Союзники

Марина Нарочинская была ответственным человеком и серьезно относилась к большинству аспектов своей жизни. К здоровью — особенно. Нет, с ним Марине повезло, ничем страшнее гриппа она и не болела никогда, но прекрасно понимала, что это не навсегда. Она не молодеет, в конце концов, да и наследственность у нее так себе. Нарочинская не циклилась на этом вопросе, но вовремя ставила все прививки, даже дополнительные, и регулярно проходила необходимые осмотры, даже если жалоб не было. Отдельной сложностью были приемы у гинекологов: со специалистами Марине категорически не везло. Хороших врачей в принципе было немного, и к ним выстраивались очереди. При этом как только Нарочинская находила подходящего гинеколога, что-то происходило: одна специалистка забеременела, другая переехала, третья вообще ушла из медицины…. И это только те, у кого Марина наблюдалась в Москве. В Петербурге ситуация была не лучше. Поэтому когда Нарочинская столкнулась на улице с Александрой Покровской, сначала глазам не поверила. С Сашей они познакомились, когда учились в США. И, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, которая в то время была ощутима, и разные профили обучения, подружились. Возможно еще и потому, что отцы обеих были известными врачами. Затем Покровская вернулась в Казань, откуда была родом, а Нарочинская вышла замуж за Джона Смита, после чего ее жизнь на несколько лет превратилась в нескончаемую гонку на выживание. Это сейчас Марина понимала: не выйди она замуж, с Брагиным бы они даже не познакомились. А тогда ей было очень плохо. С Сашей они не виделись почти 10 лет. За это время Покровская похоронила маму, переехала к отцу-кардиологу в Москву и стала заведующей одного хорошего гинекологического центра. Несмотря на платные услуги, там все было расписано на недели вперед. Но Нарочинскую Покровская была готова принять всего через два дня и с ощутимой скидкой. Разумеется, Марина согласилась.

***

Когда обычно улыбчивая Покровская, изучив выведенное на экран изображение, посерьезнела, у Нарочинской внутри что-то надорвалось. — Сань, — позвала она подругу, — чего там? — У мамы или бабушки были гинекологические заболевания? — Нет. Саша кивнула и стала распечатывать снимок: — Это хорошо. — А что плохо? — Не переживай сильно, но у тебя миома, — она протянула Марине результаты. — Оперироваться можешь у нас, анализы сдавать тоже. Возьму тебя без очереди.

***

Первым делом Марина решила, что нельзя говорить Брагину — этот паникер сам с ума сойдет и ее сведет. Затем сообразила, что ее ни разу не оперировали, поэтому какой будет реакция на наркоз — непонятно, и сообщила об этом Саше. А потом, когда уже вышла на улицу и вдохнула холодный осенний воздух, почему-то подумала, что на этой-то маленькой миоме все ее хваленое здоровье и закончится. Ну потому что не может везти сорок лет подряд. Нарочинская встряхнула головой, напомнила себе, что миома редко бывает злокачественной, и поспешила на смену. Работа всегда помогала отвлечься от проблем. Вот и сегодня, едва зайдя в Склиф, Марина мигом забыла о своем диагнозе. Полаялась с Павловой, получила порцию сплетен от Лазарева с Гафуровым, вдоволь поиронизировала по этому поводу. А потом увидела Хромова, который, непривычно активно жестикулируя, рассказывал что-то смеющейся Лидии — одной из сменщиц Дубровский. Обычно скромная женщина в диалоге с Иваном Николаевичем просто расцвела и осветила собой все приемное отделение. Да и Хромов выглядел крайне довольным. Нарочинская только головой покачала. И усмехнулась, подумав, что хоть о чем-то она узнала раньше вездесущего Олега. Иначе бы он ей уже рассказал, не удержался. Пациентов было много, пришлось задержаться. Вернулась Марина домой почти в полночь: быстро переоделась, нырнула к теплому Брагину, который, не просыпаясь, обнял ее, и почти сразу уснула. Накрывать стало на следующее утро. Причем капитально: до кома в горле и потеющих ладошек. Чем ближе была операция, тем сильнее накрывало. Марина без перерыва представляла все возможные исходы и осложнения и никак не могла контролировать эти переживания. А если учесть, что в жизни она привыкла контролировать почти все, то ситуация была вдвойне патовой. Дошло до того, что Нарочинская почти внушила себе, что опухоль обязательно будет злокачественной. И постоянно вспоминала маму, от которой в последние месяцы остался один голос: по-прежнему звонкий и по-новому спокойный. Слишком спокойный для когда-то эмоциональной женщины. Пугающе спокойный. А еще Марина боялась общего наркоза. Это казалось глупостью, — она, опытный нейрохирург, — и боится таких вещей. Но при одной только мысли гулко ухало сердце. Однако Нарочинская неплохо владела собой и надеялась, что Олег ничего не заподозрит.

***

Он заподозрил. Нет, в целом Марина вела себя как обычно, но Брагин слишком хорошо ее знал и видел, как в синих глазах время от времени появляется почти незаметная, но совершенно несвойственная Нарочинской грусть. Отмечал, что Маринка о чем-то задумывается и уходит в себя. Кожей чувствовал нарастающее напряжение. Марина на его расспросы говорила, что все нормально. Это они уже проходили, проезжали и даже проплывали, поэтому Олег ей не поверил. Однако сразу не давил, думал, что женщина созреет и сама ему все расскажет. Когда понял, что не дождется, пошел проверенными методами: припер Нарочинскую к стенке собственным телом и заявил, что не выпустит, пока она все ему не объяснит. Только в этот раз все было иначе. Марина попросила ее отпустить, а когда получила отказ — еще больше зажалась. И стала похожа на затравленного зверя. У Брагина перехватило дыхание. Он выпустил ее, протер лицо ладонью и серьезно сказал: — Марина… Мы так давно вместе, а ты до сих пор мне не доверяешь. Я не подарок, но, — у Нарочинской на глазах выступили слезы, и Олег тут же смешался. — Ну что ты, ну маленькая моя… Он обнял ее, но Нарочинская отодвинулась и пошла к тумбочке, из которой достала какую-то бумагу и молча протянула Брагину. Бумага оказалась направлением на госпитализацию. Когда мужчина увидел диагноз, у него нарушился сердечный ритм, а в горле запершило. В памяти пронеслись познания по теме, но даже мысль о том, что миомы почти всегда доброкачественные, успокаивала мало. Олег почти упал на панику, но вовремя заметил лицо Марины, которое было бледнее обычного. — Операция в центре этом? — он поймал кивок. — Завтра? — получил второй кивок и начал злиться. — И когда, позволь узнать, ты собиралась мне об этом сказать?! Или вообще не собиралась?! — последнее предложение прозвучало слишком грубо, но Брагин ничего не мог с собой поделать: страх и гнев активно выплескивались наружу. У Марины позорно, как в детстве, задрожали губы. Она сжала их в полоску, но это все равно не помогло. Олег отреагировал мгновенно и прижал ее к себе, шепотом извиняясь за свою несдержанность. Но Нарочинская уже не слышала, потому что рыдала. Брагин никогда еще ни видел Марину в подобном состоянии: ни во время приступов отца, ни после смерти Владимира Сергеевича, ни даже после банка. Да он вообще нечасто видел людей в такой истерике, в какой сейчас была Нарочинская. Женщина рыдала столь сильно и долго, что ее наверняка услышали соседи. Иногда рыдания переходили даже в скулеж, от которого Олегу самому хотелось зареветь. На соседей было плевать. А вот то, что он не мог успокоить Марину, практически парализовало. Брагин даже сказать ничего не мог, — только прижимал Нарочинскую к себе и пытался укачивать, как ребенка. Минут через десять он уже задумался, не вколоть ли Марине успокоительное, как она, словно по щелчку, начала приходить в себя. И, кажется, снова испугалась — уже своей реакции на происходящее. — Прости, — сейчас Нарочинская звучала тихо и очень хрипло. — Я сама не ожидала. Олег бережно взял ее лицо в ладони и стал вытирать слезы: — Милая моя, — он говорил и не узнавал свой голос, — тебе не за что извиняться, слышишь? — Брагин увидел, что Марина пытается что-то сказать. — Все будет хорошо. Она накрыла его руки своими и как-то совсем обреченно произнесла: — У меня наследственность плохая, — то, что у мамы был другой вид онкологии, сейчас не успокаивало. — И меня ни разу не оперировали, Олег. Нарочинская так это сказала, что Брагин понял — она боится не очнуться после операции. Он встречал пациентов с подобными страхами, но, в отличие от некоторых коллег, никогда над ними не смеялся. А в случае с Мариной это было не просто не смешно. Это было страшно. Олег похолодел, но пообещал себе, что Нарочинская об этом не догадается. Во всяком случае сегодня. — Послушай меня, — он убрал руки и заглянул Марине прямо в зрачки. — Ты — молодая сильная женщина. Операция пройдет нормально, точно знаю, у меня интуиция безошибочная, — Нарочинская слушала его, затаив дыхание, и Брагин продолжил. — Я с тобой, слышишь? Даже если что-то… я буду рядом, и мы справимся со всем. Обещаю. Олег был похож и одновременно не похож на себя сейчас…. И что-то такое было в его словах, что стало легче дышать.

***

Они легли, и Марина вроде бы задремала. А Олег не смог. Мыслей в голове было больше, чем риса в Китае. Брагин надеялся, что все обойдется, но боялся, что ошибается. Интуиция действительно твердила, что все будет в порядке, но паранойя тоже не отступала и навязчиво шептала о том, что статистика, даже в медицине, штука ненадежная. Олег боялся, что Марине снова будет страшно, что ей будет больно, что операция пойдет не так или возникнут осложнения после. Боялся, что не сможет поддержать и не сможет помочь, хотя знал, что сделает все и даже больше. Скажи ему, что может забрать болезнь себе, — немедленно бы согласился. Но это было невозможно даже в теории. Ненадолго мужчину накрыло жгучей обидой, потому что Марина попыталась скрыть от него свою проблему, еще и такую серьезную. После всего, что они пережили. А потом он понял одну простую вещь: Нарочинская даже в такой ситуации в первую очередь думала не о себе, а о нем. Она знала его как облупленного, она знала его лучше, чем Брагин сам себя знал, наверное. Она знала, как он будет паниковать, и поэтому молчала.

«Господи, как же я тебя люблю».

Марина, будто почувствовав его смятение, очнулась и резко села на кровати. Олег тоже сел: — Что? Где болит? — Она отрицательно покачала головой. — Кошмар приснился? — Снова отрицание. — Мариш, не молчи. Женщина обняла колени руками, положила на них голову и внимательно посмотрела на Брагина: — Олег, — она замялась в нерешительности, а затем все же спросила, — а если я не смогу потом родить? Или забеременеть. Или смогу, но с огромными рисками. Брагин замер. Что она себе надумала опять?.. Сумасшедшая. Мужчина положил руки поверх ладоней Нарочинской и спокойно ответил: — Главное, чтобы ты сама была в порядке. Синие глаза прожгли насквозь: — Кому главное? — Мне. Нам. — Олег не понимал, почему она все еще в нем сомневается, но списал это на пошатнувшееся эмоциональное состояние. — Я хочу быть с тобой, Марина. Всегда. Нарочинская улыбнулась. Едва заметно, но, черт возьми, впервые за этот вечер.