Ярость

Занзас горячая, агрессивная, страстная, пылает, искрит, как политый горючим костер. Тот, другой, — из другого мира, — иной. Как холодное пламя — буравит пристальным взглядом, мало говорит, мало касается кого-либо. Правда иной — и в то же время похожий. Тсунаеши совершенно очевидно, что и он, и ее Занзас одиночки — убьют кого-нибудь, но свою состоятельность докажут и не будут ни у кого в подчинении. Им проще выполнить заказ самостоятельно — или чужими руками. Они оба Небеса с такой невероятной примесью Урагана… Оба немногословны. Оба разборчивы. У обоих под кожей течет и взрывается магма, только у Занзас она вырывается наружу — ослепляюще яркая и обжигающая. Занзас чужого мира замкнутый: его никто не лечил. Никто, опекая, как мама-курица (любящая девушка вообще-то, но кого это волнует), не тащил за руку, терпя ссадины-ожоги-занозы, у того Занзаса не было Тсунаеши, которая готова была жизнь положить, но умерить столь нужное пламя. Научить Занзас жить с людьми, чтобы если не с Тсунаеши — так с кем-нибудь другим варийка была счастлива. Чтобы делилась теплом и принимала заботу. У Занзаса таких людей не было. Пылающий жаждой конкуренции Дождь, подобострастием — Гроза, Солнце, практикующее политику невмешательства, если не просят, Ураган — еще совсем ребенок, Туман, которому и свои бы проблемы кто помог решить, растянувшиеся на десятки лет, старые и покрытые пылью. У Занзас была Тсунаеши. Тсунаеши Занзаса был мальчиком, которому никто ничего не объяснял, втащив в мафию на буксире. Он был ребенком даже больше, чем Бел. Он не был слабее, но… Такой неправильный. Светлый. В исковерканной версии старого, знакомого мира, он просто не шел мафии, был чужероден ей. Тсуна этого мира быстро влилась и подстроилась, но у нее было другое прошлое, другие обстоятельства, другие отношения с матерью и отцом. Влюбленность в Занзас была первой и невероятно сильной, достаточно сильной, чтобы Тсуна смогла противостоять наставнице и все свое внимание сосредоточить на женщине, которая приковала к себе ее взгляд. Тсуна всегда была слишком сильной, слишком легко увязавшей в людях, слишком любящей их. Тсунаеши того мира был мальчиком, еще даже не юношей. Был жертвой игр тех, кто никогда не спрашивает чужого мнения. Так что когда в следующий раз Занзас собачится со своим двойником, Тсуна встает прямо между ними, скрещивая руки на груди. Глядя на обоих с единым требованием: заткнуться и подойти ближе. Она опускает руки на разные плечи, сжимает их крепко, обвивает руками шеи, притягивая к себе. — Вы оба хороши, — говорит. Ее Занзас, из их общего мира, фыркает и по-свойски прижимается ближе, дышит в шею и вдыхает ромашковый запах рыжеватых волос. На другого Занзаса смотрит опасным взглядом, но пламя в ее глазах в этот момент ручное почти, и тот Занзас рискует — со своей стороны отвечает на объятия девушки, которая в его мире — смешной до боли пацан, по какому-то идиотскому праву должный стать боссом Семьи. Огонь Занзас ровно горит. Тсунаеши сжимает руки сильнее, дыша куда-то между ними двумя. — Вы хорошие, — выдыхает в какой-то момент полноправный Босс Вонголы, и в голосе ее звучит сталь, а в воздухе слышны слезы — соленым запахом, заполняющим пазухи. Словно плачет Пламя, а не носитель. Занзас — который мужчина — смотрит на себя-женщину, но та лишь держит большую ладонь поверх лопатки Тсунаеши, смотря уверенно, грозно куда-то в сторону. И лишь затем переводит на него взгляд. В котором так и выжжено: «Обидишь ее — убью». Что ж, кажется, его подпустили ближе, чем он ожидал. Даже от себя самого, пусть и из другого мира. А эта Савада доверчиво открывала шею, даря тепло и уверенность сразу двум. И возвращаться… так не хотелось.