Отпустишь?

Признание у них было по всем канонам — неловкое, тихое, первое, неумелое. Шикамару годами успокаивал бурю в груди, собираясь, постоянно обещая себе, что подойдет и признается, но его опередили. На самом деле можно было бы и догадаться. Да? Нет? Шикамару сложно сказать: когда дело касается одного конкретного блондина, никакие медитации не помогают ему прийти в себя, чтобы холодно проанализировать ситуацию. Отец сказал, это оттого, что Шикамару еще молод. Шикамару склонен верить отцу. Шикамару мысленно считает до бесконечности, пока Наруто мнется в шаге от него, говоря слова, которые уже давно должен был произнести он. Узумаки краснеет — у него загорелая кожа, веснушки на переносице с трудом различимы, но Шикамару долго смотрел, он знает. Узумаки проглатывает слова в прелюдии, трет шею и глаза, кажется, боится поднять — а Шикамару отвести их боится, стоит, как вкопанный, даже не дышит. Не сказать, чтобы он не надеялся на взаимность — Рикудо, это Наруто. Он бы не бросил влюбленного в него человека, даже если бы не испытывал ответных чувств, Шикамару был уверен — смог бы полюбить, если бы захотел. Наруто был таким. И он мялся, с трудом выталкивая изо рта слова. Шикамару не понимал их — тупо пялился, пригвожденный к месту. Смотрел. Вокруг не было ни души. И в один момент Наруто поднял на него решительный взгляд — а в глубине глаз тяжелела чертова безнадега. Шикамару зубы сцепил. Узумаки вдохнул, словно перед прыжком. — Ты мне нравишься. Давай встречаться? Признание у них было по всем канонам — только без поцелуя в заключение: они вообще далеко не сразу впервые поцеловались. Признание Наруто вытянуло все силы и из природного энерджайзера Узумаки, после короткого и глухого «ты мне тоже нравишься. Я согласен» Шикамару только и смогшего, что прислониться к груди Нара, сжать в пальцах сетку на плече и молчать, и из Шикамару — и без того не слишком расположенного к потрясениям. Тот день был трудным — самым обычным в начале, даже скучным — для Шикамару и волнительным для Наруто. Потому что Наруто решился признаться. И Наруто это сделал. В тот день они, не сговариваясь, вместе пошли в сторону общежития, в котором жил Узумаки. Солнце уже клонилось к закату, но Нара, глядя, как судорожно, словно только что проснувшись, ищет в карманах ключ от квартиры Наруто, чувствовал, что ему почти больно оставлять его сейчас вот так. Жалко уходить. Жалко закончить этот день подобным образом. Он тогда вытянул ладонь перед собой, постарался как можно менее резко опустить ее на чужое плечо, но Узумаки все равно вздрогнул. Обернулся, словно зверек, готовый вот-вот убежать. Глаза у него были осоловело раскрыты, и сердце у Шикамару пропустило удар. — Я схожу до дома, предупрежу родителей, что буду поздно, — сказал он, — и вернусь, — поспешил добавить, увидев что-то колючее, острое, боязливое, изменившее чужой взгляд. — Я хочу вернуться. Отпустишь? Их признание состоялось по всем канонам, а отношения были наполнены вопросами. Тихими вопросами, ответы на которые всегда были известны заранее, но все равно задаваемыми. Отпустишь? Примешь меня обратно? Можно тебя обнять? И без спросу — первый поцелуй, легкое касание к теплым губам, яркий румянец, разлившийся потом по загорелой коже. У Шикамару сердце в горле стучало: он, черт побери, боялся, что увидит в глазах Наруто что-то не то. Что-то, что заставит Узумаки от него, может быть, отказаться. Но Наруто, наоборот, подтянулся и углубил едва разорванный поцелуй — решительный, смелый; хоть в этот раз Шикамару не дал ему сделать первый шаг — улыбаясь в чужие губы, подумал Нара.