Обещание

— Читал тут сегодня гороскоп для Тельцов и знаешь, что там написано? Что бары объявили траур из-за того, что я по ним не хожу! Пауль даже не нашелся сразу, что ответить. Стоило отнять телефон от уха, как сработавший светодатчик позволил рассмотреть «Кристоф» на экране и фотографию очевидно пьяного и полуголого Шнайдера. Фотографии было уже довольно много лет, но предшествовавшие ей события Пауль до сих пор помнил столь отчетливо, что принимался улыбаться каждый раз, как ее видел. Ариэлла всегда так странно поглядывала на него в такие моменты… К счастью, Пауль придерживался мнения, что всегда нужно оставить что-то для себя, не рассказывать второй половинке абсолютно все свои секреты, и жена его понимала и принимала с такой установкой. А больше ей знать и не стоило — ради ее же душевного спокойствия. — Детка, ты уже вернулся из Австрии? — нарочито сладко и манерно протянул он, убирая ноутбук с колен и потягиваясь, разминая затекшую спину. Пауль уже давно привык к поездкам семейства Шнайдеров в альпийский отель, привык, что дважды в год друг пропадает со всех радаров недели на три, полностью погружаясь в дела семейные и детские заебы. Или заботы. Это стало почти традицией — посматривать на календарь, считая дни до заветной даты и не созваниваясь. Не хотелось отвлекать, да и слышать после долгого перерыва давно знакомый голос было в разы приятнее. Они всегда встречались в день возвращения Шнайдера в Берлин, но в этот раз Пауль, видимо, совершенно потерялся во времени. И друг имел полное право возмущаться. — Или ты ведешь меня в бар, или я нацарапаю на твоей машине неприличное слово, называться которым ты заслужил на все сто. Вопреки словам голос у Шнайдера лучился весельем, и Пауль мимолетно улыбнулся, наслаждаясь этим теплом и легкостью. Он давно не видел друга, и, если честно, турне по барам было отличной идеей. Сидеть дома, обложившись непрекращающимися переживаниями и новостями о заболевших, было невероятно изматывающе. Власти настоятельно рекомендовали ограничиться в поездках, если в них не было особой надобности, но встреча с любимым идиотом за кружечкой пива — это ведь крайне важно, так? — Я весь в твоем распоряжении и готов заглаживать вину минимум в трех барах этой ночью. Шнайдер по ту сторону связи рассмеялся. На фоне была слышна детская возня, стук колесиков чемоданов, поставленный голос Ульрике, старавшейся угомонить детей, но Шнайдер, как и Пауль, уже наверняка был во власти фантазий о предстоящем вечере. Любимый бар, как и раньше, приветливо мигал лампочками вывески в полумраке ночи, и Шнайдер, стоявший у входа, одетый в какую-то новую кофту — Пауль такой не помнил — выглядел похудевшим и отдохнувшим в фиолетово-желтом потоке света. Маска на лице, очки, которые он начал носить почти постоянно не так давно, прямоугольник телефона в пальцах, которым он игрался со скуки — и живой взгляд голубых глаз. В их уголках собрались и углубились морщинки, стоило Шнайдеру заметить его, и пахло от него тоже чем-то новым, все еще хранящим аромат гор, подпитанных знакомым и уютным теплом плеча. — Требуется не менее двух масс¹, чтобы я простил тебя, старая ты жопа, — подставив кулак под новый тип приветствия, высокомерным голосом заявил он, а затем сразу рассмеялся, разрушая образ чопорного засранца. Пауль только кивнул. Да хоть сколько — он обещал Шнайдеру минимум три бара — он свое обещание выполнит вне зависимости от состояния или нестояния друга. Хоть снаружи бар и не изменился, внутри — значительно поредел. Привычный разноязычный гвалт, обычно сбивавший с ног, на этот раз обогнул ласковой волной, лизнув кожу — и потерялся в негромкой музыке, перемежавшейся новостями, и такими же негромкими разговорами в основном на немецком. Столик все равно пришлось поискать. — Сначала ты, — в один голос сказали они, а затем так же синхронно фыркнули. Последние новости, сплетни о старых знакомых, немного о работе, футбол, желание Шнайдера поменять машину на поновее — разговор тек плавно и достаточно торопливо, подгоняемый глотками мягкого светлого. Сначала заказали по одной. Затем по второй. Подумав, попросили по третьей — все же планы были на прогулку продолжительную и географически обширную, но Пауль не настаивал. Рассматривая в приглушенном свете лицо Шнайдера, он ловил себя на мысли, что все больше и больше с каждой минутой просто слушает и все реже пытается вклиниться между бесконечными историями про пеленки и попытки сына встать и пойти. Мягкий свет то сглаживал черты, делая Шнайдера вновь тем, кто мог без передышки отстучать два часа концерта, а затем до четырех утра куролесить в полусонном отеле с цветочными горшками и голыми пьяными фанатками², то углублял морщины, напоминая, что у человека напротив есть устоявшаяся жизнь, течение которой ровное и спокойное. И который в любом случае, всегда, будет рядом до последнего вдоха. Которого Пауль… — Идем. Идем, хватит уже прилюдий, — покачал головой Пауль, перебивая друга на полуслове. — Идем же скорее, черт тебя побери. Не вздумай даже сдохнуть раньше меня, дряхлый ты мешок с костями, иначе я тебя со свету сживу. Голос дрожал, дрожали руки, ночной воздух ощутимо холодными пальцами хватал за щеки и открытые плечи, и Пауль едва смог нащупать в темноте нужную кнопку на ключах, чтобы выключить сигнализацию. — Ты на машине? Но… — Просто приехал на ней сюда. Обратно на такси. Иди сюда, — вновь невежливо перебил Пауль, толкая Шнайдера сначала ближе к себе, чтобы снова почувствовать тепло и запах, а затем навзничь на заднее сидение и сам заползая в салон следом. Шнайдер был костлявый, и Пауль никак не мог сообразить, как и куда деть ноги и свои, и его, чтобы было хоть немного удобно. Шнайдер был хмельной, колючий от щетины; очки мешались, и Пауль нервным жестом сорвал их с него, швырнул куда-то на переднее сидение. Вцепился обеими ладонями в скуластое лицо, поглаживая нежно суховатую кожу, удерживая равновесие только каким-то чудом. Шнайдер целовал в ответ так же жадно, иступлено, резонируя с Паулем, что ему не хватало дыхания, как какому-то сопливому школьнику, в первый раз зажавшему одноклассницу на продленке в пустом классе. — Куда я денусь? Что на тебя нашло? — шепнул Шнайдер в перерыве, пока Пауль переводил дыхание, чтобы снова наброситься с иссушающими, отчаянными поцелуями. Тихо так, на грани слышимости — приласкал ухо мягкостью звука кошачьей поступи, и Пауль утомленно сполз ниже, вжимаясь лбом в грудь перед собой. — Не знаю. Потянувшись, Пауль нашел наконец источник нового запаха, что будоражил его все это время, — новые духи, наверняка подарок Ульрике. Нужно будет потом спросить название. Нужно… Обязательно нужно… Шея была горьковато-соленой на вкус, сухой, колючей, нежной, сладкой. Он не мог перестать касаться ее. Хотелось везде наследить, наставить Шнайдеру укусов и засосов, как в дешевой мелодраме, и сдерживаться помогала даже не выдержка, а только знание, что Шнайдер такому не обрадуется. Его широкая ладонь скользнула Паулю по затылку, погладила; затем за волосы легко потянули, заставляя отстраниться. Голубые глаза напротив были слишком понимающими, слишком… печально-теплыми, и Пауль постарался сглотнуть ком, образовавшийся в горле. — Мне в поясницу замок ремня упирается, больно. И нога правая затекла. Я слишком стар, чтобы трахаться в машине или даже просто дрочить, — после непродолжительного молчания признался Шнайдер, и Пауль затрясся в приступе нервного смеха, снова упираясь лбом ему в грудь. — А еще я не хочу платить штраф. Знаешь, сколько стоит свозить всю семью в Австрию? Поверь, ты не хочешь знать, а то у тебя последние неседые волоски на яйцах поседеют. Пауль не переставал тихо посмеиваться, вслушиваясь в ту глупую околесицу, что нес друг. Его ладонь удобно покоилась в ладони Шнайдера; пальцы сплетались с его пальцами — теплыми и едва ощутимо влажными, и все, в принципе, было просто прекрасно. — Обещай мне… — Т-с-с. Это ты мне обещал, помнишь? Еще целых два бара, между прочим!.. — …что всегда вернешься. Еще спустя бар и полторы массы Шнайдер прошептал: — Обещаю, — и торопливо поцеловал Пауля, перегнувшись через столик.