Шёпот тени

Юнги старается не задерживать взгляд на своей фотографии в руках офицера полиции, но глаза то и дело цепляются за застывшую полуживую физиономию, которую он и так на протяжении семнадцати лет вынужден наблюдать в отражении зеркал. Кажется, даже мужчина в форме уделяет ей чересчур много внимания, осматривает эти ссадины на лице и делает свои определённые выводы. Да и понятно какие… Мальчишка семнадцати лет пырнул другого пацана ножом в бок, а потом ещё и добавил несколько ударов кулаком в область грудной клетки. Хотел попасть в лицо, но рост подкачал. Больно мелкий. И судя по фото, Юнги представляет собой стандартный пример беспризорника, выживающего на улице жестокого города. Родителей нет, других членов семьи тоже, а следовательно и поддержки ждать не от кого. А дальше по классике — связался с плохой компанией, промышляющей торговлей наркотиками в особо крупных размерах, потом решил подзаработать, угоняя тачки и поставляя их на рынок для проведения уличных гонок. И вот сейчас сидит себе, хлопает ресницами перед стражем порядка за преднамеренное причинение вреда человеку, да ещё и с использованием холодного оружия. Это уже серьёзная статья, сюда же добавится хранение наркотических и галлюциногенных веществ, и вишенка на торте — угон дорогих спортивных автомобилей. Пострадавшего, к счастью для Юнги, спасти удалось. Теперь полицейские ждут, пока он очнется для дачи показаний. А там дальше будет видно, какое наказание в итоге ожидает Мина. Мужчина устало трёт виски. Досье, лежащее перед ним на столе, не представляет для него особой ценности в плане информации. Парень хоть и молодой, но, видимо, интеллектом не обделён. Если проделки и были, то он тщательно заметал следы и избегал мест с камерами видеонаблюдения, что только подтверждает большую осведомлённость и гибкость ума. Однако кое-что всё-таки привлекает Ху Сивона. Уголки тонких губ победно приподнимаются, формируя подобие ухмылки. О да, ему сегодня явно везёт. Мин Юнги, оказывается, знаком с Чон Хосоком — местной бестией с фиолетовыми волосами. У этого гадёныша в Сеуле своя репутация, свои связи и свой образ. Он не из тех, кто прячется в тени. Даже одежду носит нарочито яркую — фосфорно-зелёную куртку с цепями на плечах, жёлтые джинсы с улыбающимися подсолнухами в районе колен и того же цвета кеды. Думается, а почему не поймать-то? Стиль свой он не меняет, и видимо не планирует изменять, тряпки носит одни и те же, черты лица у него грубые и, проще говоря, запоминающиеся. Да только без толку это всё. Сивон отправлял свои лучшие отряды, распоряжался, чтобы полицейские глаз не сводили с привычного Хосоку маршрута. А он всё равно, падла такая, умудряется ускользать из виду, словно призрак какой-нибудь. Один из коллег заявил как-то, будто видел дьявольское свечение вокруг фигуры Чон Хосока, когда тот из клуба выходил, словно он колдовать умеет. Чушь какая. Вроде люди взрослые, ну какая тут магия? Однако и объяснить эти таинственные уловки с исчезновением по-другому не получается. Но офицер всё равно придерживается своего — подозревать потусторонние силы в криминальных делах — уже сигнал о некомпетентности работы сотрудника. — Держать меня долго будете? А то мама просила меня прийти пораньше домой, — Юнги сидит на стуле, уложив сцепленные в замок руки на колени, и выжидающе смотрит на погружённого в свои размышления офицера. Наручники неприятно холодят кожу и немного тревожат ещё не совсем зажившие раны на тонких запястьях. Если так подумать, самоубийство Юнги не приветствовал, всегда считал, что выход, даже самый дерьмовый, но есть. Ему просто нравится делать себе больно, нравится думать, что у него ещё остались чувства, ощущения, кроме самых базовых: голода и сна. — А разве у тебя она есть? — спрашивает Ху Сивон, кладя досье прямо перед ним на стол. Он опирается локтями о деревянную поверхность и смотрит прямо в упор. Парень только хмыкает, отворачиваясь. Видимо, на диалог не настроен — заключает про себя офицер, а вслух продолжает: — Мин Юнги. Семнадцать лет. Всё своё детство провёл на улицах, участвуя в драках, грабежах, торговле наркотиками. — Про угон автомобилей не забудьте, — добавляет Юнги. — Верно, — мужчина заинтересованно склоняет голову вбок. Парень интересный. Странноватый, но интересный. Другие на его месте либо молчали, либо говорили много лишнего. А этот — нет, пока говорит всё по делу. Сивон достаёт из кармана пиджака диктофон и кладёт его на стол, неподалёку от себя. — Спортивные машины любишь, значит? Юнги качает головой. Не нравятся ему спортивные машины. А вот Хосок их любит, потому что разогнаться можно до такой степени, что услышишь вой ветра и крики тех, кому не посчастливилось поучаствовать в гонке с воздушной стихией. Которые разбились насмерть. Так Хосок говорит. Чудак ещё тот, вечно жуткие сказки себе придумывает. — Мне привозят уже ворованные тачки, а я их потом доставляю заказчику. Это не от меня зависит, какие машины красть, а какие — нет, — отвечает парень, когда мужчина нажимает кнопку на диктофоне для начала записи. Юнги пытается понять, как он должен себя вести, всё-таки не каждый день попадаешь в полицейский участок. По ощущениям тело не напряжено, даже дыхание в норме. Надо же… Ему действительно не страшно. Хосок бы им гордился… Он скептически осматривает обыкновенного вида кабинет, а заодно и сидящего перед ним офицера. На вид ему около пятидесяти, не меньше. Проблески седых волос в некогда смоляной шевелюре цепляют взгляд Юнги, он замечает возрастные морщины и родинку у уголка левого глаза мужчины. Наверное, его родители выглядят сейчас также. Может, они даже ровесники. Юнги задумывается над тем, есть ли у его мамы такие же белые пряди, а может она их красит, чтобы казаться моложе? Думает ли она о том, что где-то, в Сеуле живёт её кровь и плоть, а может даже занимается его поисками? Хотя… Если бы хотела найти, Юнги бы сейчас здесь не сидел, ему не пришлось бы воровать еду с прилавков. Не пришлось бы торговать запрещёнными веществами ради крыши над головой. — Кто их тебе привозит? Назовёшь мне имя, Юнги? Закономерный вопрос не застаёт Юнги врасплох, даже наоборот. Он собирается с мыслями, зачем-то выпрямляет спину, и сглатывая, говорит: — Чон Хосок. И тогда профессиональное спокойствие офицера даёт трещину. Глаза у него горят адским пламенем. Вот она — соломинка, зацепиться бы за неё и вытянуть из парня правду. Может, фортуна на их стороне, и они поймают этого ублюдка? Мужчина даже встаёт, чуть ли не нависая над Юнги. — Так вы — друзья? — В этом городе друзей нет, — Мин не сводит взгляда с прищуренных глаз. Он даже видит капельку пота, выступившую на чужом лбу и постепенно скатывающуюся на переносицу, совсем как в замедленной съёмке. — Бывают только те, кому на тебя не всё равно. А это уже больше, чем просто друзья, на мой взгляд. *** Юнги ненавидит Сеул. Ненавидит эти петляющие улочки и подъёмы в гору, где находится самый отвратительный район. Там пахнет бензином, мусором, раскиданным прямо посреди проезжей части. На окнах многоквартирных домов стоят решётки, большинство стёкол — разбито. Люди бросаются камнями друг в друга, когда становится особенно тяжело, когда зарплаты нет, а есть хочется. Некоторые забивают друг друга до смерти, потом долго обшаривают тела, а если ничего не находят, сидят около трупа и заходятся в истерическом плаче. Потому что убили, а взамен — ничего. Юнги несколько раз видел подобное. И, честно… Жуткое зрелище. Наблюдать за этими расстроенными, оголодавшими лицами, но не из-за самого факта убийства, а из-за упущенной возможности поиметь из этого хоть что-то. Съесть хоть что-то, чтобы увидеть очередной холодный рассвет без надежд на лучшее будущее. Юнги не вмешивается в такие разборки, не пытается спасти кого-то. Это просто бессмысленно. Сегодня они выживут, отлежатся под мостом или в квартире, если повезёт, а потом снова попадут под горячую руку более сильного. Куда весь мир катится? Почему кто-то живёт в домах с панорамными стёклами, а кто-то отдаёт своего ребёнка в обмен на еду и лекарства? Мама Юнги, например, предпочла мешок свинины своему сыну, когда тому было от силы года три. Он даже не помнит имя человека, которому его отдали. Злится ли он на мать? Ещё как. Но он понимает, почему она это сделала. Обычно, когда совершаются подобного рода сделки, человек, принимающий чужого ребёнка в семью, обещает его родителям, что будет заботится о нём, как о своём. На глазах у этих несчастных родителей он заставляет собственных детей подойти к нему ближе и говорит, что это их новый братик или сестричка. А когда родные ребёнка уходят с мешком продуктов и с уверенностью в том, что у их чада теперь всё будет хорошо, этот человек снимает с себя маску благодетеля и отправляет малыша на органы. Маленькому Юнги тогда посчастливилось сбежать. Он уже не помнит, что конкретно произошло, и почему он оказался на улице, когда буквально минуту назад видел перед собой хирургические инструменты и зловещее лицо незнакомца в белом халате. Его память вообще непонятно как работает. Иногда она подбрасывает ему странные картинки прошлого: сначала это маленькая комната с белыми стенами и тихим шёпотом других проданных детей, чьи лица пестрят всеми оттенками зарождающего ужаса. А потом он вспоминает мамины руки, треплющие его волосы, и грустные, покрытые плёнкой застывшей печали глаза, до сих пор кажущиеся ему самой прекрасной вещью на свете. Так и получается, что всё плохое неизбежно накрывается тенью хорошего. Это заслуга Хосока. Это он переворачивает действительность с ног на голову, оборачивая страшное в безобидное, мрачное в светлое и так далее… Вот и Мину это тоже передалось. Чон появился в жизни Юнги, когда тому только стукнуло тринадцать. Первая работа после двенадцати лет воровства и прошения милости у прохожих подвернулась крайне удачно. Мину удалось наладить контакт с Ким Намджуном, человеком, у которого в доме вместе с тысячью книжек находилось не меньшее количество пакетиков порошка и оружия. Об его жестокости слагали легенды. Будто внутри у него ни капли жалости, а делать больно другим — такая же потребность как и обычное дыхание. О Намджуне в городе знали многие, а точнее, об его возможностях и финансах, и когда голод уже сдавливал мальчишке горло своей крепкой хваткой, Юнги не выдержал и решил испытать судьбу, постучав в заветную дверь того, чьё имя запрещалось произносить вслух. Но тогда на пороге своего дома у Намджуна не было слов, он не мог поверить, что ребёнок, у которого коленки дрожат и тело трясётся от холода, сможет настолько уверенно смотреть в глаза взрослого человека, убившего собственными руками не один десяток людей. Ким, находясь под немалым впечатлением от отваги ребёнка, предложил ему ни с того ни с сего поучаствовать в бизнесе, ему, двенадцатилетнему несмышлёнышу, и просто поставлять заказы по указанному адресу. Неизвестно, что вообще двигало самим Намджуном в тот момент, когда грязный оборванец стоял на пороге его чистой квартиры и просил хоть какую-нибудь работу, но факт говорит сам за себя: он подарил Юнги шанс на выживание. Буквально просто так. Юнги после нескольких успешно пройденных проверок на преданность (внезапных нападений со спины подосланными самим же Намджуном убийцами, всевозможных взяток, так и побуждающих совершить предательство) даже спрашивал, почему Намджун не отказал ему тогда, и мужчина признался: — У тебя был такой взгляд… Как будто тебя уже несколько раз убивали. Просто стало интересно, каково это — брать на работу мертвеца, в конечном итоге оказавшимся в числе лучших среди живых. За двенадцать лет существования на улицах Юнги научился бороться за своё. Ему не раз приходилось отбирать найденный им же кусок хлеба у бродяг, с какого-то перепугу возомнивших, что этот ребёнок ничего им не сделает. Но Юнги бросался, вгрызался в чужую кожу зубами, рвал волосы на головах, но всегда, всегда оставался победителем. Этой силой духа он Намджуну и понравился, поэтому работы у Мина с каждым днём становилось всё больше. И клиенты оставались довольны, пусть и страшно неопрятный внешний вид мальчишки немного портил всё впечатление. Однако им нравилась сама идея того, что поставками занимался ребёнок, которого трудно заподозрить в грязных делах, чей пыльный пакет никогда не проверялся полицейскими, вечно сующими свой нос в чужие сумки и чемоданы. Это было просто выгодно для всех сторон, а особенно для Юнги, которому щедро отсыпалась немалая доля чаевых от благодарных заказчиков. Намджун выделил для своего любимца крохотную однушку на окраине города в качестве поощрения за неплохо выполненную работу. Юнги был счастлив. Он с таким восторгом осматривал стены без обоев, кое-где продранный линолеум, матрас вместо кровати… А когда он добрался до кухни и увидел газовую плиту… Мин для себя решил, что теперь его жизнь станет гораздо лучше. А потом… Случился Чон Хосок. В один день Намджун, дождавшись возвращения подростка, представил этого рослого шестнадцатилетнего парня тринадцатилетнему Юнги и сказал, что теперь Мин будет работать на него. Хосок тогда долго на него смотрел, оглядывал с головы до ног и так же долго улыбался чему-то. Может, его смутила внешность Юнги? Это и неудивительно, многим, даже тем, кто работал на Намджуна, не нравилось то, как выглядел мальчик. Они смеялись над ним, говорили, что все зубы у него чёрные. Некрасивые. (Еду-то негде было достать, конечно, ни о какой зубной пасте не могло быть и речи.) А ещё — что широкая полоса шрама на бледной щеке, оставленного на память кем-то из недоброжелателей Намджуна, делает его настоящим уродцем. Поэтому, да, улыбка Хосока — это вовсе не желание показаться в чужих глазах дружелюбным. Это очередное подтверждение ничтожности Юнги. По сравнению с ним, другие, вроде Хосока, всегда будут лучше… Они всегда будут смотреть на него свысока. Как будто один лишь взгляд такого как Хосок — это настоящая благодать для отброса общества. Вот почему Юнги не хотел работать на Хосока, он невзлюбил его с самого начала. Пытался убедить Намджуна отказаться от этой затеи, но, разумеется, никто его и слушать не стал. Ему пригрозили наказанием за непослушание, и Мину пришлось склонить голову перед юнцом. Хосок, увидев эту внезапную покорность в глазах напротив, только засмеялся: — Надо же… А ты меня не обманывал, мальчишка-то послушный… И хорошо, что он не видел, как сильно Юнги сжал кулаки, чтобы не врезать этой самодовольной роже по полной. Когда все нюансы и сделки были наконец улажены, а Намджун получил от Чон Хосока внушительный конверт с деньгами, Юнги шёл следом за своим новым боссом, не решаясь обернуться и посмотреть в глаза Намджуну. А так хотелось кричать, чтобы его не бросали незнакомцу, у которого руки, наверняка, тоже по локоть в крови, и непонятно в чьей — врагов или своих соратников, убитых лишь по его прихоти. В голову сразу же начали приходить непрошенные мысли: мама с мешком свинины, её удаляющаяся фигура и нежный взгляд, так и говорящий, что теперь всё будет хорошо, что он будет в безопасности. Маленький мальчик, чью ладошку держали в плену цепких засаленных пальцев, смотрел им вслед и даже не думал, что это их последняя встреча. Увидит ли он Намджуна после? Сможет ли он так же взбежать по лестнице и сказать, что все поручения выполнены? — Ты можешь навещать его, Юнги. Хосок обернулся, чтобы удостовериться в своих подозрениях. Мальчику определённо нелегко. Это сложно в столь юном возрасте переходить от одного человеку к другому. Заново привыкать, изучать чужие поведение и привычки. Чон это осознавал, но также он понимал, что суровая реальность не даст Юнги отстрочку, не подарит ему возможность привыкнуть. И окунаться во всё это дерьмо придётся с разбегу. — Знаешь, завтра тебя ждёт очень тяжёлый день. Намджун сказал, что тебе ещё не приходилось подвергать человека пыткам. Так вот завтра… — говорил Хосок медленно, с расстановкой и с единственным желанием понять — готов ли Юнги перешагнуть через себя и ступить на путь невозврата. — Во сколько мне нужно прийти? — Юнги не стал дожидаться окончания фразы, но он даже не подозревал, что у Хосока в ответ тихо ухает сердце куда-то вниз. — Что, настолько прогнил изнутри, да? Уже нет разницы — приносить порошок или пытать? — А разве она должна быть? Разница эта? — Юнги горько усмехнулся. И чего он к нему прицепился? Не ему выполнять всю эту грязную работу. Это будет делать Юнги — верный пёс, для которого что вгрызться в руку, что принести палку — одно и то же. — Не-а, пацан. Дело в не в разнице. Просто тебе не должно быть всё равно. Если бы ты мне заявил сейчас, что не будешь этого делать, я бы спросил тебя «почему?». Сказал бы ты мне, что хочешь только доставлять порошок, потому что боишься или не хочешь видеть чужую боль, я бы это принял. — Почему ты мне всё это говоришь? Для чего? — Юнги машинально накрыл ладонью шрам, когда Хосок остановился. И Мин смотрел на эту куртку с зелёным черепом во всю спину, на ярко-фиолетовые волосы, которые безжалостно взъерошивал ветер. Мысли при этом странные крутились в голове: что закатное небо с подобием фиолетового перелива было гораздо тускнее, чем шевелюра на голове босса. Из безличных принтов Хосок постепенно приобретал очертания, он заметно выделялся на фоне образа Намджуна в простых тёмных тряпках, лишённых каких-либо принтов. — Мне просто не всё равно, Юнги. Хосок улыбнулся ему, и подросток зачем-то опустил руку с щеки и ответил ему тем же. *** Холодная вода кажется Юнги настоящим яством. Он пьёт её неторопливо, словно смакуя каждый глоток, а потом краем глаза ловит на себе настороженный взгляд. Любопытство движет повышенным вниманием офицера, но, к сожалению, не к его персоне. Юнги удивляется тому, насколько велико его желание узнать о жизни человека, которого ему так и не удаётся поймать, даже несмотря на то, что преступник здесь — Юнги. Однако Мин не настолько известен своими злодеяниями, чтобы выходить на первый план. Юнги понимает одно — Ху Сивону бы очень хотелось, чтобы на месте семнадцатилетки сидел Хосок. Тогда бы офицер оторвался по полной, может воспользовался бы своим положением и устроил бы тому допрос с повышенным уровнем жестокости. Юнги рад, что здесь сидит именно он. Он ни о чём не жалеет, вот только металл неприятно трёт кожу. А так… терпеть можно, его вполне всё устраивает. — Как же ты выживал? Ещё и будучи ребёнком? Надо было добывать еду, искать укрытие, тёплую одежду в конце то концов, — мужчина проверяет диктофон, и удостоверившись, что всё в порядке, снова обращает внимание на подростка. И глаза у него внезапно становятся раздражающе грустными — У тебя же, наверняка, были огромные проблемы со здоровьем? Парень кивает, не отрываясь от своего занятия и не рискуя что-либо дополнять. Захочет узнать ещё — пускай сам задаёт вопросы. Эта поздняя забота со стороны полицейского так смешит… Все они жалеют ребятишек, брошенных своими родными, жалеют стариков, оставшихся на улице, потому что те переписали всю собственность на своих неблагодарных детей. Но всё это лишь слова… Полицейский всегда говорит, что сожалеет, может состроить вид, что ему больно. Где же они все, когда девушки в момент изнасилования зовут на помощь? Мин сам лично видел, как группа патрульных проходила мимо девчонки, вырывающейся из захвата незнакомого парня. Они лишь посмеялись над её оголённым бедром, над слезами, скатывающимся по щекам, смеялись над Юнги, который, пытаясь спасти девушку, упал на землю и не мог пошевелиться. Эти негодяи шли дальше и всё перешёптывались друг с другом, говорили, что девке работу бы надо сменить, а то уж больно эмоциональная. Юнги засыпал прямо на асфальте под её крики и стоны. А проснулся уже утром, когда группа людей в форме осматривала тело. Её тело. С тем же оголённым бедром, но с раскрытыми от ужаса глазами. Вот поэтому Юнги не верит в эту жалость. Она бесполезна по своей сути и существует лишь для галочки твоего показательного неравнодушия. Настоящая забота, она — другая… Она — в поступках. Если бы не Хосок, который сразу же после внедрения Юнги в команду, не потащил бы его в больницу к знакомому врачу, неизвестно был бы Юнги сейчас вообще жив… У него обнаружился целый ряд болячек, названия которых он даже не запомнил, до того они были заковыристые. Зато выражение лица Хосока до сих пор хранится в глубинах памяти. Тогда Чон был невероятно зол. Больше на Намджуна, конечно, чем на Юнги. Мин-то ребёнком был, что с него было взять. Но Намджун… Взрослый человек, имеющий голову на плечах не для красоты явно, и то не смог догадаться и позаботиться о своём работнике как следует. Хосок, несмотря на свой статус и влияние среди группировок, сам лично водил Юнги к стоматологам, правда, чтобы информация не разглашалась, ему приходилось угрожать врачам жестокой расправой. Было даже несколько ситуаций, когда Чон, видя, что люди упрямо отказывались помогать пациенту из-за сущей мелочи — отсутствия бумаг, доставал пистолет и держал окружающих под прицелом, пока те не начинали делать свою работу. Юнги не понимал своего нового босса. Не понимал, почему тот не мог отправить кого-то из своих помощников разбираться с проблемами незнакомого подростка. Это было так странно и так непривычно наблюдать… Как яркий, будто не от мира сего, парень в красочном наряде сидел неподалёку от кресла, где Юнги сверлили зубы, и пристально следил, чтобы тому не сделали больно. Мин старался не мычать, да, иногда стоматолог задевал нерв, но подросток знал, чем могли его протестующие стоны обернуться для специалиста, потому терпел. И молился, чтобы его мимика не вздумала его выдать. Выяснилось, что у Юнги уже во всю прогрессировал процесс гниения в ротовой полости. И если бы Мин вовремя не обратился в клинику, ему удалили бы гораздо больше, чем каких-то четыре зуба. Врачи сказали, что ему повезло, и он явно родился в рубашке. Юнги тогда долго смеялся, так долго, что в один момент начал задыхаться прямо в коридоре больницы. И только обеспокоенный взгляд Хосока и его пальцы на запястье Юнги не давали подростку потерять сознание от нехватки воздуха. Его грела эта неожиданная мысль, что его держат. Ему не давали упасть на пол. Хосок не комментировал поведение Юнги, не называл его странным или больным на всю голову, но он был рядом. И не говорил, что ему грустно от вида поломанного на сто рядов подростка. Если бы Хосок, так же как и этот полицейский в тот день, испытывал просто жалость, Юнги не смог бы нормально существовать, даже простой приём пищи сопровождался бы вспышками резкой боли. С такими зубами и с их возможным отсутствием подросток бы замкнулся в себе. Для людей, подобного ему возраста, так важно чувствовать себя полноценным. И красота в этом плане стоит чуть ли не на первом месте. Ни одна девочка не посчитает мальчика достойным выбором, если у него ужасные зубы. Хосок это понимал, сам был точно таким же. Всем хочется быть кому-то нужными. Даже таким негодяям, как они. Негодяи, которые ничего не смыслят в ценности человеческой жизни. Которые могут украсть чужую машину, даже не думая об её хозяине в этот момент. Может, этот автомобиль принадлежал одинокой матери с детьми? А может, это был последний подарок родителей своему сыну? Они не терзают себя мыслями об этом. Волнует лишь обещанная сумма, не более того. Но вот только… Хосок, в отличие от всех остальных, всегда был в курсе — кого он лишает собственности. И если владелец являлся человеком женского пола или преклонного возраста, Хосок менял свои планы на тачку и отменял операцию. За это Юнги его уважал. Он не мог назвать его негодяем, язык просто не поворачивался. Преступником — да, но не негодяем точно. — Если вы не были друзьями… Какие же отношения вас связывали? Этот вопрос возвращает Юнги на землю крайне неожиданно. Буквально только что он путешествовал во времени и смотрел на Хосока глазами побитого жизнью подростка. Хочется выть от досады и от желания поскорее выйти на улицу, подальше от запаха сигарет, как будто въевшегося в бетонные стены и от этого полусочувствующего взгляда. Снова вопросы, снова это серое лицо офицера, которое по-прежнему сохраняет полнейшее равнодушие. Хоть и на самом деле мужчина сгорает от нетерпения, чтобы узнать… Увидеть этого Чона через призму чужих воспоминаний. — А какие, по вашему, отношения могут связывать подчинённого и босса? — Юнги криво лыбится, откидываясь на спинку кресла. Он не может сдержать смешка. Этот служитель закона так нелеп, честное слово. Всё смотрит, пытается поймать на лжи, но не тут то было. Мин не хуже любого психолога разбирается в человеческой природе. Он может обойти ловушку в словах другого или же заставить её сработать против своего хозяина. — Но однозначно он был для тебя не просто боссом. Это же твои слова, что подобные ему люди — гораздо больше, чем просто друзья? — Он заботился обо мне, — еле слышно говорит Юнги, чтобы это не прозвучало совсем… Не по-мужски, что ли? Была бы возможность, он мог бы сказать это немного иначе. Так, как привык говорить, находясь с Хосоком наедине. — В каком смысле? — Ху Сивон на всякий уточняет, зачем-то доставая из кармана ещё и блокнот. Возможно из опасения, что диктофон может выйти из строя, и все данные удалятся. Однако Юнги заходит издалека: — Сразу же после того, как меня приняли в команду, Хосок повёл меня на сеанс «пыток». Он хотел, чтобы я увидел, что значит «предательство» для него и ребят, находящихся в его подчинении. Это одно из обязательных условий. Если ты желаешь быть частью группировки, твоё первое задание будет заключаться в простом наблюдении… — Но в чём смысл? Одно дело, когда тебя заставляют сделать человеку больно, дают в руки инструменты на выбор и заставляют его убивать. Это я понимаю, но наблюдать… Это же слишком просто, — офицер мотает головой. Он явно не понимает всей логики. В таком случае абсолютно любой способен пройти испытание. Это лишено смысла. — Это не так. Представьте, что перед вами сидит связанный человек. Вам нельзя к нему подходить, разговаривать… Делать что-либо, чтобы облегчить его участь, — парень кусает губы, чтобы снова не погрузиться в этот кошмар, полный криков и мольб о помощи, когда предателю ломали ноги кувалдой, вырывали ногти с мясом. Это было ужасно. Но Мин не имел права уйти. Он не мог бросить своего нового босса, даже если Хосок был тем, в чьих руках была эта кувалда. И даже тогда, Мин не считал его чудовищем, ему было просто страшно. — Легче, когда убиваешь… Это я вам точно говорю. Человек, который лишает другого жизни, может просто забыться в самом процессе. Он забывает, что на стуле сидит человек, что у него есть чувства и ощущения. А когда ты просто смотришь, невольно представляешь себя на его месте. Выдержал бы ты этот ад? Смог бы ещё находиться в сознании, чувствуя, как нож по рукоятку втыкают тебе в грудь? Мужчина хмурится. Он внимательно слушает Юнги и только удивляется. В его возрасте с такими впечатлениями можно было и с ума сойти. Мин же кажется довольно адекватной личностью со своим мировоззрением, с хорошо поставленной речью, пусть и местами слышится шепелявость, но даже она нисколько не раздражает. Полицейского больше волнует, где же в его рассказе забота? Привести ребёнка на публичную казнь — разве это составляющая заботы и внимания? Или это просто побочный эффект от жестокости, всюду сопровождавшей мальчика? Что даже малейшее внимание и тепло перекрыло все ужасы от увиденного? Мин же елозит ботинками по полу, слушает чужое дыхание и только и делает, что не замолкает. Если закрыть рот хотя бы на минуту, его вновь накроет волной прошлого. Мин тогда вперится в одну точку и будет вспоминать… И оттуда он ни за что не захочет вернуться сюда — в тесную комнату с незнакомым мужиком в форме. А там Хосок. Там тепло его рук и холодные стены закоулка, где они грелись, сжимая друг друга в объятиях. *** Другие ребята, которые работали на Хосока уже не один год, Юнги невзлюбили, за глаза называли «любимчиком босса». Хотя даже сам Мин считал, что Хосок относился к нему иначе: везде брал с собой, говорил, чтобы Юнги держался рядом и не вздумал пускать в ход самодеятельность, якобы, чтобы всё прошло как по маслу. Но у других было другое мнение на этот счёт. Поговаривали, будто Чон вечно глаз не сводил с подростка, а за любую его рану убивал только так. Враги Хосока и так боялись, зная не по наслышке об его непредсказуемости и любви к пыткам, а с появлением Юнги в отряде его ярость только усилилась. Это заметили все. Это заметил Намджун, изредка навещавший Юнги. Он всегда беседовал с подростком в отдельной комнате, чтобы никто не слышал их разговора, и каждый раз Мин говорил одно и тоже: — Босс заботится обо мне. И мне с ним хорошо… И да, Ким переживал. Мало ли что взбрёдёт Хосоку в голову, мальчишке — всего-ничего лет. В их мире и так грязи полно, какая тут педофилия, но… Юнги не смотрел на босса, как на восьмое чудо света. Хосок не пытался с ним сблизиться. Между ними не было ничего, что можно было хотя бы отдалённо назвать даже не любовью, а просто симпатией. Намджун быстро успокоился, и спустя несколько месяцев престал приходить к Юнги, доказывая, что он всецело доверяет Хосоку. Правда, отказ даже от столь редких визитов дался Намджуну нелегко — он видел этого ребёнка сломленным, видел, как угольки надежды медленно гасли на дне его глаз… А Намджун, вопреки судьбе, а может и по её сценарию, разжёг в нём пламя, заставил собрать себя буквально по крупицам. Лишь бы тот жил не только ради очередного рассвета и краюхи хлеба. Он пытался вбить парню в голову, что без стимула и смысла даже обеспеченному человеку, у которого всё и так есть, не выжить. Мечта — она же якорь, она же — лекарство, и причина бессонниц, побуждающая человека действовать, а не стоять на месте. И сколько бы он ни бился, всё было без толку. Однако на удивление, оказавшись в команде Хосока, Юнги обрёл мечту — стать лучшим среди бойцов, стать тем, кто прикроет спину Чона в нужный момент. Но за время своего наблюдения Намджун заметил одно: Юнги, передвигающийся медленной поступью за Хосоком, и Юнги, бьющийся кулачками в дверь Кима тем поздним вечером — это два совершенно разных человека. Нынешний подросток напоминал ему зверя, постоянно стоящего позади своего хозяина, но не потому что оказался приручен. Юнги был свободнее многих хвастунов-политиканов, которых показывают по телевизору и у которых денег немерено. Он защищал Хосока ценой собственной жизни, подставляясь под удары и пули, но не потому что таков приказ, а потому что «хочу, чтобы он выжил». А потом Чон неожиданно решил повысить своего телохранителя до посредника ворованных спортивных тачек. Опять-таки лишь из страха потерять. Ему было гораздо спокойнее осознавать, что с Мином ничего не случится, что он будет вне досягаемости. Как бы Юнги ни брыкался и ни шипел на Хосока, Чон своего решения не менял, лишь говорил, что это всего лишь ещё одна ступень на его пути. Это не давало повода сомневаться в преданности Юнги или же в его способностях, хоть и сам Мин считал по-другому. Ему не нравилось быть на расстоянии от Хосока. Ему претила эта мысль, что он не сможет наблюдать за фиолетовой макушкой и бесчисленным множеством пятен крови врагов на яркой куртке. Пожалуй, это странно и до одури больно — знать, что ты здесь, а где-то там Чона могут убить в любой момент: задеть холодным оружием или пулей. Юнги было семнадцать, когда он понял, что есть что-то у него внутри, что не даёт ему перестать смотреть на Хосока. Что-то зудящее и такое… Ненужное для этого мира, но обязательное, чтобы чувствовать счастье. Они сидели на голой земле. Друг напротив друга. Каждый опирался спиной о холодную кирпичную стену тупика и думал о своём. Хосок рвался сюда каждый день после вылазки или бойни. Ему жизненно необходима была тишина с этим еле слышным дыханием Юнги. И чтобы он чувствовал рядом тепло его ног, вплотную прижатых к боку. — Скоро умру, наверное, — шептал Хосок, глядя на проезжую часть впереди, на свет огней и блики на мокром асфальте. С каждым днём напряжение в городе усиливалось. Полицейские его искали. Они сдёргивали с прохожих капюшоны, всматривались в напуганные лица в надежде, что тот самый им всё-таки попадётся. Бедняги… Совсем забыли, что Хосок никогда не прятался. Не носил мешковатую одежду, через которую не представлялось возможным разглядеть очертания тела. Ему хотелось выделяться. В этом и была та самая магия Хосока, каким бы ярким он ни был, его обходили стороной, на него не обращали внимания, его считали ненастоящим. И что самое главное — его особенность не поддавалась объяснению. Даже Юнги не знал разгадки этой тайны. — Мы все умрём. Это же всё равно случится — сегодня или через десять лет, — пробурчал раздражённо Юнги. Смерть не поддаётся чьему-либо приказу, вот захотела она забрать человека — забрала. К чему все эти мысли? Юнги не для этого тащится сюда каждый чёртов день, хотя мог бы этого и не делать. Чон обрёк его на эти мучения, приказал работать в другом месте. Юнги уже тошнило от запаха бензина, даже вид этих роскошных машин более не приводил его в восторг. Мин согнул колени, обхватывая их руками и повернул голову к Хосоку. Так и тянуло задать вопрос, что даже дышать толком не получалось, словно он в один миг разучился. Зубы стучали друг о друга от холода, по-хорошему бы уйти и погреться. Но окажись, он хоть под тремя толстыми одеялами, не будет такого же тепла, какое ему дарит Хосок. Его шёпот и мрачные темы, не сулящие ничего хорошего, это они согревают Юнги. — Три года уже, — улыбнулся Хосок, и его грязная ладонь, до этого мирно покоившаяся на земле, как-то странно дёрнулась в сторону Мина. Юнги бы даже подумал, что Чон хотел его обнять. Как те обычные люди, которые неожиданно встречают друг друга на улице и вдруг начинают класть руки на чужие плечи, сжимать пальцы и притягивать человека к себе. Чувствовать запах его парфюма. Улавливать настроение собеседника в воздухе и просто улыбаться. Потому что уютно. Потому что я скучал по тебе, дружище, и как жизнь? Юнги поймал себя на том, что тоже был бы не прочь обнять Хосока хоть раз, вот так же схватить его хотя бы за руку и… Тоже сказать, что скучал. Каждую минуту, проведённую вдали от него, в своём дурно пахнущем гараже, Юнги скучал и рвался сюда, чтобы молчать, но при этом чётко осознавать, что Хосок цел, что он рядом. — Чего? — Мин пропустил мимо ушей сказанное. В это время его сознание находилось в паутине собственных мыслей, где каждая нить — ещё одна причина для беспокойства. А ведь может быть и такое, что Хосок не придёт. Юнги будет сидеть здесь в полном одиночестве, ждать его возвращения, а потом… Утром, придя в штаб, Мин вдруг услышит от других подчинённых, что он никогда больше не увидит босса. Не сможет прижать своё бедро к его и не почувствует тепла сквозь джинсовую ткань. В груди защемило. И слёзы… Эти бесполезные прозрачные капли. Юнги-то думал, что избавился от них ещё в детстве, чуть ли не приказав себе больше не рыдать. А сейчас они вновь просятся наружу… — Работаем вместе. Делим этот закуток на двоих. А ещё — молчим. И всё это продолжается целых три года, — Хосок кивал сам себе, и плечи у него сразу же опустились. Прежде прямая спина резко согнулась, и он вновь принял облик кого угодно, но только не командира. Чон снимал с себя маску сильного человека, практически слившуюся с кожей, лишь в присутствии Юнги, парня, который никогда не осуждал его поступков. Не обвинял во всех смертях. Более того… Мин поддерживал Хосока, даже будучи с ним несогласным, словно любое его слово было для парня постулатом. Казалось, Юнги был преданнее всех ребят Чона вместе взятых. — Если бы я тебя тогда не увидел у Намджуна… Такого тощего и готового абсолютно на всё, только бы не вернуться к прошлому. Как будто, дай тебе в руки автомат и сказать «стреляй», ты бы выстрелил. Всегда был таким… Яростным, рвущимся в самое пекло. Я увидел эти глаза, и понял, что ты мне нужен. Как бы Юнги хотелось, чтобы Хосок сказал что-то другое… Что-то, что более не принадлежит этому прогнившему миру, что-то, на чём этот мир когда-то держался. Намджун как-то произносил это слово. Оно — мягкое, нежное и очень горячее. Без зазубрин и неровностей. В нём не было ничего относящегося к убийствам или к стремлению показать авторитет. Оно было просто красивым. Мин однажды закрылся в ванной и около часа шептал его в пустоту, наслаждаясь чудесным звучанием букв. Это неожиданно приятное ощущение, как будто мама убаюкивает посреди ночи. Намджун говорил, что люди раньше испытывали друг к другу нечто такое, из-за чего потом страшно страдали. Причины были разные: кто-то не ответил тем же, кто-то бросил человека, предварительно истоптав его чувства, а кто-то просто не смог открыться другому и вскоре зачах. Юнги не знал, как объяснить то, что он чувствует по отношению к Хосоку, было ли это тем словом? И можно было бы надеяться на нечто подобное со стороны Чона? Вдруг он тоже не спит ночами, ворочается, борется с мыслями о нём… Об их встрече поздним вечером в грязном переулке? — Помнишь, как я тебе говорил? — Хосок засмеялся, и всё его тело тут же затряслось, ладонь наконец оказалась на руке младшего и сжала крепко. Юнги на всякий случай зажмурился, а потом медленно открыл глаза. Хосок проводил большим пальцем по запястью Юнги, даже не подозревая, что происходило в тот момент внутри младшего. — Нужно жить правдиво. Я никогда не скрывал того, что убиваю, что делаю жизнь людей хуже. Так и ты… Никогда ничего не скрывай. Поверь мне, это бессмысленно. Сейчас такое время… Каким бы ты честным ни был, найдутся такие умники, которые посчитают тебя лжецом. Правды совсем не осталось. — Ты остался, — прошептал Юнги, совсем не понимая, к чему он это сказал. Наверное, у него вконец помутился рассудок. Рука Хосока такая тёплая, и кожа на ней, как и это непроизнесённое вслух слово, нежная. Мин застрял на этом жесте, словно под гипнозом он следил за тонкими пальцами, уже спокойно лежащими на его ладони. Хосок же на него взглянул. И было в этом нечто печальное, болезненно грустное. Чон искренне не считал, что Мин ляпнул что-то невпопад. Казалось, он прекрасно понимал, что именно имел ввиду младший. Для Юнги Хосок и был этой правдой. Горькой, яркой, но такой настоящей. В Чоне была жестокость города. Один его вид внушал страх, так и кричал, чтобы близко к нему даже не приближались. В нём плескалась забота о тех, кто был ему дорог. Поэтому он воровал больше положенного, продавал наркотики в нереальных количествах, а всё из-а детей, таких же оставшихся без родителей, и которых, как правило, продавали на органы. Хосок платил за них увеличенную раза в три сумму, только бы спасти, спрятать в штабе и дать шанс на жизнь. Об этом Юнги узнал уже после своего посвящения, когда увидел нескольких детишек, толпящихся в гостиной босса. Они жили с Хосоком и называли его своим папой. Это ещё одна причина, почему Юнги с таким ярко выраженным трепетом относился к Чону. В свои семнадцать Хосок уже был многодетным отцом, и деньги, заработанные на чужой крови, были нужны большей частью для содержания малюток. Чтобы у них было всё. Чтобы они видели ужасы не собственными глазами, а через экран телевизора. — Но помимо правды… У любого человека должна быть мечта. Какая она у тебя, Юнги? — Всегда быть рядом с тобой, — Юнги ответил честно и, глядя в глаза. Как верный пёс, как человек, не представляющий без другого жизни. — Не получится. Я сделал всё возможное, чтобы ты был как можно дальше и от меня, и от всей этой суматохи, — Хосок вдруг подался вперёд и положил руки на плечи Мина. Юнги задрожал от мысли, что происходящее со стороны так напоминало настоящие объятия, ещё бы придвинуться ближе… Ещё бы вслух и громко произнести это слово. И Мин сказал другое — более конкретное и пугающее: — Хотел бы я стать твоей тенью, и сопровождать тебя повсюду… Куда бы ты ни пошёл. Гул машин на заднем плане совсем утих, стоило только Хосоку после услышанного сжать Юнги в объятиях, зарыться носом в копну волос и вдыхать стойкий аромат бензина, в эту же минуту ставший для него родным. Любой увидевший их в таком положении назвал бы их «обезумевшими», что совсем недалеко от правды. У Юнги кожа горела на запястьях, когда её касались пальцы Хосока, губы опухли, однако вовсе не от беспорядочных поцелуев, Мин намеренно вгрызался в них зубами, кусал. Он боялся утонуть в Чоне, сгореть до тла в его руках и не воскреснуть, будучи как прежде холодным и рассудительным. Юнги видел, что ломало не только его, но и Хосока, у которого дрожь пробегала по телу. Эта совершенно необъяснимая тяга — прикасаться убивала их изнутри. Было ли это похотью или влечением? Ни один из них не знал. Они путались конечностями, как щенки, как люди, давно утратившие веру, но нашедшие её друг в друге… Правда вместо молитв Хосок еле слышно шептал что-то, от чего у Юнги и по сей день неконтролируемо приподнимаются уголки губ и краснеют мочки ушей. Они сидели тогда вместе практически весь вечер, переплетая пальцы рук и мимолётно касаясь кончиками носов. Им нравилось слушать гул машин и разговоры прохожих ни о чём. Сами же они всё так же молчали, глядя глаза в глаза, только взгляды теперь говорили о другом, словно они наконец прозрели и увидели важное. Закатное солнце путалось в фиолетовых волосах и только под конец, когда им нужно было расходиться, Хосок поймал Юнги за плечо и оставил на тонких губах поцелуй. Мягкий, нежный, как и то слово, так и оставшееся лишь в прикосновениях. *** — Так… Почему ты хотел убить того парня? — полицейский никоем образом не комментирует возможную романтическую связь между двумя преступниками. Не головой мы выбираем любимых. А сердце наше, как бы это ни было прискорбно — слепо. Он не может описать свои чувства после услышанного признания Мина. И пусть в этом рассказе не было ни слова о любви, офицер её в полной мере ощутил… И представил. Юнги уделял внимание чуть ли не каждой детали их взаимодействия, и при этом не переходил на интимные подробности, как будто их там совсем не было. Это очень удивляет… Офицер даже забылся. Ему же следует выполнять свою работу, а не выслушивать сопливые истории подростков. — Это он отдал приказ убрать босса, это по его вине Хосок никогда не вернётся домой с пакетом сладостей для детишек, — Юнги плачет, но не кривит лицо в гримасе, как это делают многие. Слёзы текут по щекам сами по себе, словно услышав сигнал в тайне от самого Юнги. Офицер думает, что эти прозрачные капли на лице парня появляются только от мысли о боссе. Даже в их цивилизационном и законопослушном мире нет такой любви, чтобы сердце отзывалось протяжным гулом, чтобы слёзы текли только от воспоминаний о погибшем. Сразу задаёшься вопросом: " А разве такое бывает?» — Это из-за него тень Хосока блуждает по улицам города… А потом оседает в закоулке и ждёт кого-то… Кого-то, кто подойдёт и скажет, что ему не всё равно, — горькая усмешка появляется на губах Юнги. И только сейчас мужчина замечает фиолетовый перелив в его тёмных волосах, серёжки в виде неоновых черепов, и то, насколько его стиль в целом напоминает покойного Хосока. Мин думает о Хосоке. Проговаривает прямо здесь, как умалишённый, всё, что не успел сказать Чону, но оставлял поцелуями на губах… И Ху Сивону, значительно смягчившему тон голоса, приходится его прерывать и продолжать допрос. Даже такой мужчина с сильным, не привыкшим к ласке характером не может заставить себя давить на преступника. Значит, в нём ещё осталось человеческое сострадание, пусть и парень этот убивал, грабил, что только ни делал… Глядя на это осунувшееся лицо с синяками под глазами, на болезненную бледность… Мужчина ощущает дискомфорт и противоестественное желание вернуть кое-кого с того Света. Полицейскому спустя долгое время удаётся вытащить из парня несколько любопытных подробностей дела, выяснилось, что парень, приказавший своим подчинённым убрать Хосока, обладал немалым влиянием среди группировок, однако в отличие от того же Чона, не брезговал пускать в ход продажу детьми. Хосок на одной из их деловых встреч как-то сказал ему пару ласковых, за что спустя несколько недель и поплатился. Даже за оскорбления приходится отвечать… Становится понятно, почему Мин не убегал с места преступления, а спокойно сдался, вверяя в руки правосудия свою жизнь, оружие, информацию обо всех своих злодеяниях, оставляя при себе лишь воспоминания о драгоценных трёх годах жизни. Многие из тех, кого удалось поймать сотрудникам полиции, позже подтвердили, что после того, как их лидера застрели прямо в сердце, Юнги передал заботу о детях Чона Намджуну. Правда, предварительно он перевёл все свои накопленные деньги на его счёт, чтобы у малышей был трамплин в будущее. Как будто он заранее планировал свершить месть и понести за это заслуженное наказание. Так оно и получилось. Юнги дали огромный срок отбывания в тюрьме протяжённостью в пятнадцать лет. И выйдет он оттуда уже взрослым… Ху Сивон навещал его несколько раз чисто из интереса и какого-то маниакального желания посмотреть — есть ли внутри него ещё эта привязанность к человеку. Эта неземная влюблённость, абсолютно не подкреплённая телесным влечением всё ещё была в Юнги и спустя год, шесть, а потом — и десять лет своего заключения. Каждый раз офицер закрывал за собой железную дверь, а до ушей его доносилось громкое, слишком нежное и в нужный момент так и не озвученное «люблю тебя».