Запах смерти

Драгоценное время падало днями с отрывного календаря как песок из песочных часов, которые было невозможно перевернуть, и ледяные губы смерти не то улыбались, не то кривились в жуткую гримасу каменно твёрдыми костями. Мертвенный холод двигался следом длинным чёрным шлейфом, сотканным из запаха трупного гниения, и какой-то циничный смех в голове называл этот шлейф королевским. Бледность лица приобрела зеленоватый, разлагающийся оттенок, но под полупрозрачной кожей по-прежнему билась синяя венка, и пульс всё ещё прослушивался, давая какую-то апатичную уверенность в собственном существовании. А он сомневался даже в том, что он дышит. Мурашки стали неотделимой частью тела, стабильно оставаясь на тонких руках. Коричневатые веснушки болезненными пятнами уродуют впавшие, как у мертвеца, щёки, костлявые плечи и колени. И прикосновения. Много прикосновений. Грязных и отвратительных, впитанных всем человеческим началом и несмываемых, но Руфо всё же снимает одежду, надеясь уничтожить свои отметины болезненным, бьющим едва не до ожогов горячим душем. Сеть царапин на бёдрах, под плечами, на груди и около шеи тоскливо украшает, как намогильные цветы, хранящее на себе все следы заканчивающего свое существование тело. Руфо смотрит в зеркало и не узнаёт себя, он бы подумал, что это очередное видение смерти, но это лишь его собственное лицо, страшно похудевшее и теперь глядящее на него из холодного стекла мёртвыми глазами. Как у уродливой куклы… Или рыбы из магазина… Пальцы касаются щеки, ощупывая её и пытаясь убедиться, что она всё ещё хоть немного тёплая. Да, рыба. Фамилия, созвучная с «форелью» вдруг перестаёт быть смешной, окрашивается в чёрные цвета злой, очень злой иронии и случайного мрачного пророчества. Руфо кажется, что его ударяют несколько раз по лицу, и он хочет кричать от невыносимой боли, но из груди вырывается лишь надтреснутый, предсмертный хрип, а грудь сдавливает спазмом. Спина с выпирающими косточками позвонков сгибается, а лопатки поднимаются вверх, как ощипанные и бесполезные крылья. Разрывающее на куски страдание диким монстром охватывает всё тело, сотрясая его и подкашивая ноги. Руфо беззвучно кричит так, что будто слышит свой крик, который заставляет выплюнуть лёгкие Трясясь, он хочет нанести новые порезы, чтобы мучаться от их острого покалывания, а не от этой боли, которая заглушается физическими ощущениями тела, и Руфо оказывается победителем в этой битве с собой, украшенный новыми порезами, как медалями. Включается горячая вода, парень заходит в кабинку и ему кажется, что пар на самом деле начинает клубиться из-за того, что его холодное тело плавится под густым потоком струй адского кипятка. Смыть прикосновения. Руфо кажется, что душ пронизывает его насквозь и вымывает из души всю сажу и черноту, высветляя её до пепельно-серого. И он радуется, радуется мнимому очищению и стоит под искусственным человеческим ливнем, потеряв счёт времени. Но прикосновения не смываются, они становятся вечным клеймом на коже, клеймом, выжженым под бОльшим градусом, чем температура душа. Руфо смотрит на бритву. Самая дешёвая, с синей ручкой и несколькими тонкими металлическими пластинками. Он берет её, равнодушно и отрывисто делая несколько штрихов на бёдрах, не чувствуя боли. Порезы быстро набухают, становятся красноватыми из бежевых, утолщаясь и выдавливая круглые капли на поверхность. Руфо мало, ему нужно ещё, он знает, что ни один из этих штрихов не станет роковым, и это знание даёт слепое желание уродовать себя до потемнения в глазах от литров потерянной крови. Фатализм, подкрепленный фактами, в сумме с внутренней болью даёт опасную смесь: окрашенную в алый душевую воду и разрисованную кровью кабинку. Чёрные вспышки неумолимо часто загораются перед широко раскрытыми глазами, и боль кажется отделенной от тела, чужой, а Руфо мечтает умереть прямо сейчас, чтобы наконец-то это всё закончилось, но в дверь вдруг громко стучат. Сил ответить нет, парень сидит на полу кабинки, согнувшись и ощущая лишь ударяющие по красным штрихам горячие капли. Ему мерещится боль на спине, и хотя там нет никаких порезов, он знает, что это ноют раны от вырванных смертью крыльев.  — Руфо, мать твою, долго ты там будешь сидеть?! — Знакомый голос по ту сторону двери, как из нереального зазеркалья, где люди рады жизни. Росен не слышит ответ, и пытается вынести к чертям дверь, и примерно с пятой попытки ему удаётся сбить щеколду из отверстия. Он врывается в ванную, видит окровавленную душевую кабинку и согнувшегося в ней Руфо, в его глазах проносится ужас, и он, кажется, уже не впервые за месяц вспоминает «Отче наш», молясь, чтобы было ещё не поздно. Кабинку нагло раскрывают настежь, руками осторожно касаясь тела Руфо, пытаясь поднять его лицо на себя. Тот поднимает, и точно, видит Росена в зелёной футболке, уже потемневшей от бьющей по ним обоим воды, который испуганно смотрит на него. Последнее, что он чувствует — как чьи-то руки осторожно подхватывают его за колени и спину. Голова безвольно откидывается назад, давая их фигурам ещё больше сходства с Пьетой.

***

Это был пятый раз за месяц. Росен сидит на кровати около Ру и смотрит в стену напротив. Он бы очень хотел защитить Руфо от всего этого, но он не знает, не понимает, что с ним происходит. Сколько они так уже живут? Год, два? Росен оборачивается, взглядом натыкаясь на болезненную худобу бывшего-лучшего-друга, и он не верит, что когда-то правда мог позволить себе поднять на него руку. Руфо спит, постоянно морщась и вертясь во сне, хватаясь за одеяло, и его обкусанные губы приоткрываются в немом крике. Росен замирает, не выдерживая и ложась рядом с ним, прижимая его трясущееся тельце к себе. Рук касаются его забинтованные порезы, и Росен не может даже представить, что Руфо действительно нанёс их себе сам. Тот тем временем перестаёт метаться во сне, успокаиваясь и сжимаясь в комочек, из-за чего Росен чувствует себя спасителем этого крохотного существа. Он хочет защитить его от всего мира, хотя бы просто быть рядом, быть нужным и необходимым, но Руфо уже давно закрылся от него в неком мрачном кубе… Огромном таком, Росен может почти прикоснуться к нему, но его постоянно отталкивают, и лишь иногда куб трескается. И Росен видит того самого старого Руфо, ещё ребёнка с самыми красивыми глазами на свете, очаровательными щеками и славной улыбкой. Но трещина быстро закрывается. Даже если успеть проскочить в неё и обнять Ру, сжать так, чтобы не отняли, в конце концов просыпаешься всё равно по ту сторону куба. Встаёшь, отряхивая колени, и хочешь выть от безысходности. Руфо, что с тобой происходит? Перестань. Не хочешь говорить — не надо. Только не пугай так больше никогда, не мучай, не закрывайся. Росен лежит, обнимая спящего друга, как большой сторожевой пёс, готовый драться за сохранность этого худенького тельца. Даже если придётся защищать его от самого себя.