Дьявол

Палящее солнце игралось с цветами в потрясающем саду лучшего отеля Тотспела. Парень сидел на скамье в тени и тихо дремал, иногда приоткрывая глаза, чтобы заметить как журчит вода в фонтане или жужжат букашки в кустах. Пряди волос непослушно лезли на лицо и щекотали мягкие щеки. А он всего лишь их убирал, сладко вздыхал и снова расслабленно откидывался на спинку скамьи. Парень хорошо сливался с природой: такой же невинно чистый, правильный и простой. Из-за кустов, конечно, было плохо видно, но художник пытался запечатлеть все изгибы этого тела. Его босые ноги, которые мягко касались молодой травы; руки, которые он раскинул, будто ветки; хрупкие ресницы и свободу, которой он жил. То ли модель дополняла картину, то ли картина дополняла его — они одно целое, их уже нельзя разделить. — Братец, — позвала Жозефина, спускаясь в сад. Она любила беспокоиться о нем, о своем любимом сокровище. Берту пришлось затаиться в кустах, чтобы его случайно не обнаружили. В прошлый раз был скандал. — Что ты здесь сидишь? — спросила она заботливо, подойдя ближе. Парень немного встрепенулся и открыл глаза. Ах, будто жизнь проснулась. — Отдохни со мной, сестрица. Присядь и насладись нашим садом, — юноша нежно взял ее руку и потянул на себя, но Жозефина внезапно коснулась его щеки и ахнула. — Ты снова заболеешь! Весь холодный, хотя на улице несусветная жара. Лиам, береги себя. Я не хочу потерять тебя, — девушка сделала огорченный вид и, наоборот, притянула на себя брата. Тот неохотно встал, но улыбнулся, как только встретился с ней взглядом. — Хорошо. Они, продолжая вести легкомысленную беседу, направились к дому. Художник продолжал сидеть в своем укрытии. Он был немного зол, но слишком одухотворен красотой, чтобы держать низшие эмоции при себе. Лиам, все же, похож на маленький хрупкий цветок, который надо оберегать всеми силами, иначе его внеземная красота увянет, даже прежде чем сможет показать себя со всех сторон. — Добрый вечер, Берт, — улыбнулся ему блондин, снимая шляпу. Это был один из тех самых странных и важных дней, когда Лиам, наконец, надевал костюм, прибирал волосы и вел себя, как настоящий аристократ, а не беспечная девчонка. Творец обернулся на друга и, улыбнувшись, приветственно ему кивнул. А гость, положив шляпу на тумбу, снял шарф. Его щеки покрыты румянцем, от чего можно сделать вывод, что болезненный Лиам немного замерз на осеннем воздухе. — Что привело тебя ко мне? — спросил Берт, отворачиваясь обратно к картине. — Мне слышалось, что тебе нужна была модель. Да и пришел навестить старого друга, — парень распустил свой хвост и две маленькие косы, у зеркала в прихожей. Волосы, будто шелк, упали ему на плечи. — Ты хочешь позировать? Мне казалось, тебе больше нравится рисовать, — удивился художник, даже отстраняясь от своего дела. Он знал, что хоть у Лиама неплохие картины, но талантом он был обделен. Зато видеть его радость, сосредоточенность при работе было потрясающей пищей для разума. Такую силу и мысль вряд ли можно найти в ком-то ещё, в таком то Богом забытом месте. — Да. Но помочь же тебе надо. Парень стал расстегивать пиджак и жилет, попутно снимая обувь. Его веки были опущены, а губы сжаты. «Превосходная модель», — подумал Берт, прежде чем его мысли снова перескочили на Лилит. Единственная, кто мог бы сравниться с его старым другом, да и вообще со всеми музами на земле. Ее образ стоял перед глазами, она всегда так прекрасно недосягаема, будто находилась рядом, но дотянуться до нее попросту невозможно. Лиам лег на кровать и расправил плечи, уставившись в потолок. Оголенное тело напряглось, грудь подымалась быстро. Наверняка в его голове сейчас роятся множество не богоугодных мыслей. Ох, неужели ты не так же невинен, как когда-то? — Дорогой, — поднял глаза Берт. — Расслабься. Тебя ведь не казнят, — он улыбнулся, надеясь, что эта шутка разбавит напряжение. И это немного помогло: Лиам сразу размяк. И мысли перекочевали в голову художника. Но ему нельзя думать такое о моделях! Спустя некоторое время, заметив, что руки его совсем не слушаются, он встал и подошёл к столу. Надо просто отвлечься, обычно перебирание красок ему помогает остановить ход мыслей. Художник протирал кисти от пыли очень тщательно, упорно водя по корпусу сверху вниз и растирая ворс между пальцев, в это же время искоса наблюдая за равномерным дыханием друга. Голубые глаза Лиама печально рассматривали крышку мольберта. — Ты не замерзнешь? — очнулся он от размышлений, когда по его спине пробежали мурашки. Лиам долго может молчать о своих проблемах, даже самых незначительных, поэтому за ним и нужно так внимательно следить. Берт подскочил к камину и кочергой разгреб потухшие угли. — Не стоит, в доме тепло... — Осенью вечерами холодает, - отрезал парень, закидывая в камин немного бревен. Он разжег огонь и вытащил заслонку. Из трубы сразу подул промозглый ветерок, от которого уже поежился Лиам. Заметив это, Берт подошел ближе и сел на краешек кровати. — Жозефина будет злиться, - он аккуратно погладил того по руке. В этом жесте было что-то нежное, но одновременно и агрессивное. Берт будто пробовал почву. И когда не получил никакого отказа, как и одобрения, то воспрял духом. — Ох, вы все так печетесь по пустякам, — перебив, хмыкнул блондин. — Потому что ты любишь часто болеть. Может, тебе нравится, когда вокруг тебя постоянно кто-то бегает, хм? — он взял прядь волос Лиама и аккуратно их потер между пальцами. От него пахло свежестью, жизнью, но в голубых глазах отражалась беспросветная печаль. — Лиам, — художник протянул к нему руки и тут же произошло то, чего он боялся: парень отпрянул к другому краю кровати и прижал к себе ноги, лишь бы их не касались. Он покачал головой, давая знак, что не стоит перегибать палку. — Нет, Берт. И тут что-то вырвалось наружу. Дрова трещали в камине, ветер завывал. Шла тихая битва. Огонь пылал, метал искры, поднимался всё выше и выше по трубе. И вой за окном усиливался, пытаясь противостоять необузданным прихотям. Руки дьявола издевались над чистотой природы и ему не было наказания, пока весь мир находился в его власти. Обилие звуков и чувств, смешавшихся вокруг в какофонию сбивал с толку обоих. Это превратилось в хаос, в котором не было им места: они оба запутались, что должны делать, даже на секунду остановились, но как только стоило расслабиться, то новая волна желания отгоняла здравые мысли. Лиам мямлил что-то невразумительное и плакал. И эти слезы катились вместе с дождем, который обрушивался на окна. У Берта была мечта завладеть этой красотой: и всегда он думал, что без разницы каким способом. Но когда она оказалась в его ничтожных руках, то растаяла под страхом быть уничтоженной. А теперь художник будто сидел у собственной могилы: в одиночестве, запустении и грусти. Ему не искупить грехов, не вернуть время вспять. Им завладел не демон, а его подлинное нутро. Этому нет прощения. Лиам был так беспечен или невинен, что никто из его уст так и не услышал, от чего ему так плохо. Никто не увидел синяки на ногах и руках. И никто не узнал о том вечере, когда бушевала непогода. Лиам стал ещё несчастней и это можно было прочесть по глазам, но с этим же гораздо более ехидней - его колкостям завидовали зажиточные дамы, повидавшие на свете всё, что только могли. А Берт теперь лишь иногда обменивался с ним пустым взглядом в честь приветствия и бежал в церковь, молясь о сохранении души того чистого и непорочного цветка, который он безжалостно убил.