Терапия эгоизмом

— Утахиме-сенсей, вы уверены, что вам не требуется помощь? — Мива обеспокоенно суетится рядом. — Это слишком сложно для одного человека. Даже для вас. — Все в порядке, не волнуйся. У твоей матери ведь недавно умерла собака? Отдохни дома на выходных, утешь ее. — Вы так добры, — она кланяется и убегает. Я с тоской смотрю на гору работы в классе. Что ж, приступим. Хороший учитель — это так же хороший друг. Понимающий, не осуждающий, поддерживающий. Воспитанная в консервативной семье, я имела строгие понятия о правильном и неправильном. Иногда, перебирая воспоминания минувших дней, я удивлялась тому, что решила стать магом вопреки запретам родителей. Идеальная жена и мать — вот какую роль они уготовили мне. Среда, в которой я выросла, сильно повлияла на меня, но не настолько, чтобы лишить амбиций. Желая доказать, что чего-то стою, я поступила в магический техникум. Именно там впервые встретила «его». Годжо Сатору. Он называл меня слабой и, признаться, в чем-то был прав. Всегда удивляла — и удивляла неприятно! — легкость, с которой он поддразнивал окружающих. Наглый и высокомерный мальчишка, что не уважает старших. Раздражал. Я не избавилась от его общества даже после выпуска. Нам приходилось пересекаться на программе обмена опытом и других мероприятиях между студентами. Иногда казалось, он преследовал меня: назойливые шутки и вечно повторяющийся вопрос «ты злишься на меня?» Я никогда не отвечала честно. Наверное, не хватило храбрости бросить в лицо сильнейшему магу — ты бака! В конце концов, грубость — последнее качество, которое бы я хотела перенять. В последнее время Годжо досаждал мне чаще обычного. И делал это крайне подозрительным образом. Не таким, как раньше. Все реже с его рта срывалось слово «слабая» в отношении меня. Я могла бы подумать, что он наконец-то повзрослел, но этот вариант отпадал сразу — он продолжал вести себя, как придурок. И, похоже, останавливаться не планировал. В чем подвох? Когда меня ругали при сдаче неудачного отчета, я низко склонила голову, чувствуя на лице его обжигающий взгляд. Ни мои волосы, ни его повязка не спасали. Не знаю, могут ли простачки вроде него иметь настолько тяжелый, физически ощутимый взгляд. В каком направлении тогда текли его мысли? Жалел ли он меня, сопереживал? Ах, едва ли! Грызу ногти и смотрю на экран монитора. Слипаются веки. Мне поручили переделать отчет за двадцать четыре часa. С плотным графиком это нереально. Бреду на кухню и завариваю третью чашку кофе за ночь. Возвращаясь, замираю с криком во рту. Свет погас. Быть не может, что лампочки перегорели — недавно меняла. Чужое присутствие окатывает с головы до ног мурашками. Собираюсь применить технику, но… Щелкает выключатель. Да будет свет. Годжо по-хозяйски развалился на моем кресле и кивнул в знак приветствия. — Йо, Утахиме. Я уж думал, ты не придешь. Чего ты там застряла? Крепче сжимаю ручку. Ублюдок. Я перепугалась до смерти. — Потрудись объяснить: что ты делаешь в моей квартире посреди ночи? — Ах, это, — снова махнул рукой как ни в чем ни бывало, — пришел тебя спасать, разумеется. — От чего же? — От жизни такой, — он указал на работающий ноутбук. — Ложись спать, доделаешь завтра. — И ты пришел сюда только чтобы сказать мне это? — Ага, с этим какие-то проблемы? Вздох. Ты самая большая проблема. Ты заменяешь мне головную боль. Нет, ты хуже в сто крат. Вслух я, разумеется, не высказываю и половину того, что думаю. — Убирайся и больше никогда так не делай. — Грубо-о, — Сатору встает и, приблизившись, опускает ладонь на мое плечо. — Не бери на себя слишком много. Рано или поздно тебя это погубит. Не понимаю, что он имеет в виду, да не очень-то и хочу. Но совет все-таки слушаю; умывшись и переодевшись, сворачиваюсь в клубок под теплым одеялом. Покладистая дура. Гаснет свет, а с ним — моя память об этом разговоре. Немало времени прошло, а странности продолжались. Взгляды и осторожные касания. Очень много однотипных наставлений. «Не вини себя». «Это не твои проблемы». «Будь собой». Фразы-клише из его уст звучат по-особенному. Другие восприняли бы это за своеобразную заботу, но я вижу лишь очередные издевки. Издевки, которые вышли на новый уровень. За гранью моего понимания. Пока я не сорвалась. Мне все чаще говорили, что я плохо выполняю свои обязанности. Давление клана усилилось. Вопросы «когда замуж?» раздавались ежедневно. И уже — не в шутку. Я повысила голос на директора. Внизу живота рокотал страх, но я сделала это — высказала все, что накипело. И прорыдала ночь без остановки. Хороший учитель. Хорошая женщина. Я всегда была одержима идеей быть хорошей для других и никогда — для себя. Накричать на кого-то вышестоящего для меня сравнимо со смертной казнью. Вернее, как сказал бы Годжо, — подвигом. Никогда не высказывая претензий, я глушила боль в себе. Не разделяла вину — во всех ошибках была виновата лишь я. Придерживаясь такого мнения, Утахиме Иори убивала себя день ото дня. Однажды не выдержала и узнала кое-что полезное: собственный клан плел интриги против нее. Директора Янга вынудили наседать на меня. Не знаю, что они ему предложили, но их цель состояла в моем добровольном возвращении в клан. Идеальные кандидаты на роль жениха уже были подготовлены. Козни, интриги. Предпочитая закрывать глаза на провинности клана, я обманывала себя. Небрежные советы Годжо приобрели новые смыслы. Он знал, что происходит, но не спешил мне помогать. Хотел, чтобы до меня дошло без его пинков. Лишь отказавшись во всем винить себя, я познала истину. Это оказалось самым приятным событием за последний год. Я и не ожидала, что Сатору Годжо способен быть хорошим для кого-то, кроме себя. Благодарность и злость переполняли меня. Злость, потому что я ошибалась, списывая его поддразнивания на неприязнь. За этим скрывалось нечто иное. Нечто, что я не могла представить. — В худшие дни ты напиваешься? — он насмехается, стоя позади, но меня это почему-то не раздражает. Больше нет. — Сегодня не худший день, — признаюсь честно, осушив пиво в один глоток. Скручиваю банку и кидаю в урну. — Худшие дни прошли. Не сядешь? Он наверняка ухмыльнулся. — Хочешь? — Иначе бы не спрашивала, — признание удивляет даже меня: давлюсь воздухом, отчаянно пытаясь сделать вид, что это не связано с моими словами. — Легче дышится, Утахиме? — Ты и сам понимаешь, — пожимаю плечами и слежу за тем, как он обходит скамейку, чтобы сесть рядом. Почему не перелез? — За здоровый эгоизм. Вскрываю вторую банку пива и передаю ему. — За слабаков, которые могут постоять за себя. И все-таки он не меняется. И впервые меня это радует.