Всё исправить

      Теперь, входя в кабинет начмеда, Платон всякий раз разочаровывался. Он ожидал увидеть Лизу, которая поднимает голову от бумаг и с лёгкой улыбкой окидывает его взглядом, но вместо этого встречал серьёзный взгляд Савиной, и потому, подходя к двери, прежде чем открыть её, он напоминал себе, что не увидит там Филатовой. Конечно, никто не знал, что происходит в его душе, в его мыслях. Коллеги лишь отмечали про себя, что он вновь вернулся к состоянию, в котором пребывал в самом начале своей работы в их коллективе, но все благоразумно молчали. Платон только-только стал привыкать (не прошло и десяти дней) к этому новому обстоятельству — разлуке с Лизой, как случилась новая беда, да ещё и такая, которой он точно не ожидал.       — Алло?       — Платон, это я, — проговорила трубка голосом Сани Николаева. — Не разбудил?       — Нет. Я не спал. У Артема температура опять поднялась. Никак сбить не могу.       — У меня новости есть. Нам бы встретиться.       — Сань, это срочно? — Платон забрал у сына термометр и посмотрел на показатели.       — Это связано с Людой.       — Что? — он забыл о термометре. — Что там ещё? — в голосе проскользнуло раздражение, смешанное с тревогой.       — Я предпочёл бы поговорить не по телефону.       — Сань, не томи. Приезжай ко мне сейчас. Или же по телефону придётся. Я не могу бросить Артёма, — Платон тихо встал с кровати спящего сына и вышел из комнаты.       — Сань, ты долго молчать будешь? — уже в полный голос спросил он.       — Она по УДО вышла неделю назад.       — Что? Она же чуть больше полугода отсидела всего!       — Это ещё не всё. Люда связалась со мной, сказала, что скоро приедет за сыном.       — А разве по закону ей могут отдать Артёма? Она же условно-досрочно, — недоумевал Платон.       — Ей закон не писан, тебе ли не знать? В её случае всё решают деньги.       — Чёрт, Сань! Мы можем что-то с этим сделать?       — Боюсь, что нет. Ты не имеешь права удерживать у себя ребёнка, только хуже сделаешь. А доказать факт взятки со стороны Люды практически невозможно. Просто подготовь сына морально.       — Сань, умеешь же ты порадовать, — бросил Платон и замолчал. — Счастье было недолгим, — прошептал он в пустоту. — Спасибо, что предупредил заранее, — и не дожидаясь ответа, сбросил.       Прошло чуть больше двух недель, но Платону они показались мгновениями. Казалось, что вот только он разговаривал с Николаевым, а уже пришло время передавать сына Людмиле.       Платон в последний раз прошёлся по комнатам, проверяя, все ли вещи Артёма собраны. На полке в ванной обнаружилась маленькая гоночная машинка. Артём не часто с ней играл. Земцов сделал вид, что не заметил. Если сын спросит, то он, конечно, молчать не будет и принесёт игрушку. Сентиментальность ему была несвойственна, но сейчас хотелось оставить хоть что-нибудь на память, потому что понимал, что сына теперь он вряд ли увидит, хотя усиленно гнал прочь это понимание. Хотелось верить во что-то другое, светлое, но получалось с трудом, а вернее, не получалось вовсе. Люди, которых он любил, вдруг стали уходить из его жизни: сначала Лиза, теперь вот Артём.       — Папа, теперь мы будем жить все вместе? — спросил Артёмка, когда Платон сообщил ему, что скоро приедет мама.       — Нет, сынок. Просто мамина командировка закончилась, и ты теперь можешь вернуться домой.       — А ты?       — А я останусь. Кто-то же должен лечить женщин и помогать малышам рождаться, правда? — Платон улыбнулся.       — Правда. А ты будешь к нам приезжать?       — Я буду очень стараться.       Зачем он лгал? Оберегал детскую психику или, быть может, давал себе призрачную надежду на пусть редкие, но встречи.       Зазвонил домофон, вырывая его из размышлений. Остались считанные минуты. Он поспешно кинулся к трубке и, даже не спросив: «Кто там?», открыл дверь. Хотелось поскорее закончить всё это.       Платон нацепил отчуждённую маску, закрыл все эмоции глубоко внутри и распахнул дверь аккурат в тот момент, когда палец Люды почти коснулся дверного звонка.       — Здравствуй, Платоша, — бросила Людмила.       Платон сдержанно кивнул. Из комнаты вышел Артёмка и внимательно оглядел маму. Она была всё такая же — какая-то далёкая, но очень родная.       — Мамочка, — он подбежал к ней и обнял.       — А ты подрос, мой мальчик, — удивлённо, с теплотой в голосе сказала она, наклонившись и поцеловав сына в щёку. — Ты всё собрал?       — Да, мне папа помог. А мы, правда, едем домой? — с воодушевлением спросил он.       — Конечно. Одевайся скорее, нас уже ждёт машина.       — Я принесу чемоданы, — сухо бросил Земцов и скрылся в комнате.       Он не мог винить Артёмку за любовь к матери. Ведь кто может быть ближе ребёнку, чем родная мама? И неважно, какая она — хорошая или плохая — в глазах других людей. Но эта любовь и тот энтузиазм, с которым Артём встретил мать, причиняли боль. Земцов закрыл глаза, глубоко вдохнул и изо всех сил стукнул по колену первой попавшейся под руку статуэткой. Физическая боль привела в чувство, и он, чуть прихрамывая, вышел в коридор, держа в руке чемодан и плюшевого медвежонка Тишку — любимую Тёмкину игрушку.       — Ну, всё, Тёмочка, прощайся с отцом, нам уже пора, — голос звучал мягко, но сколько злобы видел Земцов в её глубоких чёрных глазах.       Платон присел на корточки и раскрыл объятья. Артём крепко вцепился ему в шею, и Земцов услышал всхлипы.       — Эй-эй-эй, ты что? — заговорил он на ухо сыну. — Ты же мужчина? Тёмка закивал головой.       — А мужчины не плачут, помнишь? — он говорил твёрдо и правильно, но сам с трудом сдерживал слёзы. Ком подступил к самому горлу, и больше он не смог сказать ни слова. Платон молча отдал сыну Тишку. Артёмка поправил зелёные штанишки медведя, расправил лямки и прижал игрушку к груди.       — Папочка, ты приезжай к нам. Я буду ждать тебя.       Земцов встал, намеренно надавив на ушибленное колено и вызвав волну боли, и кивнул. Ком всё ещё мешал говорить, а Людмила вызывающе смотрела на него, будто зная, что он на грани.       — Веди себя хорошо и слушайся маму. Не обижай её, она тебя любит. А я, как только смогу, приеду в гости, — твёрдо, но нежно произнёс он, обращаясь к сыну, но не отводя взгляда от чёрных злых глаз напротив.       — Не надо нас провожать, — раздражённо бросила Людмила. Она злилась, потому что Артём успел привязаться к отцу.       Едва за ними закрылась дверь, Земцов саданул по ней кулаком и, развернувшись, сполз на пол. «Тихо! Дыши! Глубже! Ты сыну что сказал? Мужчины не плачут! Ды-ы-ы-ши-и-и, ды-ы-ы-ши-и-и, ды-ы-ы-ши-и-и», — твердил он себе, медленно глубоко вдыхая и столь же долго выдыхая, но слёзы уже застилали глаза.       Оказалось, что мужчины плачут. До жжения в глазах. До боли в затуманенной чувствами голове. Мужчины кричат. До хрипоты. До боли в раздираемой криками груди. Мужчины бьются об стены. До крови на костяшках. До боли в сжатых в кулак пальцах. Мужчины тоже чувствуют. Мужчинам тоже бывает больно. Мужчины тоже любят.