Суррогат

Всё это началось слишком давно — и Эмили уже поздно было переживать, стыдиться или бояться последствий, если всё, что она затеяла так давно, вскроется. На кону теперь стояло её счастье, и Эмили не без оснований считала, что имеет на оное полное право. Её жизнь сейчас — это хрупкий стеклянный замок, парящий в облаках и переполненный счастьем. У неё есть любимая работа, внимание и безусловная любовь окружающих, ведь все очарованы Эмили Агрест, и, кажется, не существует такого человека, сердце которого она не смогла бы растопить. По крайней мере, ей такие не встречались. У неё есть лучшая на свете семья: самый верный и понимающий мужчина — её Габриэль, и чудеснейший Адриан — сын, который будто чудом унаследовал от родителей самое лучшее. Семья, которая досталась ей слишком непросто — и которая вернула её на этот свет. Эмили задумчиво скользнула пальцами по броши — одной из двух, с которыми она не расставалась никогда. Это гарантия сохранности её хрупкого стеклянного замка, и Эмили уже не в состоянии уговорить себя расстаться с этими магическими украшениями ни на секунду. Чёрт с ней — с карьерой, у неё хватило бы таланта, чтобы завоевать любовь зрителей дважды, но вот семья… Эмили очнулась только когда острые концы пятиконечного цветка из витого серебра до боли впились в ладонь. В груди похолодело: с этой брошью следовало обращаться куда осторожнее, если Эмили не собиралась до конца жизни сжимать в ладонях уже не брошь, а битое стекло от своего нежно любимого стеклянного замка. Она раздражённо прикусила костяшку. Стоило вселить амок в какой-нибудь алмаз, а ещё лучше — титановый слиток, чтобы уж наверняка не беспокоиться о целости вместилища амока.

***

Утренний приступ меланхолии довольно быстро сошёл на нет, стоило только умыться, привести себя в порядок и получить от Натали сообщение с распорядком дня для Адриана. Последний ужасал количеством обязательных дел в списке и в то же время вселял в Эмили собранную уверенность: некогда раскисать и думать о том, что уже сделано, когда впереди столько важных, пусть и рутинных дел, которые сами себя не сделают. Потому к завтраку Эмили Агрест вышла в бодром расположении духа. Взлохматила и без того непричёсанного Адриана и поцеловала в щёку, заработав сонное «ну мам!», приобняла уже уткнувшегося в планшет Габриэля. Тот только рассеянно накрыл её ладонь своей. Эмили выждала несколько секунд и заблокировала планшет.  — Эй, — Габриэль бросил на неё осуждающий взгляд, но всё же улыбнулся.  — Никакой работы за завтраком, — Эмили растянула губы в ответной улыбке. Смотреть на него, столь занятого работой, было приятно, но ещё приятнее — когда Габриэль смотрел на неё. Эмили не любила делить Габриэля с работой, но и другим его уже представить не могла.  — Я тоже не в восторге от этого, ты же знаешь, но дела сами себя не сделают, — Габриэль с ясно читаемой в глазах неохотой отвёл взгляд и всё же разблокировал планшет, чтобы дописать ответное письмо кому-то из поставщиков.  — О да, — Эмили разлила по чашкам кофе из гранёного кофейника и села за стол. Взяла в руки вилку — и заметила на своей ладони едва заметные следы от броши. Сердце кольнуло — словно осколочек от стеклянного замка откололся и вонзился в тело, прорезав податливую тонкую кожу. — Кстати, о работе… Сегодняшние съёмки вечером скорее всего затянутся, не ждите меня, поужинайте с Адрианом, хорошо? Адриан вздохнул:  — Ты же на прошлой неделе говорила, что все вечерние и ночные сцены отсняли?  — Да, я тоже так думала, но вчера объявили досъёмки, так что… я просто надеюсь освободиться до выходных, — Эмили развела руками.  — Я на выходных уже договорился с друзьями, — Адриан натянуто улыбнулся, и Эмили покачала головой: правильно, не всё же ей держать сына около себя. Адриан уже не ребёнок, а молодой парень со своими интересами и друзьями. Хоть и тяжело признавать это и отпускать. Эмили отвела потемневший взгляд и, усмехнувшись, повернулась к Габриэлю:  — А ты уже с кем договорился? — она хитро сощурилась, прекрасно зная расписание мужа до вторника.  — О, я надеялся на вашу компанию, мадам Агрест, — Габриэль наклонился в сторону Эмили, посмотрев ей в глаза поверх своих очков. Адриан на подобное заигрывание только фыркнул, но промолчал, продолжил лениво ковыряться вилкой в омлете, игнорируя родительский флирт.  — Ну как я могу отказать, — Эмили растаяла: она никогда не могла противостоять обаянию Габриэля, да и не очень хотела. Ощущать себя любимой — не менее здорово, чем любить самой: отчаянно, собственнически. Как и полагается хозяйке собственного замка из стекла.

***

Съёмки закончились поздно, давно за полночь; и все на съёмочной площадке были изрядно вымотаны: то кадр неудачный, то кто-то забывает слова, то реквизиторы напортачили. Словно день для работы выбрали неудачный. Удачный-неудачный, а сроки поджимали, если их команда ещё хотела успеть к дедлайну на конкурс короткого метра, конечно, а потому каждый человек на площадке выкладывался по полной, а то и немножечко больше. Увы, имелся у подобного подхода и один недостаток — голова от похвального упорства просто раскалывалась. Эмили мотнула головой, распуская волосы, собранные гримёрами в высокий хвост: по коже аж мурашки пробежали от облегчения. Хорошо-то как!..  — Я такси вызову, — отмахнулась Эмили, когда к ней подлетела одна из ассистенток со словами, что их водителя придётся подождать. Уткнувшись в телефон, Эмили действительно сделала вид, что заказала такси, но в последний момент нажала на отмену: ехать в компании незнакомого водителя у неё не было никакого желания. От дома Эмили отделяли всего пятнадцать минут пешком, и если для обычной женщины даже короткая прогулка ночью могла закончиться плохо, то для давней обладательницы Камня Чудес — это всего лишь повод немного поностальгировать и снова посмотреть на когда-то ставшие родными закоулки ночного Парижа. Торопливо, но тепло попрощавшись, Эмили притворилась, что такси уже ждёт её за углом. Сыграла ещё одну маленькую роль за столь ценную плату — прогулку в тишине и одиночестве в ночной прохладе улиц. Низенькие каблуки бойко стучали по ещё мокрым плиткам на узком тротуаре. Эмили заслушалась относительной тишиной города и едва не врезалась бедром в оградительный столбик — в последний момент увернулась, спасибо обострённому из-за Камня Чудес чувству опасности. Эмили остановилась. Тревога и не думала исчезать. Напротив, настойчиво подстёгивала обернуться, грызла противным ощущением взгляда в спину.  — Что думаешь, Дуусу? — одними губами прошептала Эмили, скосив взгляд на крошечную квами, спрятавшуюся за полами её пиджака.  — Чутьё тебя не подводит, полагаю, — Дуусу забилась поглубже под пиджак. — Трансформироваться будешь? Эмили сощурилась: если это случайный любопытный прохожий, то раскрывать свою тайную личность спустя столько лет по меньшей мере глупо, если потенциальный противник, то… Раньше не оставлять свидетелей ей удавалось легко, хоть она и сталкивалась с подобной необходимостью лишь пару раз. Никогда не пачкала руки сама — но виртуозно тасовала обстоятельства так, что преступники, узнавшие её личность, до полиции не доживали. Сейчас, когда дома её ждали обожаемый муж и любимый сын… Эмили, пожалуй, оставит радикальные методы решения проблем на совсем уж крайний случай. Эмили обернулась — как раз вовремя: на сырой асфальт мягко приземлилась тëмно-алая фигура. Ловко скрутила йо-йо и повесила на пояс, неслышными шагами уходя с проезжей части. Остановилась ближе к фонарю, отделявшему незнакомку от Эмили, позволяя себя рассмотреть. Тёмных фирменных хвостиков уже не было — только короткое каре, куда более подходящее по возрасту. Всё же Ледибаг уже не пятнадцать, как подозревала Эмили. Они с Нуаром вроде бы были ровесниками — а уж возраст Кота Эмили знала до дней. Интересно, что ей нужно? Девчонка догадалась, связала два и два? Судя по настороженному лицу… Почти год прошёл с того момента, как одна ссора — ещё одна капелька недоверия в сторону Кота Нуара со стороны его до ужаса принципиальной напарницы — позволила стольким событиям произойти, словно фитиль зажгла. Эмили не жалела, впрочем: это позволило ей вернуться к жизни. Кот Нуар не просто рассорился с Ледибаг — он примкнул к Бражнику. Нашёл поддержку и понимание в лице бывшего врага, наплевал на тайну личности. И выбрал семью. Габриэль с помощью сына сумел завладеть Камнями Чудес, с одним условием от Адриана, правда: серьги затем должны были вернуться к Ледибаг.  — Нам нужно поговорить, — голос у Ледибаг был мрачный. Под стать темным точкам, усеявшим алый костюм. Слишком простой, без капли загадки или притворства, видимо, точно отражающий характер хозяйки. Совсем не чета сложному узорчатому платью, в которое облачалась Эмили во время трансформации.  — Зачем? — Эмили изобразила искреннее невинное удивление. Весьма достоверно: Ледибаг на мгновение удивлëнно распахнула глаза, сбитая с толку. Мотнула головой, словно сама себя убеждая, и твёрдо произнесла:  — Я всё сопоставила и вряд ли ошибаюсь: мой… бывший напарник примкнул к Бражнику, забрал мои серьги, по всей видимости, отдал ему своё кольцо, и после этого произошло лишь одно странное событие, в котором явно замешана магия: жена Габриэля Агреста, считавшаяся пропавшей без вести уже два года, вернулась.  — Бывают в жизни совпадения, — неопределённо пожала плечами Эмили, не отводя взгляд. Она деланно непринужденно улыбалась, словно действительно не понимала, что происходит. Словно она самая обычная женщина, хоть и достаточно известная.  — Когда совпадений слишком много, то это уже не просто совпадения. Слышали, что через одну точку можно провести множество прямых, а через две — всегда только одну?  — Да. У меня сын был на домашнем обучении, часть предметов я сама ему преподавала. Но жизнь — не геометрия, Ледибаг. Да и я не вижу иных совпадений.  — Я не слепая, я смогла сопоставить ваше возвращение, внешнее сходство вашего сына с моим напарником… и возвращение Паон, — Ледибаг напряглась, словно приготовилась к удару. Эмили распахнула глаза, вложив весь свой талант в неискреннее непонимание. Главное — не переиграть. Ледибаг должна поверить. Жизнь Эмили — это стеклянный замок, и она не даст его разрушить. Не даст к нему подобраться, кинуть даже тень угрозы.  — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. И как всё это связано, — уголки губ у Эмили опустились. Какое счастье, что она умела менять маски и без всякой магии. И сейчас настало время испуга: сейчас порядочная парижанка должна бояться подозрительно агрессивной Ледибаг. Ведь героиня сильнее и опытнее в бою, чем обычная женщина, верно? Ледибаг сделала несколько шагов вперёд: строго посмотрела снизу вверх, едва дотягивая Эмили до подборка, и сощурилась:  — У меня есть даже предположение, кто является исчезнувшим Бражником, — жёстко проговорила Ледибаг. Если бы эти слова не несли угрозы для хрупкого счастья Эмили Агрест, то она даже смогла бы восхититься, какой смелой и бескомпромиссной стала девчонка, столь рано столкнувшаяся с обязанностями владелицы Камня Чудес. В конце концов, Эмили тоже проходила через это. Эмили тоже пыталась быть стойкой, хорошей и правильной. А потом узнала, что никакой отдачи, никакой награды и никакой пощады и жалости за принципы не прилагается. За владение Камнем Чудес всегда приходится только платить: здоровьем, репутацией, временем… одиночеством. В другой момент Эмили бы пожалела бедную девочку, которая ещё пытается поступать правильно. В другой — когда эта девочка не пыталась бы разрушить всю жизнь Эмили. Ледибаг подняла руку, потянувшись к полускрытой пиджаком броши — полукругу павлиньих перьев, собранных из холодных многогранных драгоценных и полудрагоценных камней. Она попыталась коснуться броши — и Эмили перехватила её запястье. Кажется, она сжала руку Ледибаг чуть сильнее чем стоило: та вздрогнула, моргнула и напряглась ещё сильнее. Словно этой выходкой Эмили разом подтвердила все подозрения на свой счёт.  — Отпустите мою руку, — она легонько потянула руку на себя, но Эмили понимала: они перешли черту и уже не смогут разойтись мирно. Ледибаг ей не поверит — а Эмили не позволит разрушить свою жизнь. Эмили смотрела на юную героиню, которая, несмотря на свои шестнадцать-семнадцать лет, была отнюдь не неопытной в экстремальных ситуациях, и видела себя. Себя — когда-то очень давно, когда Эмили ещё умела поступать правильно. Когда она верила, что если она будет достаточно хорошей, то счастье само найдёт её. Если она будет усердно учиться и работать — её заметят. Если она будет убивать каждую свободную минуту на спасение окружающих как Паон — судьба однажды даст ей верных друзей и любовь. Если она будет поступать честно — с ней поступят так же. Когда-то Эмили была такой глупой. А потом она поняла, что единственный шанс получить от судьбы хоть что-то — взять самой. Вырвать, ухватить любую возможность — и магия — это тоже возможность.

***

На роль её не взяли. Ассистентка режиссёра потом, уже после начала репетиций, сболтнула Эмили, что хотели, но другая, более удачливая и смелая актриса зацепила не только своей игрой на пробах, но и беспощадным дружелюбием за кулисами. Эмили, скромно стоявшая в стороне, пока к ней не обращались, блекла на фоне такой конкурентки. Эмили, пришедшая на прослушивание в синяках, казалась слишком легкомысленной, ведь никому не хочется гримировать россыпь фиолетовых пятен на руках и ногах. Эмили не знала, как объяснить, что эти синяки — не её неуклюжесть и вообще не её вина. Не её вина, что пять лет назад ей в руки попала волшебная брошь, с помощью которой она взвалила на свои плечи обязанность помогать и защищать тех, кто не в состоянии сам за себя постоять. Эмили некому было даже разрыдаться от очередной неудачи. Единственная подруга уехала в Брюссель к своему жениху, родители остались в Лионе, сестра и та на днях исчезла — отправилась на стажировку в Лондон. Эмили осталась одна — в окружении рушащихся мечтаний. У неё оставался только бесконечный долг. Бесконечный долг — и волшебная брошь. И ни одной живой души рядом.

***

С появлением в её жизни Габриэля, всё стало… налаживаться. Эмили не обольщалась: это не совпадение и не волшебное влияние мужчины, так неожиданно появившегося рядом. Всё гораздо проще и прозаичнее: Эмили наконец взяла ситуацию в свои руки, перестав гнушаться использованию любой возможности. Если режиссёр обожает, когда актриса — это душа компании на площадке, то Эмили будет улыбаться, шутить и играть и эту роль тоже. Если другой больше ценит скромных и сосредоточенных актёров, Эмили с радостью наденет и эту маску. Эмили улыбнётся, станет стеснительной, смело рассмеётся или будет непрошибаемо серьёзной. Эмили будет играть и эти роли — в надежде, что иллюзия в один день станет реальностью. Эмили однажды сойдёт с ума от этого. Она стиснула зубы, готовая разрыдаться от приступа головной боли. За всё в этой жизни надо платить — и, похоже, мигрени стали её расплатой.  — Снова голова? — Габриэль как можно тише поставил перед Эмили кружку с её любимым какао и накрыл её ладонь своей, чуть сжимая.  — Увы, — Эмили запустила пальцы в волосы и искренне улыбнулась, несмотря на головную боль: Габриэль обладал потрясающей способностью развеивать её дурные мысли. С мигренями это не работало, увы, но всё же приободряло напоминанием, что проблемы не бесконечны. — Ничего, это пройдёт. Эмили переплела пальцы с Габриэлем, ощущая тепло его пальцев — как настоящее, живое. Что ж, её идеальное счастье, выверенное, точное до мелочей, собирающее её мир из осколков с аккуратностью самого педантичного реставратора, стоило любой расплаты в мире. Губы Эмили растянулись в улыбке — и головная боль неторопливо начала отступать, словно сдавшись в этой войне с безумно переплетённой любовью.

***

Эмили не ждала подобного. Она давно поставила на этой детской мечте крест, трезво осознав невозможность исполнения всех желаний. Никакая магия не в силах создать жизнь, точнее — за подобный дар рано или поздно придётся платить. И хорошо, если цена будет хотя бы примерно равной. Но произошло то, что произошло, и у Эмили нет никаких объяснений. Дуусу лишь осуждающе вздохнула, облетев сжатый в ладони Эмили положительный тест на беременность. Квами изначально не одобряла всю эту затею, не раз увещевала Эмили, предупреждая, что последствия обязательно настигнут, и теперь даже не пыталась скрыть то, как она разочарована поведением своей подопечной.  — Можешь хотя бы сделать вид, что рада за меня, — раздражённо дёрнула плечами Эмили. Если жизнь дарила ей такой шанс, неужели она его упустит? Да, за подобную магию может быть чудовищная расплата, и это определённо неправильный поступок, не тот, который могла бы сознательно совершить хорошая владелица Камня Чудес… Это очень соблазнительная возможность. Эмили прикусила губу и задумчиво покрутила в руках пятиконечную брошь. Амок, запертый её волей внутри, — это легкомысленный и нечестный поступок, которому нет оправдания, кроме её безрассудного и отчаянного «хочу». И это самое «хочу» рано или поздно отберëт чью-то жизнь, как подозревала Эмили. Впрочем, ей ли бояться запачкать руки? Она уже позволяла умереть другим — пускай и преступникам, так в чём же разница? В том, что однажды погибнет кто-то невиновный? Эмили прекрасно знала, что невиновные умирают точно так же, как и виновные. В том, что невиновный погибнет по её вине? Она вздохнула. Протянула руку к стоящему на столе телефону и не глядя набрала давно отпечатавшийся в памяти номер, быстро нажимая на крупные тихо щелкающие кнопки. Глухие гудки отдавались в сознании, отдалённо напоминая шаги на эшафот. Спустя тревожные тринадцать гудков Габриэль взял трубку:  — Здравствуйте, — не слишком внимательно поздоровался он, явно увлечённый работой.  — Привет, Габриэль.  — О, это ты! — голос в трубке сразу приободрился. — Ты как, голова прошла?  — А, — Эмили на волне новостей даже и забыла про терзавшую её утром головную боль, — да, я уже и забыла… Ты сегодня поздно вернешься?  — Ну… Как закончу, постараюсь, конечно, раньше десяти, — толика вины за очередное исчезновение в работе. Совершенно бесполезная вина: Эмили прекрасно знала, сколько стоит на кону и никогда не винила его. Просто не смогла бы упрекнуть, не Габриэля, не мужчину, которого полюбила безрассудно, вопреки здравому смыслу.  — Хорошо, — Эмили кивнула — больше для себя, чтобы не отступить и не раскиснуть. — Я буду ждать, позвони, пожалуйста, перед выходом. Есть кое-какие новости, которые… стоит обсудить.  — Всё хорошо? Я могу приехать сейчас, если что-то…  — О, нет, это подождёт до вечера, — Эмили прикусила губу, сдерживая польщенную улыбку. Габриэль всегда готов бросить всё ради неё. Это ожидаемо, но каждый раз по-прежнему очаровательно. — Это хорошие новости. Дуусу, парившая перед её лицом, покачала головой. Древнее существо, призванное направлять и наставлять владельца Камней Чудес, не одобряло тот факт, что Паон использовала свою силу в эгоистичных целях — с всё растущей вероятностью, что такая магия убьёт кого-то невиновного. Эмили полагала, что научится с этим жить.

***

 — Нет. Эмили смотрела на Ледибаг уже без тени улыбки. И без тени сочувствия: да, девчонку жаль, но своя семья — в сотни раз важнее, и Эмили не колебалась ни секунды. И руку не отпустила. Ледибаг нахмурилась, словно не ожидала, что её просьбу могут проигнорировать. Она на мгновение замешкалась — и дёрнулась вперёд в глупой попытке выхватить брошь свободной рукой. Эмили среагировала быстрее, чем успела подумать: отступила в сторону, почти позволяя Ледибаг потерять равновесие, а затем быстро заступила ей за спину — не выпуская сжатого запястья. Ледибаг замерла, выпятив грудь и стараясь не шевелиться. Правильно. Глупо необдуманно дëргаться с заломанной рукой.  — Не смей трогать брошь, — прошипела Эмили ей на ухо. Не стоило, ой не стоило так поддаваться эмоциям, срывать эту маску приличий, но на кону стояла её семья, и Эмили — совсем не железная. Ледибаг только угрюмо фыркнула — и рискнула: ударила пяткой в ногу Эмили, заставив пошатнуться от боли и выпустить запястье из залома. Эмили отшатнулась. И сделала ещё одну глупость.  — Дуусу, распусти перья, — одними губами прошептала она, и этого хватило. Синие капли магии сотней пëрышек обволакивали тело, и Эмили вдруг подумала, что совершать глупости — это вообще её любимое занятие. Её жизнь состоит из неверных шагов, таких далёких от того, как поступают хорошие люди, но таких притягательных. Дарящих ей счастье. Что ж, счастье — это стоящая причина, по которой за каждый свой неверный шаг она готова бороться, и бороться до конца. Сине-фиолетовое платье с множеством сложнейших кружев и украшений выглядело обманчиво непригодным для драки для всех, но Паон настолько привыкла к нему, что длинный подол и скрывавшая лицо вуаль наоборот дарили ей боевой настрой. Она улыбнулась одним краем губ, прекрасно зная, что на почерневших от магии губах и эта крохотная эмоция будет заметна. Про себя же с тоской отметила: все золотые детали, которых с каждым годом в костюме становилось всё меньше, исчезли. Ожидаемо, стоило признать. Ледибаг сделала осторожный, оценивающий выпад, взмахнув йо-йо. Не поймала, Паон успела увернуться, присев и элегантно выставив ногу: вся её жизнь — это одна масштабная постановка, практически произведение искусства, а потому и в драке она старалась держать планку. Юную героиню Паон невольно похвалила про себя: похоже, Ледибаг знала, что не стоит с незнакомым противником лезть на рожон. Паон резким движением ладони распустила веер. При необходимости веер мог становиться острее скальпеля, но Паон не собиралась наносить ран. Пока. Следующие несколько ударов с обеих сторон оказались безуспешными: ни одной из обладательниц Камней Чудес не удалось дотянуться до противницы. Обе осторожничали: Паон пока не собиралась пачкать руки, а Ледибаг излишне опасалась, что Паон сумеет-таки её серьёзно ранить. Слишком унылая драка, которая Паон быстро наскучила. Она перехватила веер поудобнее и оглядела — слава квами! — безлюдную улицу, приметив неосвещенный закоулок. Ещё веер умел создавать ветер: чёткую направленную волну, способную сбить противника с ног. Даже Ледибаг не устояла. Она шлёпнулась на асфальт, прибитая слишком сильным потоком воздуха. Ветер прекратился, но подняться на ноги Ледибаг не успела — её за шкирку ухватила Паон, дёрнув вверх и тут же прижав к стене, как нашкодившего котёнка. Ледибаг пискнула от боли, и Паон предупредительно распахнула перед её лицом веер, край которого образовывал странное лезвие, будто бы сплетенное из перьев.  — Молись, чтобы мою трансформацию никто не увидел, — холодно проговорила Паон.  — А иначе? Паон молча приподняла бровь. Она полагала, у неё имелась определенная репутация: она всегда спасала тех, кому грозила опасность на улицах Парижа, но за ней всё же следовал шлейф дурной славы, ведь не все пойманные преступники доживали до полиции с жандармерией. И горожане верно предполагали, что часть из не переживших встречу с Паон негодяев видели её настоящую личность. Потому и не пережили. Паон давно перешла эту черту, пусть всегда и не своими руками.  — Ясно, свидетелей вроде меня вы не оставляете, — Ледибаг нервно улыбнулась и снова глянула сначала на холодно поблëскивающее лезвие веера, а затем на не менее холодные зелёные глаза Паон.  — Я могу сделать исключение. Только ради сына: раз уж он питает к тебе тёплые чувства, — Паон на долю секунды потеплела. Одна мысль о семье согревала её сердце. — Но мне нужно будет кое-что взамен. — Мой Камень Чудес? — с какой-то горькой усмешкой проговорила Ледибаг, но Паон только закатила глаза:  — Твоё молчание. Не лезь в мою жизнь, не лезь в мою семью, не смей им угрожать, — Паон сорвалась на рык, нервно сжала губы и заметила, что край веера царапнул подбородок Ледибаг. Капля крови сбежала по шее за чёрный воротник, и Паон резким движением убрала веер, но отходить не спешила, хищно нависнув над невысокой героиней. — Догадалась о чём-то? Молодец, но будь умнее — держи свои догадки при себе. Хотя бы ради Адриана, я наслышана, что Ледибаг у нас большая фанатка сына одного модельера, а все твои догадки очень легко могут убить его, и нам обеим это не понравится, верно? Ледибаг смотрела на неё, удивленно распахнув глаза. Пореза она, кажется, и не заметила, поглощенная торопливыми попытками связать всё, что ей известно, воедино. Она выдохнула:  — Убить его? Он… мои худшие опасения, что… — Ледибаг мотнула головой, прикусила губу и неверяще уставилась на Паон: — Адриан — не ваш сын. Он — ваше творение, он сентимонстр, да? Поэтому вы так боитесь за свою брошь? Поэтому мои догадки могут убить его? Паон горько усмехнулась, качнув головой, но на движение Ледибаг, попытавшейся незаметно отодвинуться в сторону, среагировала мгновенно, впечатав её плечо в стену. Больно, наверное. Что ж, Ледибаг тоже грозилась причинить ей боль. Паон незачем расшаркиваться и осторожничать. Разве что ради Адриана. Он расстроится.  — Адриан мой сын. Остальное тебя не касается. Ледибаг отпрянула, попытавшись вжаться в стену, словно от Паон холодом повеяло. Она сжала губы, взгляд пробежался по лицу Паон.  — Хорошо. Я не собираюсь никому раскрывать то, что узнала, договорились, но… — Ледибаг облизнула пересохшие губы.  — Но? — Паон усмехнулась. Сила, опыт и желание защищаться любой ценой явно были не на стороне Ледибаг, чтобы та ставила условия.  — Но я хочу знать, ради чего я буду молчать. Если Адриан ваш сын, если он человек, то ради чего я должна молчать? В синих глазах Ледибаг горела какая-то удивительная решимость, стойкое желание узнать правду, разобраться наконец во всей этой ужасной лжи, в которую она вляпалась явно не по своей воле. В том, что не по своей воле, — Паон была уверена. Она очень сомневалась, что Мастер Фу сменил тактику «выбора» героев. Ужасное решение: вешать ярмо ответственности на самых совестливых и юных максималистов, в силу возраста верящих в то, что они могут всегда поступать правильно. И что отказ спасать мир — это трусость и дурной поступок. Словно ни эта Ледибаг, ни её сын не заслужили право выбрать свой путь самостоятельно. Словно им позволено только подчиниться «воле судьбы». Паон её всё-таки жаль. Паон всё ещё видела в ней себя когда-то очень давно.  — Хорошо, — она грустно, чуть сочувствующе улыбнулась краем губ. — Адриан не сентимонстр. И не человек… наверное. Я не знаю. Видишь ли, когда-то очень давно я… — Паон осеклась. Сил вдруг стало недостаточно даже на шёпот. Тяжело знать и жить с тем, что она знала, но произнести вслух — задача неподъёмная. Паон сделала глубокий вдох и через силу ещё тише продолжила: — Я создала сентимонстра. Я назвала его Габриэль. В голове всплыли совершенно незначительные детали, но она отчего-то очень хотела хоть раз рассказать про них человеку: — Мне всегда нравилось это имя. Над фамилией долго думала, а потом мне на глаза попалась книжка по энтомологии. Знаешь, что вид L'Agreste Hipparchia semele обитает в вересковых пустошах? Вереск — это прекрасный символ одиночества и безнадёжности, отлично описывал мою жизнь на тот момент. Мне показалось это неплохим вариантом для фамилии. В конце концов, именно для этого он и был создан: чтобы быть со мной, — голос у Паон задрожал — как и руки. Она отдёрнула ладони от Ледибаг, безуспешно пытаясь унять дрожь. Ледибаг смотрела на неё, широко распахнув глаза. Она уже не пыталась сбежать. Она стояла, вжавшись лопатками в грязную кирпичную стену и смотрела на Паон с ужасом… и жалостью? Паон отшатнулась. Вот уж в чём она не нуждалась, так это в жалости. Не сейчас, когда у неё было всё: любимый муж, обожаемый сын, успешная карьера и любовь зрителей. Она нуждалась в жалости тогда, двадцать лет назад, но рядом не было ни одного человека, готового ей помочь — и она создала этого человека сама. И уже давно не жалела.  — Адриан наполовину сентимонстр, получается, — Ледибаг запустила пальцы в чёлку, приложив ладонь ко лбу. — И если сентимонстр будет уничтожен, то…  — Я не знаю, — Паон дёрнула плечами. — И я не дам тебе проверить. Только через мой труп. И мы обе понимаем, чем мой труп закончится.  — Без Паон сентимонстр станет неуправляемым, — Ледибаг отрешённо кивнула и нервно дёрнула губами. Видимо, вспоминала свои стычки с сентимонстрами. — Так вот что случилось с поведением Габриэля Агреста, когда исчезла его жена. Забавно.  — Ничего забавного в том, чтобы годами умирать, отдавая жизнь сентимонстру, которого любишь всем сердцем, — Паон усмехнулась. Прислонилась к стене рядом с Ледибаг и медленно сползла вниз, практически сев на тротуар. Синее платье волнами разметалось по заплёванному мощению. Слишком волшебное для этого тёмного переулка. — Я бы сказала, что это какая-то злая ирония. Когда я его создала, у меня просто подкосило здоровье. Когда у нас с Габриэлем родился Адриан, я поняла, что это только вопрос времени, когда моя жизнь истратится на них обоих. Я даже удивилась, что на окончательное истощение ушло столько лет.  — То есть, все эти годы Габриэль и Адриан существовали за счёт того, что вы медленно умирали? — Ледибаг дождалась короткого кивка и фыркнула: — Как самоотверженно для столь восхитительной эгоистки. Паон только молча развела руками, даже не пытаясь скрыть саркастичную усмешку от подобного «комплимента».  — И вы понимали, что верный вам сентимонстр, оказавшись без вашего контроля, сделает всё, чтобы вернуть вас к жизни? — Ледибаг не стала садиться рядом. Она стояла и смотрела сверху вниз. — Добудет другие Камни Чудес, воскресит вас. Осуждающе смотрела, разумеется. Ледибаг же не поддерживает неправильные поступки.  — Да. Паон никогда не пачкала руки сама — но восхитительно тасовала обстоятельства в свою пользу. И если в результате кто-то умирал… что ж. Жаль, что Габриэлю из-за неё пришлось сделать всю грязную работу. И как бы Паон не утешала себя, что именно для её счастья он и был создан, где-то в глубине души она жалела, что тот, кого она так несказанно сильно полюбила, вынужденно стал частью её игры.  — Вы же понимаете, что кто-то умер из-за объединения Камней Чудес? — холодно проговорила Ледибаг.  — Случайная жертва. Кому-то не повезло, — Паон пожала плечами. Её действительно мало заботили подобные мелочи: куда важнее, что она снова вместе со своей семьей. Её волшебный стеклянный замок снова собран из осколков, какая разница какой ценой?  — Эта случайная жертва — человеческая жизнь! — Ледибаг подскочила, похоже, оскорблённая подобным бессердечием. — Из-за того, что вы заигрались с магией, кто-то умер, и… Паон медленно поднялась на ноги и посмотрела Ледибаг в глаза — да так, что девчонка осеклась. Замерла, словно ожидая удара.  — Вот и не делай эту жертву бессмысленной. Время вспять уже не повернуть, но если ты попытаешься разрушить жизнь моей семьи… — Паон покачала головой. — Я тебе не позволю. Никогда. Паон улыбнулась. Устало, почти ласково. Она уже слишком глубоко увязла в этой игре, чтобы отказываться сейчас. Она пожертвовала многими своими принципами — почти всеми, она прошла по головам, и всё, что у неё оставалось теперь — это её семья, созданная при помощи непрошено попавшей в её руки магии, которую она так ненавидела. Паон зашла слишком далеко: это в начале пути ещё можно было отказаться, сделать вид, что Габриэль в её жизни никогда и не появлялся, вырвать кусок сердца и пытаться жить правильно. Поступая честно и снова надеясь, что её не растопчут. Паон заглянула в синие глаза стоящей перед ней девчонки, которая именно так и пытается поступать, и увидела в этих глазах растерянность. Похоже, непоколебимая Ледибаг уже не знала, как поступить правильно. Похоже, ей действительно был небезразличен её бывший напарник, некогда преданный, а затем предавший её, и бедная девочка не хотела рисковать его жизнью. И спускать Паон всё с рук — тоже не хотела. Ох уж эти муки совести с сердцем в юных синих глазах.  — Владеть Камнем Чудес — то ещё проклятие, верно? — понимающе усмехнулась Паон. Ледибаг судорожно вдохнула. Закусила костяшку пальцев, обёрнутых алой перчаткой. Отвернулась.  — Передайте ему, что я не держу на него зла. И желаю ему счастья. — Посмотреть на Паон снова Ледибаг не смогла. Словно стыдилась собственных слов, собственного выбора. Паон кивнула. Где-то в глубине души она испытывала жалость от вида того, как ещё одна владелица Камня Чудес ломается. Как поддается чувствам и позволяет собственным интересам победить, повлиять на решение, которое должно бы диктоваться справедливостью, а не эмоциями. Но эта жалость — лишь в глубине души. Никто не жалел Эмили, облачённую в геройский костюм, в своё время.  — Передам. Береги себя, Ледибаг. Распахнув веер, Паон взмахнула рукой, позволяя магии подхватить её тело в воздух. Она легко и не задумываясь воспарила над домами и мягко приземлилась на металлический скат крыши. Обернулась, окинула взглядом всё ещё пустынную улицу, на которой так и застыла Ледибаг. На душе было гадко, словно залпом яда выпила, и единственное излечение Паон видела в возвращении домой, к тем, кто любит её искренне и беззаветно. В свой стеклянный замок, наполненный счастьем.