над нами

      Высокие блочные многоэтажки покрывали город, словно сорняки, цветущие серым цветом и отголосками желтого в оконных рамах. Под осенней моросью эти огоньки казались единственным проблеском света в полудреме и тьме вечернего города. Пустота дворов, наполненных в обычные дни соседями-алкашами и подростками на разваливающемся российском автопроме, была редкой роскошью.              Где-то на высоких этажах среди таких же типичных и пустых окон горело одно заветное — Ваня спешил домой после репетитора по ненавистной им профильной математике, надеясь, что руки уже не пахнут сигаретами, иначе сидеть ему снова год под арестом. Метро в их городе не было, поэтому добираться всегда приходилось с пересадками, трясясь в самый час пик по загруженным дорогам в не менее заполненном автобусе. Благо, путь обратно всегда был поздним и что дороги, что автобусы были пустые.              Больше, чем математику, Ваня ненавидел свой район, на котором прожил всю жизнь. Неведомо, какими силами удержавшиеся до сих пор пацаны «по понятиям» щемили всех и каждого, кто попадался им на пути. Попадался Янковский им редко, они же все по теханам уже разбежались, изредка на район заезжая. Но если попадался, то сразу — метко.              Он натягивает капюшон ниже и плотнее, прячась от легкого, но до жути промозглого ветра дождливого сентября. Мимо него едут редкие машины в глубины города, где туман прячет пятиэтажки и небольшие центральные площади. В большом этом мире Ване одиноко и пусто, хоть и привычное это уже было дело — и прятаться, и в собственные глубины уплывать и отсиживаться.              Да только надоело все до осточертения. И фраза матери об его мечте стать актером — «любой физик может быть лириком, но никакой лирик никогда не станет физиком». Ваня покорно слушается и соглашается, зная, что прячется за этой фразой банальный мамин страх остаться при огромных долгах, отпусти она его в Москву учиться. А внутри все сжималось в ужасе, словно цепями или прутьями железными сковали.              Вот и ходил приличный и умный сын к репетитору по профильной математике, ведь инженером быть надежно, стабильно.              — Э, модник.              В темном переулке все, чего Ване сейчас не хватало — встречи с кем-то не самым трезвым и не самым довольным его персоной (по абсолютно неведомой причине). За следующим поворотом — его подъезд. Убежать мысли не было, заебанный Янковский всегда на язык был подвешен, палец не суй — всю руку откусит.              — А че без скейта своего? А, пидор?              Длинной тенью под ногами Вани легли два силуэта парней, и одного он по голосу узнал сразу — Леха, местного разлива гопник, какие еще в десятых годах вымерли, как мамонты. Носил он исключительно адидас, трахал исключительно шестнадцатилетних девочек и доебывался, конечно, только до Вани. Второй — неизвестный дружок, спрятавший руки в карманы и покорно молчавший.              — Приятно познакомиться, а я Ваня.       — Ты че умный дохуя, Ваня? — Леха подходит ближе, возвышаясь над парнем грозной стеной.              Все, чего Ване хочется — по морде не получить, только не сегодня. У него пробы завтра в рекламу газировки местной, и синяк с отеком точно закрасить не получится.              — Чего хотел?       — Да так, размяться хочу, — бугай почти два метра роста разминает руки, и Ваня все еще не думает бежать, отрицая существование инстинкта самосохранения у людей.       — Мозги разомни лучше.              Он даже подумать не успевает, как слышит хлюп лужи прямо под собой и ощущает дыхание перед своим лицом. Приходится напрягать шею, чтоб не упасть в лужу головой, а локти уже заболели от сильного удара. Ноздри напавшего раздуты и губы сжаты, точно вот-вот бросится на красную тряпку, а ею в этот момент был Ваня. Леха берет его за воротник, приподнимая с земли, и Янковский уже готов отбиваться и убегать, как где-то за спиной бычары раздается свист.              — Алексей, дорогой мой человек, ну нехорошо же так.              Ваня остается на мокром асфальте в небольшой луже, вымокая почти полностью — он ведь во всем тканевом, даже кеды из нее же. Дышится легче, но уже рвет башню, чтоб вскочить и хорошенько пройтись бульдозером по лицу Лехи. Бульдозера у него нет, но и своего кулака должно хватить. «Кастет бы не помешал» — думает Ваня, пытаясь встать спиной к Лехе, что отвернулся к источнику свиста.              — Бля, Тиха, ты на приколе? Въебать этому малому надо разок, смелый сильно.       — Да я по жизни на приколе, братан. Отъебись.       — Ты хули заступаешься за него? — до этого молчавший друг сжимает губы и подходит к Тише, но явно не ощущает преимущества перед высоким широкоплечим парнем. Это только кудряшки его обманчивые, а так — тот еще драчун и хулиган был по школе.       — А ты хули доебался? Иди куда шел. И этого прихвати, — Тихон толкает сначала одного, затем второму дает по наглой роже, отчего Леха отступает назад и держится за кровоточащий нос.              Ваня только в эту секунду осознает, что перед ним стоит Тиша, тот самый Тишка, с которым они пару лет не виделись. Жили когда-то в соседних подъездах, пока кудрявый учиться не переехал на другой конец города, да и общаться перестали почти пять лет назад, когда Тихона к себе дворовые пацаны пригрели — драться и курить научили.              Дружили когда-то в детстве двое парнишек — один старше, задорный и улыбчивый, а второй младше — любил созерцать и помалкивать, наблюдая за неугомонным Тихоном на детской радуге. Еще тогда Ваню кудрявый защищал от нападок, убегая в лабиринтах гаражей с худощавой и почти девчачьей рукой в своей.              — Сука, пизда тебе.              Еле доходящий фонарный свет в свежих лужах искажал мир, словно зазеркалье. С губы Тихона вдруг закапала кровь, а дальше, пока Ваня вставал, парень уже успел заехать в челюсть Лехи и толкнуть его дружка.              — Валите, блять, полупокеры сраные. Еще раз увижу!              Голос Тихона отражается от стен переулка вслед уходящим одноклеточным существам в адидасовских мастерках. Вдруг становится так тихо и спокойно, словно всей этой молниеносной сцены не было вовсе. Дождь так же моросит мелкими каплями, ветер гонял едва пожелтевшую листву по асфальту, только Ваня стоял вымокший и охуевший немного, глядя на серьезного Тишу прямо перед собой.              — У тебя кровь тут, — тонкая кисть Янковского тянется к губе парня, аккуратно вытирая рукавом натянутой на костяшки толстовки струйку крови изо рта.       — Ты чего из лужи-то не вставал, весь вымок, блин…              У Жизневского волосы к лицу прилипают от дождя, а брови нахмуренные, словно тот загадку сложную решает, пытаясь оттряхнуть толстовку Вани от грязи и веток. Пахнет от него сигаретами и отголосками духов приятных, но в основном сыростью и осенью.              — Столько не виделись, и опять тебя защищаю, Вань, — он улыбается и наконец-то перестает сметать несуществующие соринки с одежды Вани, нелепо опуская руки вдоль тела.       — Традиции, хули поделаешь.              Отчего-то становится легко и ясно на душе, что хочется засмеяться — так они и делают, словно в нелепом кино смеются недолго и почти сразу Тихон подает руку, давая «краба». То ли это порыв ветра, то ли переизбыток чувств Вани после адреналинового выброса толкает его вперед в объятия Тиши, пару секунд хлопающего его по спине.              — Ты домой шел?       — Ну, да, но походу теперь в магазин за пивом. У меня стресс.       — Мама-то не заругает? — Тихон улыбается так заговорщически, как в детстве перед предложением по гаражам попрыгать, — пошли, провожу, горе луковое.              Стая голубей взлетает вверх, как только их хлюпающие шаги раздаются рядом. В неловкой тишине Ване некомфортно, пока Тихон закуривает сигарету и устремляет взгляд куда-то в темное небо. Дует легкий ветер, который пронизывает мокрого насквозь парня, колышутся листья и падают красивым веером на землю.              — Замерз весь, домой пойдем, никаких магазинов. Ты там же живешь?       — Там же.              У Тихона с губы свисает сигарета, пока он снимает с себя рибоковскую куртку и накидывает ее на плечи Вани. Теплее ему не становится, но зато согревается уже заледеневшая напрочь душа, почти забывшая человеческую заботу чужих людей. И был ли он чужим? Когда-то они делили общие увлечения по типу игры во вторую соньку, футбол во дворе и поиск пивных крышечек для коллекции. Ребяческая дружба закончилась стремительно и практически безболезненно — Ваня стал более общительным, отрезал длинные волосы и нашел друзей в школе, а Тихон… Тиша стал одним из тех, кто всегда Ване не давал спокойно жить в собственном дворе, хоть никогда его и не трогал.              Что-то щемящее грудь каждый раз просыпалось у Янковского, когда местные гопнички проходили мимо с закрытыми ртами в компании Жизневского. И пусть тот на него даже не смотрел, но Ваня-то точно знал и был уверен, что сохранность его нового скейта– заслуга именно тишкина.              У подъезда автоматически загорается фонарь, когда два парня подходят ближе. Мимо пробегает дворовой пес Шарик, который, кажется, живет уже целую вечность — они еще мелкими его кормили сосисками в тесте из ларька давно уже снесенного.              — Спасибо, Тиш.       — Да не за что, Вань.              Фонарь гаснет, пока двое стоят неподвижно — Ваня улыбается поджатыми губами, а Тиша молчит, склоняя голову вбок, и рассматривает сверху вниз русоволосое недоразумение напротив себя. Торчащие пряди челки выбиваются из плотно затянутого капюшона, нос явно однажды сломанный, а глаза неожиданно красивые.              — Ладно…       — Ладно…              Одновременный смех в прямом и переносном смысле озаряет все вокруг — датчик снова срабатывает и зажигает лампочку.              — Пойду я, холодно пиздец.       — Приятно было увидеться. Надеюсь, в следующий раз не при таких обстоятельствах свидимся, — Тихон жмется, и Ваня вспоминает о мастерке, быстро стаскивая с себя и возвращая в большие руки кудрявого.       — Спасибо еще раз. Увидимся, — последнее брошенное слово Янковского звучит словно вопрос, брошенный у самой двери подъезда.       — Малой, погоди, — легкое касание плеча заставляет парня обернуться, снова напарываясь на такую наглую и одновременно милую ухмылку напротив.       — Малой бля?       — А чего, здоровяк что ли? — Ване даже обижаться не хочется, когда он смеется, и такие нелепые искоркив глазах плещутся, словно звездочки.       — Здоровяк. А ты сам малой.       — Договорились. Я это… дай телефон свой сюда.       — Все-таки решил защемить меня вместо этих типов?              Тихон цокает и качает головой с легким смехом, забирая айфон из красивой ваниной руки — каждый раз теперь будет диву даваться, чего тот еще не пианист великий с такими-то пальцами. На разблокированном экране быстро печатает что-то и возвращает телефон Ване.              — Звони, если вдруг что.              Внутри серых панелек и висящих проводов Тихон казался неотъемлемой частью уличного уюта — вот на этой лавочке, что почти рассыпалась, или у этой четырки, что стоит со сдутыми шинами уже месяц. Ваня ощущал себя чужим в этой картине, просто стараясь запечатлеть Тишу с улыбкой и поднятой рукой у соседнего подъезда в одиноком свете фонарного столба, где под лампочкой собрался целый рой мошек и мотыльков, отчаянно борющихся за жизнь.              Тиша был лампочкой, а Ваня — всего лишь мотыль. Лишь бы крылышки не обожгло.                            Лили дожди, словно жизнь замерла в этом сентябре, где все промокло и всех продуло. День сурка растянулся на целую неделю, спасением был только кофе в турке по утрам и сигарета по дороге в школу и обратно. Ваня на Леху больше не натыкался, но так и не встретил больше Тихона. Он был бы не против снова изваляться в луже грязи, лишь бы увидеть глазком, притаиться, запомнить его.              Руки сами тянулись туда, в заветную иконку на телефоне с таким знакомым и простым именем, но он их сам себе одергивал и прятал в карманы. Тишу считал любезным просто, зачем ему это его «если что», тем более, что случая и повода звонить не было. Он и сам должен был понять, что Ваня не позвонит, не рискнет, не осилит.              В единственный свободный от репетиторов день Ваня лежал в своей комнате с головной болью, слушая музыку Лизы через стенку — та собиралась с ночевкой к лучшей подруге, что не могло не радовать. Мама укатила к бабушке на выходные, сыночек-то ведь взрослый, 18 уже. Поводов переживать у нее действительно было мало — у Вани никогда компании шумной не было, и тусовки с после лежащими заявлениями от матери в ментовке устраивать было не с кем.              — Ваня, обедать будешь?              Тонкая рука младшей сестры протискивается в комнату, а затем и голова с короткой стрижкой и непривычно темным оттенком. В глазах та же непоколебимая мудрость еще непрожитых лет, словно у старой кошки, что все уже повидала. Брат и сестра — словно инь и янь.              — Попозже поем, солнце.              Лиза тихо проплывает над полом в комнате у Вани, аккуратно и бесшумно садясь на кровать рядом с братом. Она гладит его по голове через отросшие пряди волос, такая маленькая и юная женщина, забирающая всю мигрень и тяжесть мыслей.              С ней не нужно было притворяться. С ней он всегда дома.              — Обещаешь?       — Обещаю.              Сестра целует его в висок после десяти минут безмолвного общения, в котором сказано больше, чем во втором томе «Война и Мир». Лиза чувствует присутствие всех внутренних демонов Вани, не мешая им плясать, но помогая удерживать на коротком поводке, когда тот позволял себе поделиться ими.              О Тишке делиться не хотелось. Все равно исчезнет скоро его образ.              После щелчка замка за Лизой следует шлейф аромата ее (маминых) духов, и Ваня засыпает так крепко, как только умеет, убаюканный моросью о карнизы. В окно на него смотрит воробушек — ему холодно и мокро. Парень натягивает одеяло еще выше, прячась в его светлых просторах и утопая в теплом сне.              В своих выдуманных картинках воспаленного мозга Ваня видит маленького воробушка в маленьких ладошках — птица сидит смиренно, а чьи-то пальцы гладят ее так осторожно и нежно. Воздух будто бы летний, но стоят два мальчика в куртках и шапках, а под ногами снег.       Светленькие кудри выбиваются и подергиваются от ветра, а их хозяин что-то лепечет важное и серьезное, но между ними словно аквариум — Ваня привстает на носочки и отрывает глаза от воробушка.       Тихон просит его спрятать птичку в шапку, еще теплую, снятую с тех самых кудряшек. Ваня слушается, и идут они вдвоем по снегу среди зеленых листьев куда-то в белую даль. На душе становится так легко и светло, что непроизвольно смех вырывается, накрывает волной и сносит с ног двух детей со спасенным воробушком в шапке Тиши.              Ваня с трудом открывает глаза, теряясь в собственных воспоминаниях — воробья они и правда вместе однажды спасли. За этим моментом, словно красные ниточки, потянулись и другие забытые дни. Здесь они купались в речке и катались на велосипедах на даче Жизневских, а тут прыгали по гаражам и покупали чипсы с грибами, рассекая двор и спеша к телевизору на мультик джеки чана по СТС.              Ему сложно сказать, забывал ли он все это или надежно прятал, надеясь не наткнуться еще раз. У Вани в голове был хаос, но этот секрет был спрятан в самом укромном уголке. Он еще в свои четырнадцать все понял, перебирая фотографии в детских альбомах — его никто так не защищал, никто так не заботился. А еще Ваня ни с кем так не смеялся, это точно стереть не удалось бы метафоричным ластиком из дурной головы.              Увидеть Тишу спустя пару лет было приятно и жутко одновременно — они оба так изменились, но кудрявый, кажется, рос такими же огромными темпами, что и в школе, оставаясь выше на целую голову. Большего рассмотреть ему не удалось, о чем кололось где-то в сердце каждый день и особенно вечер.              Дома сидеть осточертело в одиночестве — захотелось приложиться к бутылке короны (спасибо, что разок прогулял репетитора на неделе) и отключить голову под интересный фильм. Компания в виде телевизора и пива еще никогда не надоедала, поэтому через вселенские усилия Ваня одевается в свои любимые серые спортивки и черную толстовку, готовый хлюпать по лужам.              На улице сразу дышать становится легче — даже черного неба нет. В наушниках привычными мелодиями стеллит Скриптонит, а в зубах Мальборо голд.              Уже у самого входа в магазин в соседнем доме, граничащего с гаражами и коробкой для хоккея, его настигает чья-то рука на плече. Он вздрагивает, оборачиваясь и ожидая увидеть кого угодно, но не Тишу.              — Привет, малой. Куда пропал?       — Блять, ты зачем пугаешь так!              Тихон беспардонно и так естественно отбирает один наушник у Вани, вставляя себе в ухо. Сегодня на нем черный бомбер с такой же темной кепкой, а на лице немного хмурые брови и морщинка между ними, что сразу же хочется пальцем разгладить.              — А я думал, у тебя телефон сломался.       — Почему это?       — Не звонишь, не пишешь. Я все жду, как Ромео бедный, а ты, — Тихон разочарованно машет рукой, изображая недовольную мордашку, так что у Вани где-то там екает картинно. Улыбку сдерживать не выходит, ее тут же подхватывает и Тиша.       — Я первый не пишу.       — Принц какой, ты же мне свой номер не дал.              Ваня жмет плечами и протягивает открытую ладонь вперед — на нее падают капельки дождя, и ложится телефон Тиши. Через мгновение в контактах образуется новая ячейка с именем «Ванько» и фотографией их кроссовок на крыльце магазина.              — Ванько… я и забыл уже, — Тихон улыбается так тепло с глазами в телефоне, пока Янковский краснеет и кутается в глубину толстовки, — теперь не отвертишься от меня.              Как будто сильно хотелось.       

      sirotkin - дыхание

             Неожиданным образом Ваня встречает Тишу на пороге своей все еще пустой квартиры поздней ночью этой же субботы. Короткие сообщения с рядовыми вопросами резко прерываются молчанием собеседника, и Ване становится тоскливо, что даже приходится вернуть внимание к Кингсмену.              Дверной звонок рассекает воздух и разрезает тишину уютного кокона просторной квартиры. Включенный свет в коридоре моргает, и Ваня до ужаса не хочет смотреть в глазок — достаточное количество просмотренных фильмов ужасов дает о себе знать. Звонок повторяется всего на долю секунды, словно нажатие на кнопку совсем случайное, и посмотреть приходится.              Нехитрыми телодвижениями Тихон оказывается на угловом диване семейства Янковских не очень трезвый и очень улыбчивый. Ваня чувствует легкое опьянение от трех бутылок короны, садясь рядом так, чтобы лишний раз не коснуться.              — Ванько-о-о… Ничего же, что я вот так, без приглашения? — он переваливается набок и смотрит огромными пьяными глазами на собеседника.       — Ничего, Тиша. Я не против.              Безмолвная пауза затягивается, когда Тихон совсем залипает на глазах, скулах, губах Вани. Он совсем другой — взрослый и красивый, да еще и принимает его, как родного посреди ночи. Эта вылазка точно глоток свежего кислорода в душной жизни Жизневского. У него все по порядку, по расписанию, и жизнь эту сраную не он себе составлял. Поэтому домой и приехал погостить — вспомнить, а какой он вообще на самом деле, духовный речардж, так сказать, устроить.              Ваня оказался тем самым утерянным воспоминанием, валяясь в этой подворотне у их дома, точно и не было этих долгих лет. Вот он, Тиша, снова защищает его и вспоминает, что, оказывается, добра в нем было столько, что обнять весь мир хватило бы. А сейчас, глядя в самые красивые глубины глаз ваниных, он познавал новое — трепет какой-то чуждый, точно природное притяжение.              — Как ты, Ваня?              Он смотрит так грустно и проникновенно, что по коже мурашки и холод. Тиша неосознанно натягивает рукава красного свитера пониже, и это не остается незамеченным.              — Пойдем, чай пить будем.       — Так не поговорили же совсем.       — Сначала отогрею тебя.              Тиша молчит и думает пьяный невольно только об одном — согреться он сможет только с Ваней в своих руках. Смакует эту мысль, пока идут до кухни, пока сидит на стуле, опираясь на стенку, пока Ваня кипяток разливает по кружкам темно-коричневым.              Страшно не становится. Только спокойно и радостно. Чему радоваться — сам не понимает, но светло так улыбается Ване, пока тот о своей жизни рассказывает, обволакивая теплом все пространство небольшой кухни. И вокруг пахнет бергамотом, духами и кондиционером для белья. Все это Тиша ассимилирует в ванин запах.              Сидел бы и слушал сутками, смотря на подрагивающие ресницы и гуляющие ходуном брови в порыве эмоций. Ваня выглядел таким особенно душевным в домашней футболке, разноцветных штанах и шерстяных носках, что хотелось фотографировать и ставить на заставку, как маячок той прежней жизни, где все легко и понятно.              — А как твои дела?       — Да круто все. Я так красиво рассказывать не умею, а жаловаться не люблю.       — А ты попробуй рассказать. Мы уже года четыре нормально не разговаривали.       — Дольше.              Голос у Тиши глубокий и приятный, что Ваня заурчать готов, как кот. Простое слово с таким непростым взглядом глаза в глаза выбивает землю из-под ног, словно нет этой кухни с дымящимися кружками ароматного чая, нет этих стен и прошедших лет. Есть только Тиша и Ваня.              — Тем более. Чай пей, остынет.       — А где Лиза? Мама?       — Лиза у подруги, мама у бабушки.       — Приютишь меня, значит?       — Я уж думал, не попросишь.              Они тихо смеются в кухне под желтым приглушенным светом от лампы на рейлинге под гарнитуром.              Тиша касается чужой руки, лежа на раскрытом диване, и Ваня замирает на мгновение, теряясь в оглушительной тишине собственных мыслей. У него руки теплые, а у Вани холодные. Пальцы вычерчивают узоры, пока плечи тихонько сталкиваются. Глаза прилипли к ладони, и весь мир куда-то исчезает, растворяется в нежности переплетенных пальцев. Поцелуи на костяшках согревают, но совсем не обжигают — все так необходимо и важно, каждое касание прочно оседает в голове.              Окно ваниной квартиры светится теплом на фоне черной девятиэтажки, уснувшей в спокойной осенней ночи. Над ними — только крыша, сотни невысказанных фраз и тысячи разделенных улыбок.

      

я раньше и не думал,что у нас

на двоих с тобой одно лишь

дыхание