Ты по венам пускаешь яд,
И с ухмылкой целуешь ладони,
Ты мой рай, мой эдем и мой ад,
Разрушающий все живое.
Феликс всегда был любим в группе, его старались оберегать порой даже больше, чем истинного макнэ Чонина. Странно ли это? Ни разу. Это получалось абсолютно неосознанно у каждого, просто Феликс казался всегда таким маленьким необласканным котенком, что хотелось затискать до беспамятства и не выпускать, чтобы никто ненароком не ранил его и без того ранимую душу.
И Феликс всегда был открыт к ласкам, касаниям и объятиям. Ему нравилось внимание мемберов и порой, когда ему казалось, что ему стали уделять чуть меньше внимания, он сам ластился к ним, дабы привлечь внимание. И никто не мог ему в этом отказать. Потому что Ликси солнце. Потому что искренний, потому что в глазах целая вселенная из взрывающихся и искрящихся звезд, а на лице невинная россыпь маленьких планет, что хочется смотреть, смотреть и умирать. Всегда веселый, энергичный, испепеляющий добром и улыбкой, он мог поднять настроение каждому. Он любил всех так честно, так открыто, так по-детски наивно. Он любил всех. Особенно его.…… Того, кто был для него желанней остальных. Того, кого он полюбил не детской, не братской любовью. Того, кому он вручил свое сердце без возможности вернуть обратно. Чанбин, он был для него всем. Феликс тонул в нем, губительно и глупо лез в это болото из чувств и желаний, в котором погряз и утопал, утопал, утопал. Потому что это неправильно, потому что нельзя, потому что друг/коллега/брат, но не любовник, никогда.
Ликс осознал это мгновенно, будто тело пронзило ударом молнии и внутри все сожжено, испепелено и разрушено. Он осознал это, когда дышать становилось сложно, сердце грозилось вырваться из груди, пальцы сжимались до побледневших костяшек, и внутри так выворачивался каждый орган, если Чанбин просто садится рядом. И это осознание «ненормальности» губило его медленно, будто яд постепенно растекался, уродуя и разъедая некогда красивую и невинную душу. Раскаяние за неправильные чувства к другу заставляли его ненавидеть себя и считать моральным уродом. И он понимал, что должен убить в себе эти чувства, насколько бы глубокими они не были и ни за что, ни при каких обстоятельствах не открыться Чанбину.
Феликс скрывал это настолько безупречно, что даже самый внимательный лидер не догадывался о его влюбленности. Скрывал, душил и калечил себя этим.
Но всему приходит конец. И любая тайна однажды становится явным.
Я готов в тебе утонуть,
Стану жертвой твоих беспорядков,
Без сомнений, без страха нырнуть,
В океан из твоих недостатков.
-Феликс, почему ты всегда такой теплый? – Чанбин лез с утра пораньше под одеяло к совсем сонному Ликсу, зарываясь носом в его пепельных волосах.
Он не знал, не понимал и не был виноват в том, что даже этим будничным поведением разбивал и без того хрупкое сердце.
-Эй, Хен, прекрати, я должен пойти почистить зубы прежде чем ты затискаешь меня – Феликс посмотрел на него самой
лживой красивой улыбкой, что была у него в запасе и начал легонько толкать старшего в грудь, чтобы вырваться из таких
желанных обжигающих объятий.
Чанбина это только забавляло, ведь у Феликса такие маленькие нежные ладошки, которые не сдвинули его огромное тело ни на миллиметр. Он стал хохотать и нарочно сжимал Ликса сильнее в объятиях. Феликс тем временем умирал, выгорал и тлел от каждого мимолетного касания, дергаясь будто в агонии и толкая друга прочь с кровати. Чанбина такое поведение озадачило, ведь их Ликси так любил быть с ним рядом, сам тянулся в его руки и подставлялся для новой порции ласк.
- Ты сегодня не в настроении, малыш?
Малыш…малыш….малыш.
Феликс от такого ласкового обращения застыл, дыхание прерывисто выходило из груди, а маленькие пальчики сильнее сжали футболку старшего. Чанбин мягко улыбнулся и осторожно взял крохотную ладонь в свою, аккуратно поглаживая дрожащие пальцы.
- Тебя ведь никто не обидел, правда? – Чанбин настороженно заглянул в большие напуганные глаза.- Только скажи кто и я разберусь, обещаю.
Он медленно поднес руку к своему лицу, невесомо касаясь поочередно каждого пальчика, чтобы показать, что он под защитой, что ему нечего бояться, что никто не причинит ему боль. Забавно, ведь ту самую боль приносил ему он сам не желая этого.
Феликс рвано выдохнул, чтобы привести в порядок разбушевавшиеся чувства, которые заводили его в тупик и зарождали надежду, которой не должно было существовать.
- Н-нет Чанбин-хен, правда нет, я….я просто не выспался, прости.
- Хорошо – Чанбин опустил руку Феликса, но не отпустил, еще крепче сжимая ее в своей. – Хорошо, потому что я пришел сюда не просто так, Ликс, мне надо тебе кое в чем признаться.
Сложно было не заметить волнение и легкое дрожание тела старшего.
Признаться, он хочет тебе признаться Феликс, ты все это время был не безнадежно и безответно влюблен.
Феликс, кажется, почти перестал дышать. Ожидание признания выворачивало всю душу наизнанку, тошнота и ледяные мурашки наступали с бешеной скоростью. Он ждал, так долго этого ждал. Пусть и старался погубить это в себе, закопать в самые потайные участки души. Все равно надежда теплилась где то там слева, что оставалась несмываемой печатью на его сердце.
Чанбин не смотрел в глаза, он смотрел на их сплетенные руки и облизывал обветренные губы, заставляя их около трех минут сидеть в пожирающей тишине.
- Ликс – голос старшего стал охрипшим, тихим, будто он боялся спугнуть, ранить. – Ты же помнишь про наши контракты о запрете отношений, да?
Феликс свел брови к переносице и аккуратно заглянул в лицо напротив.
- Д-да, помню, конечно помню, хен.
- Но запрет на чувства невозможен, верно? – Чанбин впервые за долгое время оторвал взгляд от рук и поднял глаза на сидящего в полном непонимании друга.
А у Феликса все тряслось, трепетало, готовое взорваться и накрыть их обоих нескончаемой волной любви и нежности.
Он просто коротко кивнул, не в силах говорить. Он просто ждал. Он так хотел услышать эти вымученные, выстраданные слова о чувствах так давно любимого человека.
- Феликс, прошу, только не отталкивай меня после услышанного, молю – Чанбин сжал до боли горячую руку младшего, поглаживая и успокаивая. – У меня отношения с Юной, они начались совсем недавно, но я, почему то, посчитал нужным признаться в этом именно тебе.
Холод, пустота, боль. Холод, пустота, боль. Больше ничего.
«он не виноват, не виноват, не виноват в твоих уродливых чувствах, он хочет любить, правильно, красиво. Он не виноват»
В голове одна за одной прокручивалась фраза «не виноват», потому что это правда, потому что никто вокруг не виноват. Виноваты дурацкие чувства, заставшие врасплох и осевшие на плечи хрупкого юноши тяжёлой ношей, что не давали жить как раньше и дышать как прежде.
Ты моя чёртова аберрация,
Мой антоним к слову любовь,
Мой изъян и моя радиация,
Дьявол, созданный для грехов.
Что происходит с человеком, когда внутри не остается совсем ничего? Жив ли он? Мертв ли он? Как учиться заново чувствовать? Получится ли чувствовать вообще? Пустота, неизвестность, полная обреченность. Вот что стало с душой Феликса в ту секунду.
Он молчал, громко разбиваясь и умирая изнутри. Он сжимал пальцы
любимого старшего, чувствуя, как они вмиг становятся чужими. Как каждое касание становится не для него, каждое слово звучит не для него, каждая улыбка теперь не для него.
Чувства. Чувства тоже теперь не для него.
Для нее. Для них. Феликсу там не место, Феликс там изъян, порок и грязь.
- Феликс? Ликс… Ликси, прошу, скажи, что понимаешь и принимаешь меня, мои отношения. Не молчи. – Чанбин умолял, он так искренне просил принять его чувства, будто в них было что то неправильное.
Феликс должен был, обязан был сделать все, чтобы хен не чувствовал себя чем то обязанным глупому мальчишке, который так беспечно его полюбил. Он выжмет из себя последнее что в нем есть, отдаст все человеку, которого любит, лишь бы не быть преградой, обузой. Он сделает в себе дыру, выпьет самый опасный яд и изрежет себя в миллиарды шрамов, лишь бы улыбнуться и показать ему, что принимает и понимает все.
Улыбка вкупе с треском разбившихся чувств выглядела неловко и скомкано. Глаза отражали боль погасающих планет. Но это не помешало ему обнять старшего крепко, так крепко, будто пытаясь впечатать его навсегда в свое тело, оставить бесцветным рубцом на коже. Он любил его так сильно, что готов был так легко отпустить, лишь бы видеть его счастливым. Лишь бы видеть его. Пусть с ней, пусть рядом с другим человеком. Если это делает его счастливым, то он обязан отпустить его. Рана обязательно затянется, превратится в любимый шрам, что будет напоминать о глупой мальчишеской влюбленности.
- Я так рад за тебя, Хен, так рад – шептал еле слышно Ликс, осыпая плечи старшего хрустальными звездами, опадающими с невинных щек.
- Ты плачешь? Ликс, посмотри на меня, почему ты плачешь? – Чанбин схватил младшего за щеки, оттягивая его лицо от свох плеч, чтобы заглянуть в глаза.
Феликс захлебывался, задыхался в горьких слезах, что так предательски скатывались по веснушчатым щекам. Он качал головой, пытаясь привести себя в чувства, успокоить хена, сказать, что все в порядке, но
любимые чужие глаза напротив лишь сильнее душили его, не давая сделать даже короткий вздох.
В комнату вошел Чан. Как всегда вовремя. Будто подсознательно чувствуя, что их маленькому Ликси нужна помощь. Он застыл в дверях на некоторое время, пытаясь осознать, вникнуть в картину, открывшуюся его глазам. Феликс, похожий на безжизненно дрожащее тело, бледный и погасающий. Рядом сидит Чанбин, напуганный, непонимающий, полный отчаяния и желания успокоить.
- Что здесь, черт возьми, произошло? Чанбин, какого хрена? – взгляд лидера метался от одного парня к другому, пытаясь услышать или увидеть ответ на свой вопрос, но все тщетно.
Оба были будто парализованы. Будто разбилось что- то единое, что то, что нельзя было рушить и разлучать. Нарушен закон вселенной, два самых близких человека в один миг стали друг другу никем.
- Чанбин, выйди, мне надо поговорить с ним. Мне надо привести его в порядок.
Чанбин коротко кивнул и потянулся на выход, в последний раз обернувшись на измученную тень еще недавно светившего солнца.
Разговор был долгим, осторожным, в меру эмоциональным и по-настоящему честным. Феликс больше не скрывал ничего, просто не мог. Он открылся, полностью обнажил свою душу. Теперь он, нагой и пустой сидел рядом с лидером/другом и слушал хруст стекла под ногами.
- Мне жаль, мне так чертовски жаль, солнце. Ты не выбирал кого полюбить, как и он не выбирал, понимаешь? Чувства появляются вне зависимости от наших желаний, ты не мог контролировать свою любовь. Не смей винить себя в этом – Чан говорил это искренне, пытаясь достучаться до австралийца, не желая оставлять его с терзающей и оглушающей пустотой.
Феликс понимал. Он все понимал, ему просто нужно было время, чтобы осознать, что так давно и безвозвратно любимый человек чувствует то же, но не к нему. Он так долго не давал себе права даже на секунду впустить в свое сердце надежду, он так сильно берег и прятал в себе это, что однажды просто убил сам себя. Секунда, всего секунда, когда эта чертова надежда вышла из уголков его души стала его палачом.
****
Прошла неделя с того дня, когда солнечный Феликс потерял самого себя. Он старался всячески избегать встреч с Чанбином, вставал намного раньше других, завтракал в одиночестве и ускользал к себе, как только слышал чужие шаги. От походов со всеми в ресторан или на прогулку моментально отказывался, ссылаясь на занятость или нежелание. Улыбка больше не украшала его лицо, будто ее насильно стерли. Все свободное время он занимался самобичеванием, упрекая и обвиняя себя за то, что посмел полюбить. Осознанно причинял себе физические страдания, раз за разом оставляя белые полосы на своих худощавых, холодных руках. Умело скрывал это от глаз любопытных мемберов, надевая вещи с длинным рукавом. Он считал это неким актом справедливости, ведь его уродливая любовь разрушила все то, что они годами строили внутри коллектива.
Чанбин тем временем отчаянно пытался поговорить с маленьким Ликси, оправдаться, успокоить, защитить. Он беспросветно пытался достучаться до младшего, стоя за его дверью и грозясь разнести ее к чертям собачьим, если он наконец то ее не откроет. Но все было бесполезно. Оглушающая, пожирающая тишина за дверью опаляла сознание старшего, не давая ему с головой окунуться в новые отношения, все время уделяя попыткам увидеть свое солнце, что так необходимо вечно мерзнущему Бину.
Однажды это каждодневное испытание должно было кому то надоесть и надоело это лидеру. Он открыл комнату Ликса своим ключом, что никогда не позволил бы себе сделать в любой другой ситуации, но вечный стук в дверь, крик Чанбина и всхлипы Ликса доводили до белого каления даже самого спокойного участника группы Сынмина. Чан ворвался к нему зимним утром, не давая шансов сбежать или спрятаться. Он застал Феликса в самом углу небольшой спальни, уткнувшегося в колени и бесшумно рыдающего. Страшное зрелище, видеть как их лучик света перестал подавать признаки жизни и просто существует без шансов на нормальную жизнь. Чан сел рядом, аккуратно придвигая к себе за плечи и прижимая к своей груди, чтобы дать шанс выплакать все недосказанное. Чанбин тем временем стоял за дверью, с ужасом вслушиваясь в отчаянные всхлипы австралийского мальчика. Он так хотел войти, обнять, украсть у всех и спрятать за своей спиной от всего, что заставило так безнадежно и продолжительно рыдать. Но он не смел даже коснуться ручки двери, боясь сделать хуже. Ушел, так и не осмелившись сделать шаг.
Чан длительное время пытался заставить парня спуститься и позавтракать со всеми, убеждал, что он калечит не только себя, но и всю группу подобным состоянием и он как лидер просто обязан заставить его побыть сегодня со всеми как прежде. Уговоры были долгими, тяжелыми, но он смог достучаться до него, потому что Феликс никогда не был глуп и всегда заботился о состоянии ребят порой даже сильнее, чем о самом себе. Поэтому с трудом поднявшись с пола, натянув на себя растянутую мятую футболку, обнажающую сутулые исхудавшие плечи и острые как ножи ключицы поплелся вслед за лидером на свою пытку.
Внизу было также шумно, как и всегда. Вечно спорящие голоса, перебивающие друг друга в попытках быть услышанными и разносящийся по кухне громкий смех самых родных ему людей. Запах мучного, ванилина и сахарной пудры растекался по стенам дома и ударял в нос изголодавшемуся парню, что измучил себя голодом. Резко наступившая тишина и взгляды, полные удивления не были чем-то застающим врасплох. Феликс ждал подобной реакции от друзей, ведь даже сложно вспомнить, когда он в последний раз вот так спускался на кухню, когда она не пустовала.
Феликс не поднимал глаз на ребят, прожигая дыру в полу, такую же огромную, как и та, что поселилась в его душе. Он осторожно сел с самого края стола, чтобы на него перестали обращать внимание, и он просто просуществовал некоторое время рядом со всеми, сделав вид, что он все еще жив. Банчан по-отцовски накладывал ему еду, попутно пытаясь общаться со всеми и поддерживая разговор, даже не пытаясь вовлечь в него Феликса. И Ликс был ему за это бесконечно благодарен.
Скрыться, спрятаться, исчезнуть. Вот что хотел сейчас Феликс. Особенно ощущая на себе
чей-то губительный взгляд. Чанбин пытался прочитать его, изучить, понять. Но мальчишка, некогда открытый и честный, закрылся от этого мира на миллион замков, не давая никому проникнуть в его сердце. Чанбин и сам был мрачнее тучи, стал более раздражителен и нетерпелив. Ему не хватало тепла, которым накрывал морозным утром, словно шерстяной плед, Феликс. Ему не хватало его всего и он совершенно не знал, что с этим делать. Чувство, будто он потерял что-то драгоценное, что-то хрупкое и принадлежащее только ему не покидало его с момента того самого признания. Казалось, он должен наслаждаться новыми отношениями, но его разрывало на части чувство чего-то неправильного и липкого. Что-то новое, неизученное и непонятное поселилось в его душе и не давало ему покоя.
Он смотрел на Феликса мучительно долго, пытаясь столкнуться с ним взглядом, увидеть прежнюю нежность в глазах. Но Ликс как фарфоровая кукла, изувеченная, разбитая и склеенная на скорую руку. Его взгляд был опущен, он молчал и лишь редкое, тихое дыхание напоминало о том, что он не кукла, а живой человек.
Чанбин устал, он так сильно устал, что больше не мог терпеть, видя, как угасло его родное солнце. Он вскочил, сжав кулаки так сильно, что каждая вена, украшающая его руки вот-вот готова была разорваться, как цепи, сдержвающие его от чего-то неправильного. Он был так близко, он шел так уверенно, но резко прервавшиеся голоса и коснувшаяся его плеча хрупкая ладонь остановила его от дальнейших действий. Он обернулся медленно, будто был на прицеле и сейчас любое резкое движение = смерть. Его губы накрыли чужие губы. Нежно, еле касаясь, быстро, чтобы не смущать сидящих вокруг людей. Он должен был почувстовать дрожь, желание, мурашки. Но он чувстовал лишь вину и ускользающее от него «что-то», что заставляло сердце ныть и кричать о прощении.
- Ты так не рад меня видеть, Бин-и? – высокая, худощавая блондинка, участница известной группы и его, черт возьми, девушка стояла прямо перед ним, обнимая того за плечи.
Бежать, бежать, бежать.
Это все, о чем сейчас мог думать Феликс, оторвавший свой взгляд от пола и наблюдающий, как его любимые губы целует она. Та, что украла его надежду, его жизнь. Та, что может вот так прийти и касаться, касаться, касаться его вселенную. Боль, ядовитая тягучая боль, расползающаяся по венам и перекрывающая кислород. Слезы, что сжигали последние чувства, которые он пытался сохранить на память. Так по уродски любить достоин только он.
Прости, прости, прости.
Это все, о чем сейчас мог думать Чанбин, увидев взгляд, направленный на него, заключенного в объятия теплой, но нелюбимой девушки. Для него не существовало ничего в тот момент, кроме глаз, полных отчаяния и боли. Он считал каждую слезинку, срывающуюся с прекрасных щек самого прекрасного мальчика на планете. Непонятное чувство вины расплескалось внутри его холодной души и заполняло легкие, что мешало дышать, думать, видеть.
Покалечил, сломал, изуродовал,
Разобрал на сотни комет,
Я теперь для себя чужеродный,
Мы - теперь идеальный дует.
Феликс сбежал оттуда с треском разбившейся посуды, что легла на пол безмятежными осколками. В глазах пелена, застилающая все вокруг, он не видел ничего, кроме того поцелуя, который так сильно ранил и без того израненную душу. Он думал, что любви не осталось, но грязное чувство ревности проникало все глубже под кожу, жаля и оставляя следы.
Никто никогда не был виноват в его чувствах, никто никогда не давал ему надежд и шансов, он сам выцарапал в своем сердце это имя и сам останется с этим именем до конца своих дней. Он не имел и не имеет права требовать взаимности от человека, который все это время считал его чуть ли не братом и никогда не рассматривал как объект вожделения. Но от этого понимания не становится легче, это понимание не залечит ноющие, гниющие раны.
Феликс влетел в свою спальню как бабочка, бьющаяся о стены в предсмертных конвульсиях. Он не мог дышать, не мог слышать, не мог видеть, не мог чувствовать. Он больше ничего не мог. Он просто тело, что сползает по стене. Просто нечто, заливающее давно засохший цветок солеными слезами.
Любить больно, любить неправильно, любить убийственно.
Чанбин стоял, боясь даже вздохнуть. Он смотрел в глаза девушки напротив и осознавал как ошибся. Он все прекрасно осознавал. Он не глупец, реакция Феликса понятна без слов. Ему больно. Он влюблен. Он растоптан. И все это сделал он. Чанбин. В поиске собственного счастья он потерял то единственное, что и таило в себе то самое чертово счастье. Он ранил самое любимое солнце во всем мире, разрушил невидимую связь, покалечил юную душу и разбил сердце, что всегда принадлежало лишь ему. Осознание больно ударило под дых. Он не может вот так взять и потерять то, что всегда было так необходимо ему. Феликс. Он всегда был родней, правильней, любимей других. Он всегда обжигал, согревал и утешал. Был рядом, не прося ничего взамен. Смотрел с неподдельной любовью и нежностью. Засыпал лишь в его объятиях и отдал в его руки свое маленькое сердце.
Люблю, люблю, люблю.
Чанбин задумался об этом уже давно, стоя перед дверью Ликса в бесконечных попытках увидеться с ним. Но он топил в себе эти мысли, считая это навождением, надуманным и неправильным по отношению к мальчишке. И вот сейчас, окончательно разрушив их «буду рядом всегда» он не стал топить и глушить в себе появившиеся чувства. Принял, взял и запечатал в себя навечно.
Он сорвался к нему как к единственному, что может спасти его от неминуемой смерти. Бежал, не реагируя на крики девушки и взбесившегося лидера. Он бежал, в жалкой попытке спасти их обоих, дать шанс любить, как любят самые сумасшедшие.
Распахнув дверь, он кинулся к своему любимому комочку счастья, что лежал на полу, держа руку у рта, не давая себе сорваться на предательский, нечеловеческий крик.
Целовать, целовать, целовать.
Каждый миллиметр на лице исцеловывал, раны залечивая и к жизни возвращая. Прощение вымаливал и слезами красивое веснушчатое лицо покрывал. Лбом ко лбу прижимался и о любви слова шептал. А Феликс плакал, и плакал, и плакал. Руками в любимые волосы зарываясь и в глаза виноватые заглядывая.
- Я так тебя люблю, Ликси, так люблю….
Он повторял это не останавливаясь, будто пытаясь вшить это заново в сердце мальчика и оставить это навсегда, чем-то красивым и правильным.
- Я тоже тебя люблю, хен, больше всего на свете люблю.
И склеилось что- то единое, что то, что нельзя было рушить и разлучать. Восстановлен закон вселенной, два самых близких человека в один миг стали друг другу всем.
