Тёплое небо

      Симон тихо закрыл дверь, прислоняясь к ней. Он держал руки за спиной, нетерпеливо сжимая и растирая покрасневшие пальцы. Вечерние лучи солнца проникли через окно, теплыми лоскутами застилая глаза, укрывая маленькую комнатку. Вильгельм остановился рядом, блуждая взглядом по умилительному, смуглому лицу. Симон смотрел в ответ, щуря глаза от солнца и переступая с ноги на ногу. Он, как обычно, поджал губы, не позволяя расцвести милой улыбке. Эта робость волновала Вильгельма до приятного жжения в груди и подстегивала скорее обхватить очаровательное лицо большими ладонями, — ведь оно такое красивое, правильное, идеально подходящее для того, чтобы любоваться. Симон щурит добрые глаза и приоткрывает рот, не решаясь спросить. Его темные ресницы точно появились из-под кончика мягкого карандаша. — Ну, как тебе? — он наконец улыбнулся, и его верхняя губа превратилась в изящную линию, которую хотелось попробовать на вкус. Солнце быстро уплывало за горизонт, оставляя за собой шлейф розовых разводов. Вильгельм смахнул пряди с лица, различая оттенок неба на блестящих губах Симона. Принц пожал плечами.       Они забыли раздеться. В пуховой куртке Симон казался мягким и податливым, как пушистое облако, которое хотелось затискать и выжать. Истома прошлась по телу с приятной ломотой, распространяясь по венам и сосудам, подобно яду, до самых глубин, наполняя каждую клеточку тела. Вильгельм дрогнул, резким движение протирая глаза, пряча мокрый взгляд. Он старательно не смотрел в темные глаза напротив, налитые горьким шоколадом, боялся увидеть отражение. Пока принц сомневается, Симон ждет с распростертыми объятиями, ждет, аккуратно отнимая руку от чужого лица, потому что Вилли снова начал закусывать ногти. Дурная привычка прицепилась в детстве, когда мальчик не знал, как унять тревогу и угодить взрослым, смотрящим одинаково строгим, выжидающим взглядом. Возможно, Эрик догадывался о том, что Вильгельм растет не таким самоуверенным и наглым, как обычные высокородные особы, поэтому относился к брату с заботой, наперекор замечаниям матери. К шестнадцати годам Вильгельм так и остался подростком, поправляющим волосы и одергивающем одежду, желающим только одного: быть таким, как все. Под сенью старшего брата он был скрыт от пытливых взглядов и получил чуть больше времени, чтобы оставаться ребенком и творить глупости.       Но теперь нет права на ошибку. Вильгельм спешно накинулся на Симона, сжимая в медвежьих объятиях, обхватывая того под руки, и притянул ближе. — Ты чего? — Симон рассмеялся, поднимаясь на носочки, — Все хорошо? — к радости в голосе прибавились нотки волнения. Принц буркнул что-то неразборчивая, сжимая сильнее.       Вильгельм встревоженно покачнулся и потянул Симона за собой, прислоняя парня к стене и сжимая пальцы на чужих плечах. Симон протянул беспокойные руки к светлому лицу, отодвигая каштановые пряди, лезущие в глаза. Он делал это, растягивая мимолетное движение на целую вечность, гладя пальцами ухо и щурясь от улыбки. Симон не договорил, потому что принц коснулся сладкой нижней губы, слегка прикусывая мягкую плоть — Вильгельм хотел почувствовать улыбку на своем лице. — Сейчас лучше, — растерянно ответил Вилли.       Вильгельм не верил своим глазам, ушам и губам. Он не мог сказать, точно ли находится в комнате вместе с любимым. Правда ли, что это Симон, а не мираж под знойным солнцем? Но даже если так, принц подарит свое сердце хорошему сну, а не очередному кошмару, скребущему ребра.       Вильгельм отчаянно лезет целоваться, преодолевая чужую хватку. Симон крутится и цепляется, со смехом терпя выходки. Вильгельм расцеловывал смуглое лицо, Симон понемногу пьянел от поцелуев. Вилли все делал по-королевски, изящно и со-вкусом, отдаваясь Симону на краткие мгновения, чтобы парень не успел насытиться — вино принято смаковать. Кудрявый замер, когда поймал блестящий взгляд — взгляд невинного олененка, которым смотрел Вилли. Симон любил смотреть в его печальные глаза, выразительные и подведенные красным, проникнутые тоской человека, возложившего на себя слишом много. Вильгельма быстро пролез под край фиолетовой кофты, ощупывая неизменно красивые грудь и живот, так стремительно, будто время на исходе. Будто на рассвете мечта развеется, а принц проснется в пустой комнате совсем один. Симон нахмурился и приблизился к лицу напротив, потираясь носом о покрасневшую щеку. — Можешь поговорить со мной о чем угодно, — Симон вздохнул и откинул голову, когда рука Вилли залезла под нижнее белье. Вильгельм с непривычки не опускал взгляд, глядя прямо напротив, Симон отвечал тем же, — Я же поговорить пытаюсь, — протянул парень, сжимая темно-русые волосы обеими руками. Он опустил голову, кривя губы, — Остановись, Вилли, если ты продолжишь, — он прикусил губу и прижался ближе.       Вильгельм долго боялся смотреть в зеркало. Да, это глупо, особенно для монаршей особы, — поэтому никому не стоит об этом знать. Ему не нравится делать селфи и попадать в объективы камер, не нравится умываться по утрам, потому что в комнате над раковиной висит зеркало, в которое нужно смотреть. Страшно поднять голову и оказаться по ту сторону, превратиться в блеклое отражения себя, оболочку, которой будут помыкать и направлять, впихивая в руки заготовленный текст, правильный распорядок дня. Он видел, как на яву, руку матери, вознесенную над головой и указывающую на тех, с кем общаться выгодно, а на кого лучше даже не смотреть. Симон. Естественно, он не из тех, кого Королева одобрит: он же не Август, вечно сующий нос не в свое дело, не его прихвостни в Хиллерска, не один из тысяч людей, уважающих за титул, в котором заслуги Вильгельма нет. У Симона нет лишних денег, его родословная совсем не примечательная, а комнатка, в которой он живет, меньше гардероба в замке. У Симона нет ничего, кроме солнечной улыбки.       Вильгельм не тот, кто нужен Симону, но Симон нужен ему. Подростку нужно солнце, ослепительное и жаркое, которое будет нашептывать горячим дыханием: «Все хорошо, я рядом».       Дверь скрипнула. Симон прошел в комнату, вытирая махровым полотенцем мокрые после душа волосы. Подросток разлегся рядом с принцем, исподлобья глядя на порозовевшее лицо. Вильгельм провел ладонью по оголенной спине, пробежался пальцами по изящным лопаткам. Симон совершенно сознавал свою привлекательность и беззастенчиво этим пользовался — Вильгельм в ответ не скрывал, как это ему нравится. Они молча валялись и упивались минутами уединения, растягивающимися в часы. — Я умру, если не съем хоть что-то, — подал голос Симон, плюхаясь на подушку. Вильгельм улыбнулся, напоследок ероша влажные волосы. Он подошел к тумбочке, на которой обычно стояла миска с фруктами. На этот раз в ней остался один только апельсин. Вильгельм взял его и побрел к постели, чтобы вручить находку Симону. Принц сел на край постели, глядя на то, как аккуратно его парень отдирает кожуру от сочной мякоти. Вилли выводил узоры на смуглой спине и чувствовал себя фруктом, с которого мягкие пальцы снимают кожицу.       Пара сахарных капель скатилась по губам и юркнула ниже. Вильгельм прильнул к груди Симона, собирая их языком. Симон издал глухой звук, позволяя парню творить все, что хочется. Вильгельм аккуратно уронил их на постель.       Он смотрел на Симона и представлял, как отдает этому человеку сердце. Окровавленное и бесформенное, совсем не такое, как в детских мультиках, но Симон бы принял его точно так же, как всего Вильгельма. Симону не все равно, колупает ли Вилли заусенцы, задыхается ли, когда волнуется, смущается ли своего лица — для него это важно.       Вильгельм пару раз слишком сильно сжимает чужие бока, и Симон сдавленно ойкает, усмехаясь, путается в одежде и пододеяльнике. На черном небе блестит луна, свет фонарного столба ударяется в стекло — Вильгельм прячет их под покрывалом. Ему не нужен лишний свет и чужое внимание, достаточно и одного солнца. В темноте, в складках постельного белья удивительно удобно. Кожа Симона тонкая и струится под пальцами, как шелк. Он заводит ноги за светлую спину и позволяет Вильгельму оказаться еще ближе. Их тела движутся сами собой, пока рука принца ползет по животу. Вильгельм притискивается и нависает в сантиметре от лица Симона, который тянется ближе, неловко сталкивая их губы и ударясь зубами. Симон трясется, будто его ударило электричеством, когда Вильгельм неточным движением хватает под коленкой, скользя большим пальцем и щекоча. — Хватит, — с улыбкой просит парень, — Ох, это не так просто, как может показаться, — сдавленно говорит кудрявый, когда Вилли оставлет его ногу на плече и снова наклоняется ближе, мажа по шее и за ушами. Вильгельм провел губами по внутренней стороне теплого бедра. — Сейчас хорошо? — Да, — Симон открыл зажмуренные глаза, и подростки встретились взглядами, после чего он встрепенулся, — Правда, все хорошо. Тебе грустно, Вилли? Давай поговорим? Хотя, не знаю, смогу ли я выслушать тебя, если продолжишь так… Та-ак приятно, Вилли. — Конечно, — принц кивнул, пропуская все слова мимо ушей, и прикусил чужое бедро. Он поднял голову, наслаждаясь откровенным видом. Симон выглядел разомлевшим и сонным, их недолгая «игра» почти довела его до исступления. Последние дни в школе выдались напряженными, а хор и без этого постоянно репетировал. Симон старательно брал все возможное от предложенного в Хиллерска и, похоже, утомился, — Уже устал, м? — С чего ты взял? — Симон поднялся на лопатки, — Ну, может самую малость, но не останавливайся, пожалуйста. У нас всегда так мало времени, — пожаловался парень, не глядя протягивая руки к лохматой голове. — Верно.       Вильгельму не нравилось слышать о времени. Он предпочел бы быть запертым в одном мгновении, когда не так больно в груди. Иногда ребра кажутся раскуроченными и раздробленными, их хоть тронь — посыпется красный пепел. В интернате, в комнатах замка, на улице он чувствовал себя до ужаса одиноким. Потому что пусто внутри. Никого. Ни родители, ни друзья из общественной школы не могли заполнить глупую пустоту — Вильгельм слишком особенный, избранный.       Но с Симоном все иначе. Симон не такой, как все — это правда. Он об этом не догадывается, но Вильгельм знает, что его парень слишком добрый и отзывчивый, невероятно ласковый. Его улыбку хоть раз должен увидеть каждый, потому что она сияет. Вилли легко представить лучезарного Симона у рождественской елки, на которой загораются огни и разрезают темноту комнаты. Он бы сидел у близко, как подарок — Вильгельм не прочь повязать на нем пару дорогих ленточек. Второй конец он бы прицепил к своему запястью, чтобы не потерять. — Я ведь тебе нравлюсь? — с улыбкой проговорил Симон в милые губы напротив, оплетая руками светлую шею. Вильгельм коротко улыбнулся, качая головой: — Конечно нравишься. Ты такой красивый, — он бормотал во влажную щеку, — Ты просто хочешь, чтобы я повторял эти слова как можно чаще? — принц невольно сжал ягодицу парня, смущаясь. Симон кивнул и коротко вздохнул.       Вильгельм вновь и вновь покрывал смуглую кожу поцелуями. Ему нравилось вот так лежать рядом, нравилось робко улыбаться, закусив щеку изнутри, пробовать что-то новое вместе и чувствовать себя любимым. Симон едва держал ноги, во всем полагаясь на Вилли. — Не уходи. Обними меня, пожалуйста, м, — Вильгельм услышал слабое бормотание. Он с жадностью смотрел на поджатые губы, кудри, прилипшие ко лбу, красивую шею. Симон так откровенно наслаждался их близостью, что у Вильгельма голова шла кругом, — Нх, я не могу, Вилли, ты такой, — Симон простонал что-то невнятное, неловко протягивая руку к Вильгельму. Принц переплел их пальцы и поцеловал руку Симона. — Такой теплый и милый. Обожаю твои непослушные волосы, просто прелесть, — Вильгельм уткнулся в изгиб чужой шеи, мазнул губами от подбородка к ямке между ключиц. Симон поджимал губы в улыбке от похвалы, — Я тебя съем, — Вильгельм оставил красное пятно на карамельной коже.       Симон не знал, куда себя деть. В конечном итоге, он вцепился в плечи Вильгельма и отклонил голову за скатившейся подушкой. Постельное белье разметалось. Вильгельм ощущал себя слишком хорошо. Он чувствовал негу в лучах южного солнца, хотя за окном стояла глубокая ночь. Вильгельм благодарно расцеловывал золото взмокшей кожи, и ощутил, как дикая пустота внутри заполняется чем-то теплым. Симон — золото, настоящее солнце. И это солнце смущается.       Вильгельм постарался не наваливаться на парня, устало прикрывшего глаза. Сегодня Симон исполнял желания Вильгельма и следовал его правилам, от чего успокоенный Вилли, не решавшийся заговорить до этого, проронил: — Мне кажется, что я нелепый. И странный. Мне бывает так грустно и больно, что охота исцарапать свою грудь. Я никогда не стану лучше Эрика. — Ты — самый лучший, даже не думай сравнивать себя с кем-то, пусть даже со своим братом. Ложись рядом, ты тоже устал, — Симон сам лег на светлую грудь, — Я буду напоминать тебе о том, какой ты красивый, умный и добрый каждый день. Когда что-то надумаешь, говори — мне важно знать, о чем ты думаешь, хорошо?       Свет из окна наполнил комнату, несмело пробираясь сквозь стекло. Симон с улыбкой смотрел на умиротворенное лицо и слушал мерное сопение Вильгельма, пропуская пряди длинных волос сквозь пальцы.