Silentium videtur confessio

      Чужая кожа теплая и соленая, когда Вэнь Кэсин прижался к ней губами, провел дорожку горячим языком, прежде чем сжал зубы на острой ключице. Руки опустились на тонкую талию — достаточно тонкую, чтобы его длинные пальцы обхватили ее полностью, — и тихий вздох был его наградой, когда он укусил сильнее и втянул кожу, оставляя яркий след. Его губы изогнулись в довольной улыбке, и он поднял голову, чтобы посмотреть на лицо мужчины в его объятиях.       Чжоу Цзышу был прекрасен. Было абсолютно справедливо для Вэнь Кэсина считать, что в мире не существовало человека красивее, чем его А-Сюй. Его кожа была бледной, кости выпирали из-за болезненной худобы, тело разукрасили ужасные шрамы, но для Вэнь Кэсина он был совершенством. Вэнь Кэсин мог бы возвести для него храм, построить самый красивый алтарь и поклоняться своему А-Сюю как единственному богу, которого он был готов признать.       Вэнь Кэсин желал всего А-Сюя для себя одного. Он хотел спрятать его под собственной кожей, хранить его в безопасности от чужих взглядов и рук, которые никогда не должны были осквернять красоту его родственной души. Если бы только он мог удержать Чжоу Цзышу внутри себя, он бы непременно это сделал. Он бы снял с себя кожу, вытащил свои внутренности и спрятал там человека, который бережно держал его сердце в своих грубых руках безжалостного убийцы. И он бы никогда ни о чем не жалел.       Опустив лицо в изгиб тонкой шеи, Вэнь Кэсин дышал запахом пота и секса, и чего-то терпкого, что тяжело осело на языке, когда он провел им по влажной коже. Было так легко обнажить зубы, вонзиться ими в мягкую плоть. Он знал, что без труда может лишить его жизни, и Чжоу Цзышу знал тоже, но все еще лежал под ним, обхватив его талию длинными ногами, проявляя высшей степени доверие, когда откинул голову назад, дав больше доступа к уязвимому горлу. Вэнь Кэсин поцеловал пульсирующую вену, крепче прижав их разгоряченные тела друг к другу.       Чжоу Цзышу громко выдохнул, вцепившись пальцами в его волосы на затылке, когда Вэнь Кэсин с каждым новым движением увеличивал темп. Комната наполнилась тихими стонами, шорохом простыней и шлепками кожи о кожу. Вэнь Кэсин не мог отвести взгляд от лица прекрасного мужчины в его объятиях: темные омуты глаз закатились в удовольствии, красные зацелованные губы приоткрылись, тонкие полоски пота стекали по вискам — Вэнь Кэсин не упустил возможность собрать их языком.       Чжоу Цзышу задрожал под ним, крепко обхватив его всеми своими конечностями. Вэнь Кэсин остановился, прижавшись к его телу, не оставив между ними никакого расстояния, и вцепился зубами в нежную кожу на шее. Что-то дикое и необузданное загорелось внутри него, когда он подумал о том, что мог бы растерзать податливое тело в его руках своими зубами, напиться его кровью, проглотить каждую его часть — спрятать глубоко в себе, как он хотел. Это не было бы чем-то новым для него — призрака, который выжил во мраке насилия и смерти, который знал вкус человеческой плоти лучше сладости самых вкусных десертов.       Жажда крови, бурлящая в нем последние двадцать лет, столкнулась с нуждой защитить человека в его руках от любой угрозы. Вэнь Кэсин с неохотой должен был признать, что главная угроза в жизни Чжоу Цзышу — это он сам. Он был призраком, который вырвался на свободу, но внутри него прятался монстр, и он не знал, сколько еще сможет его сдерживать. Он нес смерть, он разрушал все, чего касался, и ему нельзя было даже смотреть в сторону прекрасного света, принесенного Чжоу Цзышу в темноту его бесполезной жизни.       Вэнь Кэсин сильнее сжал зубы, упиваясь болезненным стоном, сорвавшимся с чужих губ. Чжоу Цзышу держал его за волосы, пытаясь оттащить от своей шеи, но Вэнь Кэсин не поддавался, получая удовольствие от боли в затылке. Он заслуживал боль, он желал ее, он наслаждался ею. Он думал о том, что мог бы отказаться от идеи разорвать Чжоу Цзышу и вместо этого позволить ему мучительно медленно снять с себя кожу, которую он мог бы забрать с собой в качестве трофея или просто выкинуть за ненадобностью.       Хватка в его волосах внезапно ослабла. Вместо этого теплая ладонь ласково погладила его по голове, пока другая прижимала его ближе к телу, которому Вэнь Кэсин хотел поклоняться. Его глаза болели, словно кто-то насыпал в них горсть песка, и он запоздало осознал, что влага на лице была его собственными слезами. Он не слышал ничего, кроме их безумного сердцебиения, разделенного на двоих, и тихого шепота: Лао Вэнь, Лао Вэнь, Лао Вэнь.       Вэнь Кэсин слышал, как монстр, которого он держал в клетке внутри собственного тела, заскулил, с видом побитого пса прячась куда-то в темный угол, и человек, который просыпался в нем при свете дня, медленно открыл глаза, неуверенно выходя наружу. Он громко всхлипнул, падая мертвым грузом на тело его прекрасного бога, и позволил своей боли выплеснуться наружу с горечью слез, рассыпающихся камнями на бледной коже его возлюбленного.       Чжоу Цзышу терпеливо ждал его. Он гладил его по голове, по спине, целовал, куда мог дотянуться. Он прижимал его к себе, не позволяя расстоянию между ними существовать, и ничего не говорил, но они не нуждались в словах. Вэнь Кэсин чувствовал, как его сердце успокоилось, согретое чужой нежностью, которую он не надеялся получить ни в этой, ни в следующей жизни. Он осторожно поднял голову, чтобы посмотреть на прекрасное лицо своей родственной души, и остатки мглы рассеялись, когда его встретила мягкая улыбка человека, ради которого Вэнь Кэсин впервые захотел сам стать человеком.       Чжоу Цзышу вытер его слезы и обхватил лицо теплыми ладонями, чтобы притянуть к себе. Поцелуй медленный, не отчаянный, но болезненный, с привкусом горького разочарования и сладкого принятия. Вэнь Кэсин судорожно вздохнул, когда они отстранились, и посмотрел в чужие глаза, больше всего на свете опасаясь, что увидит в них отвращение. Но Чжоу Цзышу смотрел на него нежно, ласково, с чем-то, что могло быть любовью, если бы только Вэнь Кэсин мог позволить себе поверить, что достоин ее.       — Я понимаю, — мягкий шепот, осторожное прикосновение.       Этого было достаточно. Это было больше, громче, чем любые признания в любви. Это было дороже любых сокровищ, которые когда-либо видел мир. Это был целый мир для Вэнь Кэсина, который никогда не надеялся на любовь, но всегда мечтал о понимании.