В моей голове звери

Серёжа сидит в тошнотворно-белой комнате за толстым стеклом, как лабораторная мышь, у которой обнаружили бешенство, но убивать не стали — оставили на опыты. Здесь всегда холодно и до жути одиноко, его часто начинает неконтролируемо трясти — особенно перед новым приёмом таблеток, когда действие предыдущей дозы немного отпускает — и он ничего не может с собой поделать. Врачи и медперсонал смотрят на него в основном равнодушно, но в некоторых взглядах, обращённых на него во время проведения процедур, Серёжа замечает едва скрытое презрение. Его ненавидят, относятся как к чудовищу, которое лучше было бы пристрелить на месте, чем лечить, и Серёжа это чувствует. Иногда он даже согласен. И только во взгляде Рубенштейна — почти Франкенштейна — скользит нездоровое, зверское любопытство, от которого Серёже становится не по себе. Если он вообще способен представить, что это такое — когда ему по себе. От таблеток, которыми его пичкают, всё время хочется спать, мысли неповоротливы, и кажется, что мозг совершенно обездвижен. Это к лучшему, потому что Птица на время обездвиживается тоже, сомнамбулически шарится где-то там, на границе сознания, и почти не выходит на свет, потому что голове просто не хватает ресурса воссоздать её образ. Серёже кажется, что его мозг медленно убивают, но он не может ничего возразить против… возможно, так будет лучше для всех, но только бы это поскорее закончилось. Иногда, когда Серёжа способен хоть немного сконцентрироваться, он понимает, что обречён. Он прокручивает в голове, почему оказался здесь, где это — здесь, что он натворил и в каких условиях ему предстоит провести, возможно, всю оставшуюся жизнь, потому что никто его отсюда не спасёт, и к горлу подкатывает настоящий ужас. Его руки навсегда в крови, и пусть здесь, в стерильно-белом помещении, в собственной зоне отчуждения, будучи в смирительной рубашке, он эту кровь не видит, но всё-таки он её чувствует. Ясно ощущает, как она удушливо пахнет, как липкой коркой покрывает кисти и запястья. Серёжа дрожит. Волевым решением он никогда не выбирал такую жизнь, но всё было выбрано за него, и теперь ему оставалось только расплатиться за выписанный чек и страдать каждый день, пока это не закончится. Выхода не было. Иногда, доведённый до отчаяния собственным бессилием и одиночеством, Серёжа представляет, как к нему приходит кто-то, кто не является медработником, сидит рядом, прижимается боком, пробует успокоить… Серёжа представляет, что он хоть кому-то нужен, что кто-то способен его простить и принять, подарить немного тепла, и к горлу подкатывают рыдания, потому что на самом деле этого никогда не будет, потому что он совершенно один и никому нет до него дела. Единственный человек, который мог бы это сделать, мёртв, и если Серёжа продолжит подпускать мысли об Олеге к себе, то опять свихнётся, опять даст Птице способ позлорадствовать, а этого нельзя делать. И тогда он неосознанно начинает думать об Игоре. Игорь поймал его, привёл сюда, и ему здесь плохо и страшно, но Серёжа уверен, что Игорь поступил правильно, потому что он заслужил — заслужил навсегда. Игорь выполнил свой долг, спас город от психа, и теперь этот псих сгниёт в психушке. Справедливо? В груди начинает вяло ворочаться что-то тёмное, злое, и Серёжа прекрасно знает, что это такое — ведь Птица Игоря ненавидит больше всего на свете. Из соображений собственной безопасности — и не только собственной — об Игоре вспоминать нельзя, но Серёжа слаб, он не может. Серёжа людей всегда опасался, с самого детства в приюте, наполненного страхом и недоверием, он хотел держаться от них подальше, некоторых открыто презирал, но Игорь… другой. Он вызвал в Серёже какую-то феерию искреннего восторга, почти обожания, ведь он такой справедливый, отважный, сильный, и всё, что воплощал собой Игорь, для Серёжи было идеалом. Игорь спасал жизни, не боясь отдать свою собственную — вообще ничего не боясь. А Серёжа боялся всего, даже себя самого — особенно себя самого. Серёжу коротит: он часто вспоминает, как Игорь — кто бы мог подумать, принимая Серёжу как равного, как своего — протянул ему руку, чтобы пожать её. Побитый, раненый, болящий вдоль и поперёк Игорь Гром, которому он был обязан жизнью, в тот момент правда хотел показать ему своё уважение и расположение? Иногда Серёжа думает, что, возможно, было бы лучше, если бы его убили там, на месте, у подножия этой лестницы, мародёры, которые по страшной иронии судьбы пришли к богачам, чтобы отстаивать вселённые им же установки. Это было бы по-злому забавно, если бы они прибили своего идейного вдохновителя. Круг бы замкнулся, и проблем бы не было ни у кого — в том числе у Игоря. Но Игорь распорядился иначе. Он спас Серёжу, потому что это его долг, а потом, повинуясь этому же долгу, обязан был сдать его в психушку. Серёжа тихо скулит от отчаяния, думая, насколько всё могло быть иначе, если бы только Чумным доктором действительно оказался кто-то ещё. Возможно, они с Игорем могли бы стать… хоть кем-то, Серёжа бы мог наблюдать его в своей жизни пусть даже изредка, но, по крайней мере, Игорь бы его не ненавидел. Серёжа вспоминает тепло Игоревой ладони и то, как оно контрастно ощущается для его вечно холодных рук, и, господи, как бы ему хотелось ещё хоть раз почувствовать его. Но этого не случится, потому что Серёжа проклят — в его голове звери (и птицы), которые разрывают всё его существо на куски, и если только Серёжа ослабит контроль, если только он даст себе волю, разрешит, случится что-то ужасное.

Но я их гоню из прерий, на ключ закрываю двери. Сидят на цепях звери — на ржавых цепях души.

***

Игорь сидит за стопкой дел в отделении, уставший, злой, и косится на Диму, стоящего рядом и пытливо его рассматривающего, с раздражением. — Игорь, что-то не так? Что-то не так. — Пойдёт. Дима хмурится, и понятно, что он ни капли не верит. Игорь бы и сам себе не поверил, но какая вообще разница — всё равно он ничего не расскажет. Неясно, почему Дубин всё ещё пытается до него достучаться, вроде не первый день знакомы. Хотя, видимо, именно поэтому и пытается. — Я же вижу, что ты уже несколько месяцев себя изводишь. Не то чтобы ты, конечно, и раньше был душой компании, но сейчас как будто совсем осунулся и закрылся — и чем дальше, тем хуже. Ты всё больше себя грызёшь. Дима говорит это без претензии, скорее, с тревогой, и Игорь даже не знает, как на это отреагировать. Ну да, закрылся, но как будто бы он когда-то умел открываться. Не дождавшись ответа, Дубин продолжает: — На самом деле, ты начал себя пилить после того, как Разумовского заточили в психушку. Игорь против воли вздрагивает, ощущает себя растерянно и хочет посмотреть на Диму как можно враждебнее, стараясь упрекнуть в том, что он мог так подумать. Но Дубина не обманешь. — Чушь. — Нет, не чушь. Какой смысл врать, Игорь? Это же очевидно. Игорь резко встаёт с места, намереваясь уйти — судя по всему, тактику допроса с пристрастием Дубин освоил в совершенстве. Игорь быть подозреваемым не собирается. — Ты винишь себя в том, что его там закрыли, — тихо добавляет Дима. Игорь замирает, потому что да… он винит, он не может не винить. Ведь он виноват. Дима смотрит на него выжидающе, мягко, как будто всеми силами старается не давить, и Игорь теряется от этого — от того, что с ним самим говорят, как с психбольным. Хотя, возможно, он действительно тронулся и начал совсем звереть. Может, со стороны это правда виднее. — Ты видел условия, в которых его содержат? А я видел. Это ужасно. И ещё я видел, как он пошёл защищать богачей в казино, хотя мародёры бы его запросто грохнули. Потом видел, как его накрыла эта шиза, когда он хотел меня спалить. И это как будто… реально два разных человека. Я не знаю, понятно тебе? Мне ненормально. Как будто за преступления расплачивается не тот, кто должен, а я всё это и устроил. Игорю становится не по себе оттого, что он это признал. Дима сочувствующе хлопает его по плечу, и кажется, что он понимал всё гораздо раньше. — У тебя не было выбора, Игорь. Его нужно было изолировать от общества, нужно было лечить, чтоб эта субличность не выбралась на свободу и вновь кого-то не убила. Это же не тюрьма и вообще не колония, ему не могли вменять наказание, потому что он совершал преступления в состоянии психического расстройства и не мог отдавать себе в этом отчёт. Когда он придёт в нормальное состояние, его выпустят. Да, возможно, приставят опекуна и постоянно будут наблюдать, но выпустят. Дима специально говорит «когда», а не «если», но Игорь прекрасно понимает: это скорее из желания поддержать его, чем по правде. Всё, что говорит Дубин, понятно, и он сам много раз убеждал себя в этом, но убедить не получалось. Игорь коротко кивает и молча направляется к выходу из отделения. Дима благоразумно решает не преследовать его. На улице промозгло и сыро, и Игорь морщится. Он устал, сам себя задолбал этими мыслями, но отвязаться от них не получалось. Бравый майор Игорь Гром никогда бы не стал гордиться тем, что поймал Чумного доктора. Потому что гордиться было нечем — он обрёк Сергея сидеть там, в ужасных белых стенах, в смирительной рубашке, бледного, испуганного, несчастного, затравленного всеми… На душе стало совсем паскудно. Ему следовало бы чувствовать гордость от того, что он всех спас, но на деле он чувствует лишь вину за то, чего не предотвратил, чего не увидел раньше, и злость на то, что обстоятельства так сложились. Он мог бы радоваться, что преступник — зло — оказался за решёткой. Вот только Разумовский не зло. Он просто жертва обстоятельств, своего воспалённого мозга, и Игорь никогда бы не подумал, что он может… сочувствовать? переживать?.. из-за маньяка с психическим расстройством. В груди какой месяц неприятно тянуло. Игорь с того самого момента, как увидел среди детских рисунков в приюте знакомый силуэт, чувствовал боль и разочарование от того, что обманулся. Но разве можно было не обмануться? Ведь Разумовский был таким… трогательным, благородным, но отчаянно-отважным, и Игорь почувствовал в себе эту неуправляемую, неконтролируемую тягу защитить — потребность, из-за которой он вообще пошёл в полицию. Ведь только реализуя её, только наполняясь этой мощной, захлёстывающей всё его существо энергией, он чувствовал, что существует правильно, не бесполезно. В таком состоянии он мог разорвать любую пасть, сносить удары и терпеть боль, но быть уверенным — он победит. Синяки заживут, раны стянутся шрамами, кости срастутся рано или поздно, но всё это второстепенно, если справедливость восторжествует, если тот, кто нуждается в защите, будет под защитой. Боль приходит и уходит — Игорь всегда жил по такому принципу. Но что происходит с тоской, он не знал, потому что та не желала уходить и тянула внутри похлеще резаного ранения. И тогда, в казино, рядом с Серёжей самореализация Игоря стала гораздо наполненнее, ощущалась острее, словно… так и должно быть. Но так не должно было быть. Игорь понимал, о чём Разумовский, как он видит жизнь — идеалы Серёжи говорили с Игорем — и это так волновало, расслабляло, что Игорь как будто рад был обманываться. Как будто действительно что-то нахимичено, иначе как ещё объяснить, что Игорь был убеждён: Серёжа робел с ним, но смотрел так, словно майор Гром тоже вызывает у него уважение и доверие. Тоже. Игорь, сколько не проклинал себя мысленно, не мог отделаться от этого чувства — то ли воспоминания, то ли обмана воображения. И сам Игорь в ответ… как будто немного смягчался, был готов говорить дружелюбнее, идти на какие-то уступки, проявлять интерес. И так захотелось на чуть-чуть поверить этому ощущению, посмотреть, чем оно может его наделить, прочувствовать… Игорю долгие годы не было дела до того, чтобы что-то прочувствовать, кроме гнева, раздражения, может, охотничьего азарта и тихого уважения, прибитой, совсем по-дебильному выраженной мягкости к близким людям. А потом он познакомился с Серёжей и за совсем короткий промежуток времени ощутил, как что-то совсем иррационально рвётся, становится расплавленным, подрагивает, как растрясённое желе, заставляя все внутренности ходить ходуном. Как же это было дико. И он почти заткнул себя — ещё бы он не сумел — но его так до глубины души потряс сам факт того, что он до сих пор способен такое ощутить, и то, чем, возможно, это может быть вызвано. Ему до последнего хотелось верить, что всё это неправда, даже когда он собрал по делу пусть косвенные, но доказательства, и отправился с этой жалкой папкой в башню Vmeste. В конце концов, это насколько майор полиции — и не какой-то, а он, Гром — должен быть расслаблен, доверчив, чёрт подери, чтоб позволить так глупо напасть на себя, загнать в угол, ударить бутылкой по башке. У Игоря это не укладывается в голове до сих пор — то, насколько ему хотелось поверить в обратное, несмотря ни на что. Ему до сих пор хочется. Но то, во что Серёжа превращался, когда расстройство обострялось, Игорь ненавидел. У него не получалось воспринимать эти образы как единое целое, но не выходило и воспринимать их по-одному, из-за чего Игорь сам ужасно запутался в собственном отношении и не знал, что делать. А потом в голову било: «А ведь он с этим живёт». И как бы паршиво не было Игорю, он, уж во всяком случае, был в здравом уме, его не пичкали таблетками, не заключали в палату, на него не смотрели, как на дикое больное животное, он элементарно мог верить своим глазам и не видел галлюцинаций, его не отрубало от собственного тела. И пока не столкнёшься с обратным, даже не понимаешь, насколько это ценно и важно.

***

Дни в больничных стенах тянутся бесконечно, каждый из них похож на пытку, и Серёжа в какой-то момент уже полностью теряется в днях, неделях и месяцах. Птица за это время вылезает лишь однажды, пугает Серёжу до полусмерти, заставляет забиться в угол и начать орать. Птица обещает, что однажды он возьмёт контроль в свои руки и они разнесут эту больницу, не оставив на ней камня на камне. Серёжа представляет, как белые стены заляпываются алыми каплями крови, как удушливый запах смерти повисает в коридорах, и ему становится так плохо, что он не в состоянии встать — лишь зажмуривает глаза и орёт Птице, чтоб тот отправлялся к чёрту. На истошные вопли сбегаются медработники, Рубинштейн приказывает что-то вколоть ему, и потом Серёжа уже ничего не помнит — только темноту и зверскую улыбку Птицы, исчезающей в воздухе. Когда он приходит в себя, Птицы уже нет, но панический ужас никуда не делся, и ещё несколько дней он сидит, парализованный, и ему маниакально кажется, что, отвлекись он на что-то хоть на секунду, потеряй бдительность хоть чуть-чуть — и Птица поработит его сознание. Потом таблетки разжижают мозг опять, и он вновь впадает в сон наяву, где всё ватное, еле подвижное, никакое. Но затем всё резко меняется. Однажды Серёжа просыпается в диком волнении, но причину этого волнения он найти не в состоянии — она в чём-то извне, она явно не в больнице, потому что здесь никогда ничего не меняется. Серёжа не понимает, почему внутри что-то щекочет, но впервые за долгое время — не от чего-то плохого. Серёжа замирает, лелеет в себе это приятное чувство, какое бывало в детстве перед Новым годом — и пусть в приюте никто ему не дарил классных подарков, но ощущение праздника всё равно было. Какой может быть праздник в психушке? Потом он видит, как персонал за стеклом начинает шнырять туда-сюда, слышит отдалённые звуки разговоров, и вдруг всё внутри обмирает: за стеклом появляются Рубинштейн и… До боли знакомый силуэт, идеальная выправка, широкие плечи, извечная кепка, какие уже никто не носит, кроме одного-единственного человека… Серёжа сидит на кушетке, съёжившись, смотрит недоверчиво и боится, что это галлюцинация, очередная обманка, притом, очень жестокая. Игорь уже был здесь однажды — когда Серёжу только заключили сюда. Тогда он просто смотрел, как обращаются с опасным преступником, насколько в безопасности будут жители Петербурга, если поместить маньяка сюда, но сейчас… Что ему нужно проверить сейчас? Внутри всё жжёт от осознания: Игорь. Серёжа молит всех богов о том, чтобы это не была галлюцинация, чтоб это не была очередная жестокость его воспалённого сознания, но, кажется, ничего плохого не происходит. При виде Игоря внутри что-то болезненно ворочается, зло загорается, бесится, но Серёже плевать — он не позволит Птице забрать этот момент, как бы тот ни хотел поквитаться. Ни за что. Рубинштейн на что-то отрицательно мотает головой, долго объясняет какие-то неведомые Серёже, сидящему по эту сторону стекла, вещи, но Игорь кажется непреклонным. А Серёжа смотрит на Игоря, кажется, прожигает в Игоре дыру, хочет запомнить его всего. И это… странно, потому что Игорь тоже смотрит на Серёжу и выглядит очень встревоженным. А потом Игоря запускают внутрь. Серёжа от изумления может только глаза округлить и смотреть-смотреть-смотреть на Игоря, пока тот подходит ближе. Не верится. Совсем не верится. Игорь разглядывает его вопросительно, словно пытаясь понять, как близко можно подойти, но Серёжа обмирает, и ничего не говорит — просто умоляюще смотрит на Игоря, но умоляет при этом лишь об одном: не исчезай. — Серёж, — неловко зовёт Игорь, смутившись. Серёжа сглатывает ком в горле, пытаясь заставить себя говорить по-нормальному, впервые за долгое время, но получается только хриплое: — Игорь.

Беги от меня, Игорь.

Птица внутри, кажется, долбится о грудь, запертая в клетке рёбер, но Серёже плевать на него: он не отдаст этот момент никому, никогда. Игорь правда… пришёл его навестить? Все внутренности щемит. Игорь смотрит на него как будто взволнованно, глаза у него сейчас совсем тёмные, даже бездонные, и Серёже остаётся только догадываться, о чём он думает. — Тебе здесь плохо, — не спрашивает, а, скорее, констатирует факт Игорь, тяжело вздохнув. Серёжа лишь молча опускает глаза. Какой смысл признавать это, если всё так очевидно? Игорь продолжает: — Я понимаю, что, возможно, ты бы никогда не хотел меня видеть, и, если что, только скажи — я свалю. Просто хотел удостовериться, что с тобой тут происходит. Серёжа сам не успевает отдать себе отчёт в том, как начинает активно трясти головой, чтобы Игорь не вздумал такое говорить. — Не уходи, — почти с мольбой отвечает он. — Пожалуйста. Игорь тяжело вздыхает, опускает голову, и Серёже неясно, что там в ней сейчас, о чём его мысли, но ему бы так хотелось узнать. Подумать только… самый настоящий Игорь, которого он подверг риску умереть, которого он, больной псих, недостоин ни капли, сейчас стоит рядом и как будто волнуется. Если это и галлюцинация, то Серёже не хочется, чтобы она заканчивалась. — Хорошо, — наконец, тихо говорит Игорь и осторожно присаживается рядом, на кушетку. Серёжа замирает. Игорь совсем чуть-чуть задевает его боком, их плечи — мощное, красивое, широкое Игоря и сгорбленное, тощее, слабое Серёжи — соприкасаются. Серёжа смотрит перед собой, пытаясь осознать это хоть как-то. Игорь настолько тёплый, он так размеренно дышит, от него веет такой надёжностью, что у Серёжи захватывает дух. Он же мечтал ещё хоть когда-то почувствовать Игорево тепло, и вот…

Прижмись же ко мне теснее.

Он боится, что Игорь отстранится, но этого не происходит — тот просто задумчиво смотрит куда-то вперёд, и, кажется, то, что он немного касается Серёжу плечом, его не особо смущает. — Прости, — неожиданно говорит Игорь. Серёжа непонимающе поворачивает голову в его сторону. Почему Игорь извиняется? В чём он виноват? Как будто в ответ на его мысли, Игорь продолжает: — Я чувствую свою вину за то, что с тобой происходит здесь. Я не хотел бы, чтобы тебе было больно и страшно, просто ты… другой ты, не ты на самом деле… не оставил мне выбора. Если я что-то не так сказал, извини, я совсем тупой, когда надо разговаривать разговоры. Игорь опускает глаза, он весь напряжён, а Серёжа просто не может поверить: Игорь Гром извиняется перед чудовищем, перед поехавшим маньяком за то, что тот получил по заслугам? Но вместе с тем Серёжа замирает: Игорь его не ненавидит? Ему правда важно, что происходит здесь? Игорь раскаивается? — Игорь… Серёже многое нужно сказать, но голова соображает плохо, и он бы обязательно всё объяснил, но не находит в себе для этого сил, и вдруг решается на такую безумную, отъявленную дерзость — правильно, ведь он же псих — и утыкается лбом в Игорево плечо. Почему-то хочется заплакать. Его сознание так сильно деформируется — таблетками, процедурами, сеансами с Рубинштейном, Птицей — и он даже не знает, где его искренние, истинные реакции, которые бы остались с ним, будь он в здравом уме, а где последствия всех этих вмешательств, но сейчас он так восприимчив, что на глаза вот-вот навернутся слёзы. Игорь сам еле дышит, почти обмирает, но позволяет себя так касаться, и это уже много. Серёжа очень ему благодарен. Он был уверен, что совсем один в этом мире, где его все ненавидят — и заслуженно ненавидят, а потом приходит Игорь, человек, которого Серёжа уважает больше всего, и просит прощения… У него переизбыток чувств. Серёжа просто сидит так и греется об Игоря, хочет набраться этого тепла на месяцы, годы заточения вперёд, потому что понимает — это конечно. Но вместе с тем понимает — ему всегда будет мало. Достаточно один раз дотронуться Игоря, один раз попробовать, чтобы всё его существо, изъеденное проклятыми демонами, исклёванное Птицей, хотело ещё и ещё. Игорь говорит о чём-то отвлечённом, а Серёжа иногда лишь кивает, или негромко угукает, или задаёт какие-то незначительные вопросы. Становится спокойно и гораздо лучше — лучше, чем когда-либо за всё время, проведённое здесь. Но потом Игорь вдруг вздыхает, осторожно отстраняется — Серёже сразу кажется, что чего-то не хватает — и говорит: — Мне нужно идти, наверное. Просто… есть ещё на работе дела. Серёжа чувствует, как голова против воли опускается, и ему становится тоскливо от того, что всё заканчивается так быстро. Вот неблагодарный, ведь ему должно быть достаточно того, что что-то вообще произошло. Игорь смотрит на него неуверенно, прежде чем добавить: — Если ты не против, я мог бы тебя навещать. Нечасто, правда, потому что свободного времени у меня, прямо скажем, не в избытке, но периодически… Серёжа приказывает себе ничего не заорать, но это даётся ему с трудом. Он просто поднимает просиявший взгляд на Игоря и впервые за долгое время улыбается — робко, но очень искренне. Игорь видит это и чуть-чуть улыбается тоже. Улыбка у него замечательная, Серёже от неё становится щекотно-щекотно. — Договорились? — Да.

Но всё-таки, между прочим, пусть я и обесточен, ты весь, до ресниц и точек — причина того, что я жив.

***

Игорю стало легче. Напряжение, которое скопилось в нём за эти долгие месяцы, наконец-то схлопнулось, когда он понял, что Серёжа его прощает да и вообще не винит. Нужно было просто осмелиться поговорить с ним? Да, на самом деле, учитывая все тонкости ситуации, это с ума сойти как не просто (хотя для Игоря теперь мерило «с ума сойти как» не такое уж и абстрактное), но в целом… может быть, самое страшное позади? Хотя бы для совести Игоря. Хотя бы пока. Он так боялся, что его там встретит не Серёжа, а Птица — это существо, по словам Рубинштейна, положено так называть — и Игорь больше не нашёл бы в себе решимости извиняться: перед Птицей ему извиняться не за что, с Птицей он обошёлся правильно. Но гораздо хуже было бы, если б Серёжа был в своём теле, но не захотел бы его слушать: кинулся бы, послал, оскорбил — Игорь понял бы любую реакцию, ведь он действительно думал, что заслужил такой приём. Он бы понял злые крики, понял бы страх и злобу, но то, как Серёжа на самом деле его встретил… Игорь прячет лицо в ладони: описание этих ощущений явно не для его скудного словарного запаса и узкого эмоционального диапазона, притуплённого годами… всего? Такой работы, такой жизни? Он не знает. Знает только, что ощущать чужую голову на своём плече и слышать судорожные вздохи — для него слишком… и, возможно, не в плохом смысле, но он даже не знает, как себя вести в таких ситуациях вообще, а когда вы сидите за стеклом в психбольнице — в частности. Но отчего-то вспоминать улыбку Серёжи и даже радость от того, что Игорь будет его навещать, очень приятно, и Игорь может прокрутить это воспоминание в своей памяти несколько раз за день, потому что уж слишком хочется к нему возвращаться. От мысли, что Игорь придёт ещё, Серёжа улыбнулся. От мысли, что Серёже от этого хорошо, улыбается Игорь. И если Серёжа, будучи самим собой, когда расстройство хоть немного отступает, относится к Игорю так, значит, явно есть смысл что-то делать, пробовать и пытаться — обязательно. И почему-то от этого понимания Игорь испытывает огромное облегчение: он не бессилен, он может что-то сделать лучше. При воспоминании о больнице, о белых стенах, смирительных рубашках, мёртвом освещении в коридорах становится горько, особенно если думать о том, как Серёжа — когда-то утончённый, изысканный, благородный миллиардер Сергей Разумовский, выглядевший безупречно и одетый с иголочки — сидит, загнанный в угол, измождённый и вечно замёрзший, убийственно бледный и такой несчастный, что у Игоря до сих пор бежит холодок по спине при одном образе в голове. Серёже просто назначили вместо смертной казни, на которую гуманно введён мораторий, ту же запланированную смерть, но только под видом мер принудительного лечения. От этой мысли Игорю становится не по себе. Иногда Игорь тревожится: а что если к нему применяют недопустимые методы лечения? Что если жестоко обходятся? Такие случаи нередки в подобных… заведениях. В груди поднимается горячий гнев и хочется зарычать, что каждый, кто сделает Серёже больно — покойник. Игорь найдёт способ поквитаться и отомстить за это, если потребуется. Он всех поймает, на каждого заведёт дело, всех посадит и сделает так, что никто не отвертится — даже если он не сможет провернуть это один, он всегда сможет подключить Юлю и Диму, которые помогут. Но в любом случае… если Серёжино состояние позволит вытащить его из психушки как можно раньше, Игорь сделает всё, чтобы это случилось: он соберёт все документы, заявит любые ходатайства, поручится за что угодно, даже возьмёт на себя опекунство, если до такого дойдёт, и сам будет стеречь того постоянно, только бы избавить Серёжу от этого кошмара. Игорь понимает: на это уйдёт время, и выходы из ремиссии при любом раскладе неизбежны, а цена за такие выходы — и его собственная шкура, и весь Петербург. Но разве он может не попытаться? Разве может сдаться? Он вспоминает Серёжину улыбку, вспоминает мольбу в глазах и надломленное «не уходи, пожалуйста». Нет, не может.

***

Игорь наведывается в больницу в среднем раз в две недели, но у него и нет никакого графика. Все его посещения — с плавающей запятой, потому что работа (и отношение к этой работе) Игоря предполагает полное отсутствие размеренной жизни. Серёже от этого труднее, потому что он хотел бы понимать, когда стоит ждать Игоря, когда можно радоваться за несколько дней до его визита в детском предвкушении праздника, а когда, сразу после разлуки, можно успокоить себя тем, что новое посещение случится относительно скоро. С Игорем здесь, в этих проклятых стенах, жизнь обрела какой-то смысл. Игорь не слишком много говорит, а ещё ему временами неловко, и Серёжа это чувствует, особенно если, опять не сумев перебороть себя, лезет к Игорю под бок, прячется за ним от всего мира. Серёжа мог бы стыдиться, но иногда он такой эгоист, что, почувствовав один раз, что Игорь ему разрешает, ему каждый раз хочется верить, что погреться об Игоря можно. Однажды Игорь шутит, что он собака, криво усмехается, смотрит вдаль, словно вспоминая что-то, а Серёжа воображает, какой бы собакой Игорь мог быть. Конечно, крупной, породистой, натренированной, очень красивой, самой дорогой на свете. Серёжа… хотел бы себе такую собаку. Стены психбольницы не слишком располагают к откровенным беседам, к тому, чтобы узнать друг о друге сильно больше необходимого минимума, но Серёже постоянно хочется выцепить об Игоре что-то ещё. И странно, но в какой-то момент Серёже кажется, что Игорь относится к этому… с пониманием? Но не всегда всё проходит так гладко. Однажды Птица всё-таки прорывается в Серёжино сознание вновь. Это происходит, когда Игорь пропал из виду почти на двадцать дней, и Серёжа с каждым днём переживал всё больше и больше. Птица подкараулил его в этом растревоженном состоянии и начал давить, орать, проклинать Игоря и самого Серёжу, на чём стоит свет. — Он тебя бросил, — зло каркает Птица прямо в лицо Серёже, хищно оскалив зубы. — Он уже предал тебя один раз — предаст и опять. Ты ему не нужен. Это из-за него мы здесь, дурак. Серёжа бьётся в истерике, плачет и пытается внушить себе, что это совсем не так, но Игоря долго нет, и к горлу подкатывает отчаяние. А потом — снова усиленное лечение, снова срывы, снова состояние сомнамбулы и полная потеря пространственно-временных ориентиров, снова лежать ничком на кушетке, не понимая, кто он и почему всё так несправедливо. В эти моменты единственное, что он ясно понимает: Птица хочет сожрать Игоря, уничтожить. Он рвётся, чтобы закончить то, что начал — добить. Но Серёжа впадает в такую панику, когда думает, что может потерять контроль, а потом прийти в себя и обнаружить, что Игорь мёртв, зверски растерзан им же. Он с содроганием вспоминает липкий ужас, поглотивший его, когда он держал голову человека, которым восхищался больше всего на свете, окровавленную, обмякшую, у себя на коленях — и понимал, что это сделали его руки. Игорь способен одолеть всех, даже Птицу, потому что это Игорь, он всесилен, практически свят, но что если Птица будет вести игру нечестно, подло, не на равных?.. Серёжа боится. Кажется, если Игорь погибнет, погибнет весь мир.

***

Когда Игорь наконец навещает Серёжу в следующий раз, его не впускают. Дежурный врач уведомляет, что у Разумовского вновь случился приступ и посещать его опасно, пока состояние не стабилизируется. Игорь стискивает зубы — он не может оставить всё так, не может просто уйти. Он кроит себя на все корки за то, что не приходил так долго, и настаивает на том, чтобы его пустили на свой страх и риск. Дежурный врач только огрызается: — Нет, вас никто не пустит туда, приходите через несколько недель. Зачем вам это вообще? Майор, у вас что, стокгольмский синдром? Игорь замирает, уставившись на него в слепом бешенстве: — Что ты сказал сейчас? Ты мне решил диагноз поставить? Я на консультацию пришёл? Врач хмурится, холодно взглянув на Игоря: — Полегче реагировали бы, майор, а то вам такими темпами эти стены тоже могут стать родными. Игорь наклоняется, хватает белый халат за воротник и тихо говорит: — Если ты продолжишь оскорблять сотрудника правоохранительных органов, тебе другие стены могут стать родными. Медработник сдавленно сглатывает, и Игорь отпускает воротник, презрительно глядя на него сверху вниз. На шум в коридор выходит Рубинштейн. Разговор не клеится. Игорь узнаёт о клинической картине Серёжи, о новых галлюцинациях, и во рту становится сухо. Его так и не допускают к посещению. Думай-думай-думай. Игорь несколько дней зависает в анабиозе, ему ненормально, потому что он чувствует своё бессилие в сложившейся ситуации и понимает, что так будет всегда, если Серёже будет становиться хуже. Им нужно что-то сделать, нужно как-то скоординировать свои действия против Птицы, заполнить этот пробел, который может порождать непонимание, но Игорь пока не знает как. К Серёже позволяют приблизиться ещё через три недели. Он выглядит ещё бледнее, почти прозрачным, и Игорь чувствует, как при одном взгляде на такого Серёжу сердце сжимается от боли и тоски. Но всё-таки это Серёжа, который вновь одолел Птицу в очередном поединке, и он достоин того, чтобы им восхищались. Игорь пытается максимально смягчиться, выдавить из себя чуть больше ободряющих слов, и когда Серёжа, робко поглядывая, опять устраивается у него на плече, Игорь кладёт подбородок на его макушку, а сам посылает куда-то за стекло — хотя, кажется, за ними сейчас никто не следит, что, конечно же, неправда — красноречивый взгляд: прибью любого. Игорю кажется, что щёки Серёжи розовеют. Ещё несколько визитов — и Рубинштейн нехотя скрипит, что пациент Разумовский наконец показывает положительную динамику. У Игоря от этих слов, несмотря на паскудные интонации, которыми они сказаны, заходится сердце от чего-то трепетно-радостного. Однажды Игорь застаёт Серёжу в палате без смирительной рубашки — ранее обязательного атрибута их встреч. Он заходит внутрь, рассматривает Серёжу — белого, больничного, но хотя бы чуть-чуть свободного — и замирает. Серёжа подходит к нему, здоровается и протягивает руку для рукопожатия. Игорь знает — они оба знают — к чему каждого из них отсылает этот жест. К собственной точке невозврата. Пальцы у Серёжи ледяные, но мягкие, а у Игоря ладони горячие, но шершавые, и они стоят пару минут, просто сцепившись руками, а у Игоря вдруг мелькает в голове предположение о том, как долго, наверное, Серёжа хотел это сделать. Но почему-то это не вызывает стыда или раздражения, Игорь чувствует, что всё как будто в кои-то веки правильно, и от одной этой мысли впору растеряться, но наконец — в хорошем смысле. Следующие их встречи проходят только так: Серёжа без смирительной рубашки и условно свободен, а Игорь настороже, но всё-таки условно счастлив. Они закрепляют положительную динамику. А потом Игорь решает, что пора начать суетиться, что-то делать, собирать документы, советоваться с врачами, с Юлей и Димой, с юристами в этой сфере, чтобы изменить всё окончательно. И даже если не полностью, но постепенно, по маленькому шагу, неизбежно откатываясь назад, но всё равно — пытаться.

***

Время продолжает неторопливо течь, Серёжа не знает, сколько пропивает таблеток, сколько раз его пытает допрашивает принимает у себя Рубинштейн, сколько раз приходит Игорь — хотя он и помнит каждую их встречу в деталях — а сколько Птица болезненно царапает виски, пытаясь выбраться, но однажды дверь палаты открывается, запуская Игоря, чтобы… — Сегодня я забираю тебя домой. Чтобы Серёжа обмер от неверия, чтобы Игорь помог собрать его немногочисленные вещи, включая чёртову смирительную рубашку и тонны лекарств, выслушал огромное количество нотаций от всего медперсонала, подписал бумаги, почти нахамил кому-то из медсестёр, и, наконец, посадил Серёжу в служебную машину. Игорь при всём этом выглядел крайне озадаченным и потрёпанным, но совсем чуть-чуть, самую малость… воодушевлённым? Серёжу так переполняют эмоции, когда дверь Игоревой квартиры распахивается, когда он видит потрясающий вид из окна, когда Игорь сбивчиво объясняет, где и что. Серёжа понимает, чем Игорь живёт и как. Он сам, конечно, замечает, что все острые предметы спрятаны, что диван, который Игорь обозначил как спальное место Серёжи, и стопка пледов и постельного белья, лежащая на нём, совсем новые по сравнению со всем, что есть в этой квартире — ну разве что дверь в санузел не уступает по новизне. Информации и эмоций так много, что Серёжа быстро устаёт и переваривает их уже с трудом. Игорь это замечает, ворчит на самого себя за то, что свалил на него столько всего, и просто передаёт ему несколько футболок и штанов, мол, на, будешь носить домашнее. Серёже кажется, что он мандражит. Переодевшись, он просит у Игоря отдыха, и тот молча удаляется к себе. Усталость берёт своё, и Серёжа быстро отключается. Он просыпается, когда солнце клонится к закату. Оно настолько красивое здесь, настолько свободное, что при одном взгляде на него у Серёжи захватывает дух. Он молча созерцает его — огромное, яркое, величественное — и ему кажется, что он ещё никогда не видел ничего прекраснее. Здесь, в квартире Игоря, оно ещё лучше, ещё ближе и теплее, чем казалось в башне, где он жил, как затворник, упиваясь собственным одиночеством и сходя с ума… Сердце болезненно сжимается, когда он вспоминает, что всё ещё таит в себе опасность, и не для кого-нибудь, а для Игоря в первую очередь. Серёжа жмурится, когда ощущает привычный уже страх. Возможно, было бы лучше и правильнее, если бы он остался в больнице навсегда. Риски были бы меньше, и пусть он сам бы страдал, но он заслужил страдание. А Игорь не заслужил. Внезапно чья-то рука давит на его плечо, и Серёжа готов в ужасе вскрикнуть, ожидая увидеть цепкую когтистую лапу Птицы и его шалые золотые глаза, но перед ним оказывается Игорь — тоже сонный, взъерошенный, чуть зажмурившийся от солнца. Серёжа разглядывает его лицо, освещённое оранжевым закатным светом, и всё нутро болезненно переворачивается от простого осознания того, что Игорь рядом. Но Серёже от этого неспокойно, потому что такой хороший человек, как Игорь, не заслужил такое чудовище, как он, в непосредственной близости от себя с риском для жизни. — Игорь… Серёжа наблюдает, как тот озадаченно склоняет голову, приготовившись слушать. — Если ты зря забрал меня? Я ведь больной человек. Ты слишком рискуешь, оставляя меня здесь. Серёжа судорожно вздыхает, чтобы закончить фразу, сам не понимая, какой реакции хочет на эти слова. Где-то на дне души шевелится эгоистичный страх, который голосом Птицы шипит, что Игорь сейчас сдаст его обратно. Но Игорь лишь качает головой, обходит диван и садится перед Серёжей на корточки, внимательно глядя на него снизу вверх, выстраивая доверительное расстояние друг от друга и не пытаясь давить тем, что он выше и мощнее. — Я думал об этом миллион раз, и, если честно, это была головоломка похлеще всей волокиты, через которую мы прошли, чтоб тебя забрать, и той, что будет потом. Но пойми меня правильно, Серёж, другого варианта у меня не было. Оставлять тебя там навсегда — это не вариант. Серёжу коротит снова, и он чувствует такой вихрь эмоций, что в голове искрит. Игорь всё взвесил, он ради Серёжи готов был принять удар на себя. Однако сам Серёжа не может себе этого позволить, потому что Игорь слишком хороший, но он совсем безрассудный. — Ты всё равно ужасно рискуешь, ты понимаешь? Я боюсь… Серёжа затихает, стискивает зубы, чувствуя, что дыхание спирает и становится тошно. Игорь молча просит его продолжать, ободряюще хлопает по колену, и Серёжа, делая рваный вдох, договаривает: — Я боюсь, что потеряю над собой контроль, что он ворвётся и сделает тебе плохо, а я ничем не смогу помочь, но всё равно буду виноват. Игорь кивает, кажется, своим мыслям, поднимает взгляд на Серёжу и говорит твёрдо, не сомневаясь, так, что у Серёжи бегут мурашки: — Если он выберется, я встречу его так, как он того заслуживает. Но мне в первую очередь важно не это. Давай попробуем договориться… Ай, как бы опять какую тупость не ляпнул! Давай просто договоримся, что мы с тобой — ты и я — на одной стороне, и вместе мы выстоим. Самое важное ведь не в том… что против меня он, а в том, что за меня ты, понимаешь? И даже если вернётся он, на какое-то время перехватит сознание, давай условимся, что потом, когда ты вернёшься, ты вернёшься ко мне прежним и будешь относиться ко мне так же, как до этого. А я обещаю это же со своей стороны. Внутри у Серёжи всё дрожит, и хочется дать волю эмоциям, хочется сказать, что Игорь слишком… что Игорь всё ещё свят и всегда будет свят, но у него не находится слов, и вместо них он просто использует уже доступный им двоим и на глубоком уровне понятный жест. Серёжа протягивает Игорю руку. Тот чуть-чуть улыбается, жмёт её, и вселенная останавливается: они сидят вот так, под закатным питерским солнцем, в Игоревой квартире, и Серёже наконец-то не страшно. Он смотрит на Игоря и всё-таки понимает, почему он собака, когда, робея, отпускает ладонь Игоря и перекладывает руку на его голову, осмелившись даже немного её погладить. Потому что он очень преданный. И люди такой преданности не заслужили. Серёжа страшный человек, потому что в его голове — звери. Но среди этих зверей — огромная, натренированная, верная, очень красивая собака, которая заполняет собой всё сознание и разгоняет любые кошмары. Игорь расслабляется и позволяет Серёже к себе прикасаться, и даже если Серёжа не верит себе — он верит ему, потому что Игорь всесилен.

Но я прилечу с Юпитера в квартирку твою в Питере стань же скорей укротителем моих диких зверей.