяй никак не мог полноценно сосредоточиться, в любую свободную секунду выискивая взглядом Хенке, который на сей раз большую часть времени провёл со стилистом в попытках вернуть своим волосам товарный вид. Фрида, конечно же, периодически ворчала и просила Тарьяй собраться, и перед ней было немного стыдно, но поделать с собой он ничего не мог. — Так, ладно, — наконец, не выдержала Фрида. — Перерыв пятнадцать минут! Все присутствующие выдохнули с заметным облегчением, и Тарьяй невольно задумался над тем, сколько же трудов и усилий им потребовалось, чтобы достигнуть такой слаженности и такого темпа в своей работе, и сколько энергии — и моральной, и физической, — на это тратилось в процессе. Со стороны всё выглядело довольно просто. Но и работа Тарьяй, если подумать, со стороны, наверное, казалась лёгкой: стоишь себе, да позируешь на камеру, и всё, от чего ты можешь устать в процессе, — это от долгого стояния на одном месте. Вряд ли кто-либо из присутствующих мог представить, насколько трудно передавать свои эмоции в статичных, неподвижных позах, и как тяжело играть своего персонажа одним только взглядом. — Всё хорошо? — заботливо поинтересовался Хенке, когда они вдвоём вернулись к дивану, чтобы немного отдохнуть в стороне от рабочей суеты. — Ты выглядел потерянным во время последней серии снимков. Тарьяй слегка рассеянно кивнул и аккуратно привалился плечом к его плечу, искренне наслаждаясь минуткой столь необходимой сейчас близости. Ему не нравились раздельные съёмки. Создавалось ощущение, словно между ними и Хенке возведена стеклянная стена, и им дозволено видеть друг друга, но нет ни малейшей возможности ни поговорить, ни прикоснуться. Тарьяй чувствовал себя неуютно — гораздо неуютнее, чем в те моменты, когда приходилось изображать «друзей» на публику. Хенке мягко провёл ладонью вниз по его спине и задержал руку на талии, слегка прижимая Тарьяй к себе. Он молчал, словно до сих пор ждал ответа, и Тарьяй пришлось собрать в кулак всю свою силу воли, чтобы не посоветовать Хенке хотя бы на пять минут отвалить со своей чрезмерной опекой. В конце концов, Хенке не был ни в чём виноват, и Тарьяй не имел права срываться на нём. Ему просто требовалось немного времени, чтобы понять, что не так, прежде чем говорить об этом. — Я просто немного устал, — ответил Тарьяй после паузы. Хенке, должно быть, не поверил ему, но лезть с расспросами больше не стал. Вместо этого он просто позволил Тарьяй использовать своё плечо в качестве подушки всё отведённое на перерыв время и украдкой ласково поглаживал его бок, выводя круги поверх тонкого свитера. Рядом с Хенке было так хорошо и спокойно, что Тарьяй расслабился почти сразу и даже ненадолго прикрыл глаза, понимая, что и правда немного устал от всего этого шума вокруг. Когда перерыв закончился, Тарьяй чувствовал себя немного лучше. Фрида объявила начало совместных съёмок, но вместо ожидаемой нервозности на Тарьяй накатило лишь долгожданное облегчение. Что бы ни происходило с ними последующие полтора часа, он был готов ко всему — просто потому, что всё это время Хенке будет рядом, стоять с ним плечом к плечу, обнимать, держать за руку и смотреть только на него. Ничего сложного. Им просто нужно немного побыть самими собой, не скрываясь от камер, и выдать это за хорошую игру в Исака и Эвена. — Вы готовы? — спросила их Фрида, когда они с Хенке предстали перед ней в очередных подобранных костюмерами нарядах — на этот раз идеально сочетающихся между собой, хоть и немного странных на вкус Тарьяй. — Никаких ограничений. Только вы, ваши чувства, — Тарьяй понимал, что Фрида говорила о чувствах Исака и Эвена, но всё равно невольно переглянулся с Хенке, поймав его мимолётный столь же растерянный взгляд, — и язык тела для их выражения. Первый блин, конечно же, получился комом. Тарьяй после наставлений Фриды так разнервничался, что безнадёжно запорол с десяток кадров, нервно смеясь каждый раз, как Хенке обнимал его или просто клал руку на его плечо. Тарьяй казалось, что ни о какой игре тут не идёт и речи, что все обо всём догадались ещё с первых секунд совместных съёмок и теперь просто ждут, чем же закончится весь этот цирк. Но, вопреки ожиданиям Тарьяй, никто не смеялся украдкой, не качал осуждающе головой и не перешёптывался между собой. Все вокруг были предельно собраны и сосредоточены, несмотря на явные проблемы в процессе съёмок, и внимательно наблюдали и за указаниями Фриды, и за действиями Тарьяй и Хенке. — Успокойся, пожалуйста, — шёпотом попросил его Хенке, прижимаясь всем телом со спины и мягко опуская подбородок на его плечо. — Это просто работа, помнишь? Всё будет хорошо. Точно. Просто работа. И всем этим людям нет дела до того, как выглядят Тарьяй и Хенке со стороны. Они просто хотя поскорее закончить свой рабочий день и вернуться домой, к своим семьям, а может, и в пустые квартиры, к верным домашним питомцам, и посвятить остаток вечера себе и отдыху. Тарьяй не хотел домой. Он мечтал поскорее приехать в отель, заказать ужин в номер и провести вечер, валяясь на кровати вместе с Хенке и посмеиваясь в ответ на его совершенно несмешные комментарии к какой-нибудь американской комедии, идущей по телевизору. Хенке, конечно, страдал бы над тем, что у Тарьяй совершенно нет ни вкуса, ни чувства юмора, но быстро сдался бы под напором его протестующих поцелуев. Потому что как минимум вкус у Тарьяй точно был, раз уж он так безнадёжно влип в Хенке всеми фибрами своей души. И он совершенно точно не собирался расставаться с тем, что принадлежало ему по праву. Вне зависимости от того, что думали на этот счёт окружающие. Он просто не смог бы без Хенке. Он просто сдох бы нахрен, оставшись без тепла его рук, без его улыбок и без его влюблённых взглядов. Хенке слишком прочно засел в голове Тарьяй, занимая буквально всего его мысли, и не существовало в мире лекарства, способного излечить от подобного недуга. Эта мысль — «Он мой, только мой, по-другому просто нельзя» — словно пробудила Тарьяй ото сна, в котором он находился всё это время. Она стала тем самым отчаянно необходимым кусочком вдохновения, позволившим Тарьяй, наконец, найти себя в озвученных Фридой образах. Эвен был всем, в чём нуждался Исак, и всем, что он так боялся однажды потерять. Без Эвена жизнь Исака не имела смысла, потому что только с ним он чувствовал себя по-настоящему живым. Эвен, Эвен, Эвен… Любовь всей его жизни. Мужчина его мечты. Самый важный и дорогой человек на земле. Тарьяй просто затопило всей той невероятной любовью и нежностью, которую Исак испытывал к Эвену каждую секунду своего существования. Эти чувства были столь сильны, что почти причиняли боль, но вместе с тем так чисты и светлы, что их теплом можно было растопить многолетние арктические льды. И когда Тарьяй решился взглянуть на Хенке, он едва мог дышать — настолько глубоко эти чувства проникли в него, переплетаясь с его собственными чувствами. Он любил Хенке. Может быть, не столь сильно и ярко, как ему хотелось бы, потому что свои собственные тараканы в голове просто мешали ему нырнуть в эту любовь с головой. Но так же искренне и трепетно. И Тарьяй знал, что не за горами тот день, когда, в очередной раз примерив на себя чувства Исака, он просто не почувствует разницы. Хенке поглотит все его мысли и эмоции, заберёт себе всю его мнимую свободу, займёт собой каждый свободной уголок в его жизни и станет его всем — по-настоящему, окончательно и бесповоротно. И будет больно, очень больно, но так хорошо, что Тарьяй просто не сможет сказать «нет». — Я люблю тебя, — бездумно выдохнул он, всё ещё смотря на Хенке. Тот удивлённо и слегка растерянно взглянул в ответ, а потом улыбнулся — так тепло и нежно, что у Тарьяй едва не подкосились колени. Боже, он так сильно его любил и не знал, что делать с этой любовью. Как же Исак справлялся со своими чувствами? Как ему удавалось постоянно держать их в себе и не признаваться Эвену в любви каждую секунду своей жизни, не целовать его бесконечно, не прикасаться к нему безостановочно? Тарьяй смеялся, когда каст шутил над тем, что Исак и Эвен не способны провести врозь даже пару часов. Но сейчас ему было не до смеха. — Давай просто сделаем это, ладно? — прошептал Тарьяй, обнимая Хенке за плечи и притягивая к себе. «Он мой. Я успел первым, так что захлопнитесь уже все с вашими нравоучениями». — Именно это я и предлагал с самого начала, — всё ещё улыбаясь, напомнил Хенке и покорно прижался к Тарьяй, позволяя ему вести в этом непростом «танце». «Я твой».
