Смотри и плачь

      — Раз. Два. Три. Раз. Два-а... Три! Нет, заново. Раз, два...       Ладонью по столешнице из красного дерева покрытого матовым лаком; колющая боль расходится по руке, завершая свой путь в кончиках пальцев. Слёзы застывают глянцевым покрытием на роговице глаза и это уже хорошо. Давно, наверное ещё в студенческие годы, один глупый человек, которого Тэхён считал на тот момент одним из самых умных, посоветовал избавляться от приступов неконтролируемой агрессии счётом до трёх и заново. Тупой совет, если честно, но иногда работает. А иногда нет. Вот сейчас не работает. Совсем. Вырвать бы язык тому умному глупцу, чтобы ерунду не болтал. Но хер его где теперь сыщешь; около двадцати лет уже прошло.       — Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два-а-а.       Он смотрит в окно на маяк. Красный, белый. Белый, красный. Там, дальше, океан, холодный, белый, беспокойный. Открывает с трудом ставни, впуская в комнату порывистый ветер и листву с дуба. Дерево лезет ветвями в дом, Тэхён ложится на дощатый пол головой к окну, босыми ногами к лестнице на первый этаж. Купить дом на холме, с видом на океан на деньги от книги, которую писал десятилетие почти. Неплохо. Похоже на частичку биографии самого типичного писателя или вообще кого угодно. Абсолютно любой может быть столь банальным. Тэхён глотает влажный воздух, кашляет и снова глотает. Чёлка разбрасывается по паркету, руки вытянуты в разные стороны, он напоминает крест, лёжа так. Начинается мелкий дождь. Капли попадают на пол и лоб его, вызывают улыбку и смех нездоровый, с хрипцой. Мурашки по рёбрам и веки дрожат. Раз, два, три. Ещё несколько часов и солнце прямиком из-за туч прыгнет и утонет в океане, ночь опустится на землю и откровенно говоря, сожрёт атмосферу. Тэхён ненавидит ночи. С их приходом хочется перерезать себе глотку и измазать кровью стены. Или забраться в шкаф, напрягая каждый сустав, раскачиваться из стороны в сторону, скрючившись в комок. Или вовсе убить кого-нибудь. Утопить в океане. Ночь вообще позволяет нам слишком многое и глупо было бы не пользоваться её предложениями, но Тэхён кажется глупый, ибо всё ещё лежит, распластавшись на холодном полу, выглядит таким грузным и в то же время летящим, эфемерным. Убивать никого пока что не собирается, вроде бы как. В глазах отражение ветра; щёки мокрые от небесной воды, а рёбра чувствуют холод веющий с океана. Стены давят, треугольный потолок падает, пол рассыпается под телом. Занятно.       День за днём, мучительная ночь за ночью. Маяк всё ещё красно-белый, океан всё ещё отвратительно шумный. Огни слепят глаза; что-то тянет на дно. Босые ноги по лодыжки в мокром песке, брюки засучил до колен, рубашка поднимается лёгкой драпировкой вверх, оголяет живот и грудь. Раз. Два. Три! Тэхён шагает навстречу ненавистной глубине, морозит в безумном океане ноги; утопает в печальности глаз своих, что может представить сейчас. А, нет. Запутался. В памяти отпечатком от морской соли остался взгляд другого мужчины. Чёрные глаза собрали всю ярость морской пучины, и выплеснули потоком слёз на щёки алые. Тэхён уверен, только Чонгук преподносил свою слабость, как элитно упакованную злость на то, чего никто не в силах понять. Тэхён останавливался. Смотрел в черноту горизонта, сливающегося с кромкой воды, будто там, в дали, можно разглядеть родной сердцу силуэт. Он помнит всё: грусть под толщей пляжного, мокрого песка, плачь в голос от которого холодела кровь в жилах. Он помнит Чонгука вот и всё, а остальные вещи, что мелькают чёрно-белыми флешбеками в голове, лишь дополнение к единому образу. Ибо Чонгук стал холодным ветром в ночи, чёрной водой океана, залитым слезами. Он стал памятью о вечности, которую невозможно превозмочь. Считай до трёх и плачь. Смотри на полосатый маяк сквозь окно и плачь. Вспомни пальцы холодные на плечах и захлебнись к чертям. Так же он всегда говорил? Или чуть по-другому. Суть в том, что Чонгук хотел того, чтобы Тэхён всегда без страха и сомнений смотрел на то, от чего хочется закрыть глаза. Разгляди своё имя в кожаном ежедневнике, лежащем в ладони смерти. Всматривайся в боль, что плещет кислотой в лицо. Чонгук был тем, кто намеренно сверлил взглядом пустоту, желая даже в ней, спокойной и непорочной, найти для себя вызов. Тэхён встаёт на колени, вода остаётся дрожащей субстанцией на уровне кадыка.       — Если бы умер я, было бы куда веселее. Весело. Мне так чертовски весело, – смех отражается в воде, ночи, звёздах. Вечности.       Сегодня пустынно, никто не бродит, как это обычно бывает, вдоль песчаных полей. Чёрный закат. Если на чистоту, Тэхён не вынес бы сейчас присутствия Чонгука. Это было бы альтернативой самым жестоким средневековым пыткам, какими приводят в ужас неподготовленного зрителя в фильмах и сериалах. Чонгук бы грустно улыбался одной стороной лица, как смертник за двадцать четыре часа до казни. Как безумец. И собственно, как Чон Чонгук из портового городка Пусана, расположенного на юго-востоке провинции Кёнсан-Намдо. Просто мужчина с грустной улыбкой и характером, что мог бы послужить катаной для обезглавливания врагов в бою. И служит. И убивает. И рушит жизни. Тэхён знает – будь Чонгук здесь, с ним, кто-то сегодня не вышел бы из моря. Неважно кто из них, суть одна – гнев в сердцах обоих людей не может храниться под замком вечно. Когда-нибудь Тэхён выпустил бы пар и всё. Когда-нибудь Чонгук вонзил ястребиные когти в чужую шею, и всё. Небо плакало. Тэхён сжимал мокрый песок в кулаках.       — Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три.

;;

      Ладони на горячих плечах создавали иллюзию защищённости и нежности со стороны касающегося; губы прижимались к мочке уха и это, наверное, немного возбуждало; мятное, жвачное дыхание. Звук прибоя за спиной. Чаек великое множество, их не счесть.       — Финал книги, кажется, будет неизвестен даже после моей смерти. Я не знаю, что писать, — молвили розовые губы, едва ли задевая те, что напротив, совсем близко.       Шум океана прерывали только истерические возгласы белых птиц. Тэхён сложив руки на коленях, скатывал подушечками пальцев белёсый песок по смуглой, на вид сладкой коже своей.       — Ты должен закончить её. Это твой долг и неважно какой ценой – люди должны увидеть текст. Тебе нужно закончить так давно начатое. — Восемь лет прошло. — Целых восемь лет, Тэхён.       Поцелуй длился несколько мгновений, а мятный вкус на языке Тэхёна остался до сих пор. Песчинки до сегодняшнего дня въелись в голени; мягкое дыхание всё ещё оседает на ушной раковине.

;;

      Даже спустя финал, славу, два года, коллекцию трёхлитровых бутылей слёз и спустя вечность, всё ещё помнит Тэхён горячие ладони на плечах и шум прибоя за спиной. И ненавидит каждую секунду проведённую на едине с Чон Чонгуком – мужчиной из знойного городка. Мужчиной, что пытался заставить Тэхёна любить себя и своё творчество, пока держал собственную ладонь над искрящимся костром мнимой ненависти ко всему в этом мире. Он говорил, что всё, что тот делает – искусство и несомненно достойно того, чтобы показаться миру. Тэхён не верил тогда, а сейчас и подавно. Позёр. Лгун. Иуда.       Сейчас утро среды, но какая собственно разница, когда ты не живёшь в привычной системе труда и обеденных перерывов. Когда ты оторван от общества, закрыт в своём деревянном мирке с девичьим виноградом на террасе и любительской библиотекой в гостиной на первом этаже, тебе нет дела, среда сегодня или суббота. Виски на дне розового хрустального стаканчика с барочными рокайлями. Сервиз – семейная реликвия. Пустые цветные стекляшки. Талант к писательству от бабушки – вот это можно назвать ценным наследием.       Возможно это не важно, как и название дня недели, но сейчас не девять утра, например, как вы могли подумать ранее. Только десять минут назад оно началось, перекинувшись с трёх на четыре часа утра. Если спросит у Тэхёна, почему он не спит, то ответ скорее всего будет плотно запакован в – то самое вальяжное выражение лица: приподнятые на секунду брови, прикрытые глаза, губы в тонкую полосочку; полуулыбка, короткий кивок головы в лево, прыжок плеч. Тэхён не знает, но сделает вид, что прекрасно осведомлён. Тэхён боится, но скажет, что адреналин играет в крови из-за снюса. Тэхён ничего не понимает, но – мне просто скучно. Даже все эти лживые привычки не его; приобретение от не лучшего живого примера. Считай до трёх и плачь. Бойся собственной тени и плачь. Путай реальность со сном и захлебнись к чертям. Если Тэхён, сидя на кровавого цвета кресле с бархатной накидачкой обшитой бахромой из золотых нитей вытянет руку вперёд, то сможет достать ногтем среднего пальца до каменного камина. В этом доме созданы все условия для поимки вдохновения и разработки зловещих планов против врагов и друзей. Но Тэхён более не пишет, завершив единственное детище (и возненавидев его до корня собственной души), а убивать нужно быстро, не полагаясь на поверье, мол месть подаётся холодной. Может Чонгук и придерживался такого принципа, но не Тэхён. Ему бы освободиться от каждого сходства, от каждой перенятой от него привычки. Вычеркнуть, забыть и в океане утопить. Двадцать минут назад ему показалось, что в дверь кто-то стучал. Стучал не так, как стучат соседи, напрашивающиеся на чай с пирогом. Не как полиция. Не как жертва просящая о помощи. Этот звук был подобен тому, что ещё долго отражается в сознании после оригинального воспроизведения. Что-то, от чего станет кровь в жилах. Это как сонный паралич впервые. Как смех на кухне, когда живёшь один. Этот привкус на корне языка, когда ты видишь, как стюардессы начинают нервно суетиться, хлопая растерянно глазами, и ты уже понимаешь, мне опять не повезло, а потом замечаешь языки пламени на крыле через окошечко. Этот стук был схож с сердцебиением коровы перед убоем.       Тэхён истребляет виски и ждёт ещё один удар, хоть один. Или корова уже умерла? Раз, два, три, мать его. Ему нужно убедиться, что стучали не у него в голове. Но заставить себя подняться на ноги и открыть дверь... Пусть они постучат ещё раз, и он встанет. Честно. Вообще, это ещё не самое странное. Это не скрип половиц в подвале и на чердаке. Это уже не бледное, словно смерть, лицо, прижавшееся к окну на кухне. Тэхён щёлкает суставами, кусает губы. Если прямо сейчас спросить его, боится ли он, то мужчина глубоко выдохнет, и скажет, что и пострашнее бывало. На самом деле, да. Но страх так просто не уходит, он как непрошеные воспоминания о том, кого больше нет рядом. Это как рак, сколько не молись, не уйдёт.

;;

      — Я мечтаю жить у океана. Думаю, это то, чего я и правда хочу от жизни. Творить и смотреть из окна на беспокойные волны тёмно-синей бездны, — звучал голос Тэхёна в темноте освещённой дешёвой настольной лампой со слишком жёлтым оттенком лучей.       Чонгук писал курсовую работу на коленях, сминая листья меж пальцами, сосредоточившись донельзя, напрягая каждую лицевую мышцу. Тэхён лежал, смотрел в потолок, задевал ступнёй чужую напряжённую спину.        — Мы могли бы жить там вместе. Спать на пляже. Можешь себе представить? Мы и около океана. Навсегда. До старости. До смерти, — с каждым восторженным словом голос становится тише, будто ускользая из реальности ближе к волнам. Ближе к мечте.       Их съёмная комнатушка в коммунальной квартире для семейных была слишком тесной для грёз писателя и ума мыслителя. Тэхён рисовал обширные водоёмы на стенах их скромной обители, а Чонгук пахал как вол, чтобы оплатить хотя бы эту роскошь. Оплатить краски которыми его мужчина сможет рисовать свою мечту. Накопить денег на жизнь какую жаждал Тэхён, он не мечтал, поэтому игнорировал. Иногда пресекал. «Не жди того, во имя чего не способен и пальцем шевельнуть» – сказал он однажды, помнится. Тэхён пропустил мимо ушей и попросил представить то, как дивно засыпать под крики чаек.

;;

      Тэхён слышит даже сейчас их истошный вопль. Как-то хищная птица с безумным рвением и, видимо, какой-то своей судьбоносной целью впечаталась в его окно. Он тогда с отвращением, слезами на ресницах, но всё же с великой жалостью перебинтовывал сломанное крыло, пытаясь не повредить ещё больше. Вспоминая свою осторожность и страх навредить, Тэхён видит параллель меж чувствами тогда и сегодня. Сердце болело за изувеченное создание. Сердце сейчас не дрогнет от осознания того, чего он с самим собой наделал. Изолировал. Замучил. Обвинил. Сломал крылья ещё раз. Это вот он себя так не жалеет сейчас, а когда-то плакал из-за птицы. Он знает, что Чонгук совсем не этого хотел, но получилось именно то, что имеем. Не всё в итоге получается так, как изначально задумывалось; даже самые грандиозные, самые долгие и хорошо продуманные авантюры могут потерпеть крах. Или сделать из человека тень. Тень, что боится открыть дверь услышав стук. Хуже уже быть не может.       Тэхён бегает взглядом по тёмному дереву книжных шкафов сделанных под викторианский стиль, цепляет корешки книг пальцами и резким движением, будто срываясь с петель своей многолетней выдержки, вытаскивает белое, как чистый лист толстенное чтиво. На девственной обложке снежного цвета остаются лишь при нужном угле рассмотрения отпечатки пальцев. Тэхён открывает книгу где-то на середине и читает первую попавшуюся на глаза фразу: «мне казалось, что я люблю тебя на столько отчаянно, на столько чувственно, что если мне скажут – откажись или погибни, я отвечу, мол, потерять его, значит умереть.». И Тэхён смеётся в стену, ударяясь лбом о красные обои, кудрявая чёлка лезет в глаза, книга прижимается к груди, смех вырывается птицей со сломанным крылом из горла того, кто пытался не заплакать. Не вырвать страницу. Не биться головой о стену. Не навредить себе ещё больше. Но Чонгук, подставляя непослушные волосы ласкам буйного ветра в предрассветное время, выплюнул гневное – плачь и смотри. Чтобы не случилось, не закрывайся руками, не опускай век. Выпей боль и позволь ей поглотить твой разум и лишь тогда появится смысл всего, что ты делаешь здесь и сейчас. Без страданий нельзя создать что-то прекрасное, ты лишь тратишь время и силы. Тэхён хотел всё это прекратить и найти в себе достаточно смелости для прочтения собственной истории жизни в 1211 страниц упакованных в белую обложку. Ибо он выплакал каждое слово в этой книге; вырвал из груди каждое признание и концовку слепил из собственного сердца; кровоточащей мышцы.       Он скрыл бы французское окно шторами, но сейчас, ночью, страшно сдвинуться с места. Тэхён оседает на паркет, там же, около массивного шкафа прижимая книгу к себе, словно она не пылилась несколько лет на полке. Словно он не боялся её касаться ещё вчера. Словно он не сжёг около сотни копий три года назад. Пальцы оглаживают дорогую бумагу на странице с «посвящением». К слову, начинается оно так: «Чон Чонгуку. Если бы этот ублюдок не сделал того, что сделал, этой книги бы не существовало». А заканчивается: «Если ты начал читать, Чонгук, то знай – финал тебе не понравится. Жри землю.» Критики всё сетовали в новостях, что аннотация была слегка грубовата и даже если уместна, ибо имена в истории списаны в точности с реальных людей, включая автора, всё же не стоило. Всё же веет негативом. Тэхён на подобного рода заявления говорил, что от данной книги по иному веять и не должно – это величайшая драма. Это трагедия. Это шедевр. Ведущие без комментариев переходили к следующему вопросу для телевидения и радио.       Тэхён целует переплёт. Думая о прошлом всегда хочется выпить или затянуться. Нельзя сказать, что прожитые годы пропитаны были лишь ядом и слезами, это не правда. Они были настолько яркими и живыми, что сейчас режет глаза. И Тэхёну не стыдно за собственное счастье в прошлом, это не так. Ему просто тоскливо. И это не мнемофобия – это катастрофа. Ибо он искренне улыбался, лёжа на полу в ворохе вещей которые некуда положить в их съёмной комнатушке. Сейчас он не менее искренен в своей грусти находясь у океана о котором так рьяно слагал свои мечты. Тэхён читает первую главу, где Чонгук ещё звонко смеётся и ни разу не пробовал курить. Где он сам ещё никогда не целовался с мальчиками и не допускал мыслей о своём лучшем друге. Розовый свет проникает в гостиную сквозь мебель; касается голеней, ресниц и пальцев, сжимающих корешок книги. Время идёт, солнце поднимается из-за деревьев, стук прекращается, тени отходят от окна и страх стирается из сознания. Тихо и светло; Тэхён загибает уголок страницы на которой закончил читать и оставляет своё детище на полу, где просидел всю ночь. На рассвете холодно и мерзко. Чонгук раньше в такие утра был молчаливее обычного и совсем не открывал глаз, даже сидя за чашкой чая на кухне. Его пробивало на философские мысли и цитирование каких-то главных героев из фильмов. Тэхён терпеть эти времена не мог. Чонгук становился чужим. Чонгук блуждал в своих мыслях, а его в них пускать отказывался. Лишь давал понять, что он сейчас не здесь ментально, а всю суть прятал под замками.

;;

      Пальцы впивались в бедренные кости; солёный вкус чужой кожи чувствовался на языке и полная темнота перед глазами кружила голову. Тэхён прижимался ближе, оплетал шею руками, целовал мокро и горячо. Чонгук трогал его от шеи до коленок, на себя закинутых, издавал громкие стоны и старался отстраниться, дабы не закончить прямо сейчас. Тэхён попросил не включать свет, ведь когда ничего не видишь, можно себе воображать, что они сейчас отнюдь не в коммунальной квартире. После, Чонгук не сказать, что со злостью, но определённо с некими садистскими наклонностями вдавливал парня щекой в стену, держа за чёрные кудрявые волосы, пока с улыбкой, в слух, удивлялся чужой узости. Улыбка, к слову, у него к физиономии на булавки будто была пришпилена, не выражающая радости; лишь демоническое искривление рта в момент наблюдения за людскими страданиями на покинутой богом земле. Лицом прижимаясь к нарисованному солнцу за горизонтом тихого океана, Тэхён трогал себя так, как это делал бы Чонгук, будь его руки не заняты другим. Чон, как только набирал дикий темп, дыша рвано, возбуждённо, неистово, вскоре останавливался, вжимаясь в ягодицы чужие сильнее некуда, по самые яйца, если быть точным. Он проталкивал между припухших покрасневших губ два пальца, надавливая изнутри на щёку. Тэхён не знал с какой он это целью, но всё равно прикасался кончиком языка к солёным подушечкам, посасывал фаланги. Свинцовый взгляд прибивал бы намертво, будь в комнате включен свет; Тэхён знает, как Чонгук смотрит перед тем, как кончить. Перед разрядкой он воспроизводил настолько резкие толчки, что тело прижимающегося к «закату» буквально сгибалось пополам. Ногтями по рельефному животу, зубами к затылку; Чонгук заканчивал начатое им же безумие, у Тэхёна подгибались ноги, опуская их хозяина на пол.       — Напиши об этом в своей книге, – подкуриваясь, зажав меж зубами сигарету предлагал, нет, давал распоряжение на дальнейшие действия Чонгук. Тэхён, отныне прижимаясь позвоночником к «морскому дну», проронил слабое подобие улыбки.       — Я напишу, но тебе не понравится.

;;

      Тэхён превозмог уже добрую половину своей занудной, скучной и позерской истории, какой нашёл её лишь окунувшись в текст как читатель, а не автор. Август подходит к концу, выжимает из себя последние солнечные соки тепла, а дальше сдувается, как красный воздушный шарик подаренный очередным хахалем твоей матери на день защиты детей. Тэхён закончил сегодня читать на фразе: «взгляд его, вгонял меня в состояние присущее кролику поднятому за уши». О, как бы ему хотелось не воспроизводить воспоминания о том взгляде после прочтения. Но всё списано с реального примера ледяного взора, какой невозможно перенести и жить потом как жил до этого. Как-то Чонгук упомянул, будто его не покидает ощущение, будто Тэхён представляет помимо места своей мечты ещё и другого человека перед собой в темноте. Это было неправдой, но хозяин фантазии был убежден и это самое отвратительное. Видишь ли, соль в том, что если Чон в чём-либо убеждён, то его невозможно переубедить. Его взгляд мрачнел, а голос становился холоднее с каждым годом. Тэхён всё больше сжимался от совокупности этих изменений происходивших так стремительно в любимом человеке. Знакомые говорили, что Чонгук просто взрослеет. Тэхён знал – Чонгук закрывается ото всех. Думал ли так же о себе сам Чонгук, остаётся только гадать.       С приходом холодов у Тэхёна начались головные боли. Это вроде бы как не что-то из разряда: выпей таблетку. Если верить интуиции, ближе к зиме всё должно пройти, ибо осень несёт в себе слишком много поводов для мигрени. Осень носит кожаную куртку в которой он последний раз видел Чонгука и пахнет дешёвым парфюмом, который в свою очередь пахнет горечью самых распространенных мужских парфюмов. У неё злые чёрные глаза. Она никогда не прощает людей за их слабости. Она – почти он.       Дубовые листья опадают в доме (через открытое окно) и за его пределами; всё вокруг напоминает свалку, заброшенный парк или лес. Тэхён видит кладбище.       Он почти дочитал роман и... Слово почти – будет использоваться при любой стадии его продвижения по тексту, ибо финал он читать не собирается. Не слишком ли это будет жестоко, видеть завершение собственной истории даже спустя столько лет? Конец истории которую сам выдумал прибывая будто в бреду. Пьянствовал, курил, нюхал, но! Но причина была отнюдь не в допингах к настоящему безумию. Было ли горе той невидимой рукой, накрывшей его собственную в момент написания? Всё возможно. Любая догадка, даже самая изощрённая может оказаться правдой. Попытайся угадать.       Сегодня ночью у Тэхёна иные мысли: нужно думать как писатель, я же писатель?! Если тебя не устраивает текст – переделай текст. Так, если меня не устраивает концовка, что нужно сделать? Переписать концовку. Такого рода паразиты селились и размножались в голове, проводили уютные беседы за чашкой чая в компании друзей, паразиты эти. Тэхён им улыбался, вырывал последние сорок семь страниц и пихал в камин, обжигая костлявые запястья. Огонь ест бумагу, поглощает слова и благодарит за пищу, кротко потрескивая. Пальцы писателя черны от сажи, кремовые манжеты рубашки страдают, губы трескаются от сухости и выражения несомненной радости запутавшегося в своём разуме человека. Нездорового человека. Несчастной, с поломанными крыльями белой птицы. Финал на этот раз должен быть таким, чтобы его было не больно читать. О, Тэхён постарается сделать его достойным.       Спина болит от напряжения, мысли расползаются по рабочему столу, ветер бьёт в окно дубовыми листьями, море орёт и эмоции застывают в одном простом выражении. Разочарование? Неудовлетворение? Он слышит звуки макабра с первого этажа. Громко. Сильно. Переиграно. Кто так дрянно стучит по клавишам его фортепиано? Безмозглая мразь, Тэхён знает только одного человека, что так любит лупить музыкальный инструмент. Он тихо напевает всплывшие в памяти слова «танца смерти», потом будто откидывает от себя прочь чары сна и уставившись в еле видные очертания собственного лица в тёмном стекле за которым ночь, встаёт. Медленно спускается по лестнице, придерживаясь за перила, ибо красное каберне туманит взгляд, но не настолько, конечно, чтобы в руках силы не нашлось для того, чтобы... Музыка оглушает, фортепиано злится, услужливо подчиняясь чужаку. Тэхён заламывает брови, не отводя взгляда от чернильных глаз следящих за его собственными, пятиться назад, ближе к огню. Ощупав рукой кочергу, он улавливает ухмылку злых губ, широких зубов и явно выделяющихся желваков на щеках. Чёлка спадает на гневные, насмешливые глаза; музыка льётся через край, а плечи подпрыгивают от грубой игры. Тэхён ощущает наигранность, не подлинность данной секунды, из-за макабра и улыбки Чонгука всё здесь и сейчас совершаемое и совершённое выглядит не дороже театральной сценки. Сейчас должно произойти что-то, после чего обычно опускается красный занавес, а зрители аплодируют и плачут. Или смеются. В глазах Тэхёна Чонгук хохочет и одними губами проговаривает: «слабак».       — Твоё лицо всегда было таким отвратительным? Даже когда ты вдавливал меня в стену, да, любимый?       В горле ком, а в руках Тэхёна нагретая от огня кочерга для камина. Так же, к слову, она ещё и в груди человека за фортепиано, а не только в руках Тэхёна. Тот осматривает расползающиеся пятно бордового «каберне» по мышиного цвета свитеру. Взгляд ползёт по шее, где мышцы застыли в одном положении, дальше скулы, губы без улыбки. Почему-то. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Р-раз... Два-а-а. Это не Чонгук.       Для того чтобы оттащить тело неизвестного мужчины из своего дома на пляж, потребовалось около часа. На избавление от тела в чёрной воде – семнадцать минут. На то, чтобы зарыться лицом в омываемый волнами песок и разрыдается как ребёнок – пять минут. Это не Чонгук.

;;

      Они гуляли ночью. Ночь необъятна, широка; многое позволяет, на многое закрывает и так слепые глаза. Тэхён любил шум холодной воды и блеск огней. Чонгук смотрел с равнодушием и желанием спать. Волны омывали песок не такой приветливый, как летом. Ближе к холодам всё выглядит серьёзнее; и океан, плюётся стылой белой пеной и солнце белеет, но не греет. Так всегда. Тэхён – кудрявый парень с острыми плечами в большой белой рубашке, размеры которой прячутся под горчичного цвета жилеткой. Он выглядел хрупко, немного болезненно. Слишком худ. Чонгук порой боялся обнимать, дабы избежать поломки костей. Тэхён о чужих страхах не имел понятия. Жилистые руки тянулись к источнику вдохновения номер два. Океан и Чонгук. Всего две причины для того, чтобы писать. Первый омыл босые ноги, второй слабо улыбался лишь уголками, глазами же, выражая строгость и некие намёки на недовольство. Он держал его за руки соблюдая расстояние во всю их длину. Странно. Тэхёну тогда так не показалось.       — Что гнусного в счастливом конце?       — То, что это будет не правдиво. Ты знаешь, как сильно я не люблю ложь. Знаешь, как меня раздражает...       — Да, да, — перебил Тэхён, закрывая глаза, опуская голову ниже, чем стоит. — Почему так сложно поверить в то, что мы будем счастливы и финал будет говорить правду?       В тот момент Чонгук отпустит его руки.

;;

      Рассветы осенью тихие. Тэхён их путает с закатами; измождённый, потерявший сон и последние намёки на благоразумие. Во снах он видит темноту и слышит океан, а просыпается от испуга. В мгновение ока перед глазами появляется лицо того мужчины, что за фортепиано, что с кочергой в груди. Что мёртв. Тэхён моет руки по тридцать раз в день, если не больше, пытаясь смыть то, что они помнят. А помнят они многое. Металл, зажатый в кулаке, кровь, прикосновения к мёртвому телу. У него не пишется финал, всё снова сводится к смерти, к боли к чему угодно, но те к тому, чего хочет Тэхён для завершения своей истории. Это не просто история. Это его блядская жизнь. Возможно, это наказание за ложь. Нужно было сразу написать всё как есть. Он хотел обмануть себя, но в итоге его историю увидел искажённой весь мир, а себе запудрить мозги не получилось. Сложно создать ложные воспоминания, когда ты живёшь ими. Сложно что-либо создавать, когда ты в принципе застрял в том дне и уже столько лет, десяток, переживаешь его вновь и вновь. Ты помнишь каждое слово. Ты помнишь его ухмылку, когда обедаешь день за днём. Помнишь прищур глаз, пока читаешь собственный роман. Помнишь его высокий смех, пока убиваешь заблудшего в свой дом безумца. Кто ещё и безумец...       Тэхён избегает центра гостиной около камина, не смотрит на фортепиано, не разжигает любимый огонь. Становится страшно, будто атрибуты того вечера, смогут его повторить вновь. Считай до трёх и плачь. И он считает.       Ближе к ноябрьским ветрам, белой пены брызгам на пляже и серому небу, Тэхён кое-что сделал.       — Раз, два, три.       Женщина в голубом. Искусственные, кудрявые рыжие волосы с чёрными прямыми корнями. Красные ногти. Её предсмертное: «не надо». Признаться честно, Тэхён никогда бы не допустил того, чтобы эта или любая другая женщина с дрожью в голосе и стеклянным взглядом кролика попросила не навредить ей. Но тогда, перед ним была отнюдь не она. Тэхён в туманной дымке утренней зари разглядел надменный взгляд и кожаную куртку на водолазку где-то меж рубиновых кустов, пологих булыжников. Куда-то вдаль перелеска уходящая дорожка манила своей легкодоступностью. Пересечь пляж, дальше, выше по лесополосе. Каменный сад. Папоротники. Чонгук листает его книгу, держа обеими руками громоздкий переплёт с дорогой, тяжёлой бумагой. Смотрит устало, незаинтересованно, как обычно. Тэхён подходит ближе, хочет дотронуться, протягивает руку, роняет слёзы на щёки.       —«Он утонул в моей мечте из-за меня. Правда в том, что однажды я тоже хотел утонуть в ней из-за него.» Как много пафоса и не капали правдивости. – Чонгук, будто случайно роняет чтиво, она белой коробочкой скатывается куда-то в овраг, прячется в высокой траве, — Ты знаешь, как было на самом деле, но правда глаза колет. Я бы никогда не умер в твоей паршивой луже.       Ногти врезаются в отвороты на косухе, металлические бляшки давят на ладони. Носом в ключицу, слезами пачкает одежду пахнущую самым типичным из мужских парфюмом. Чонгук пытается отстраниться. Раз, два, чёрт возьми, три.       — Открой глаза и пойми – человеку необязательно умирать для того, чтобы оставить тебя. Он может просто уйти. По своей воле.       Тэхён сжимает искусственную кожу в кулаках.       — Зачем ты похоронил меня в своей истории и заставил оплакивать весь мир? Хочешь сказать, все, покинувшие тебя должны быть мертвы? Зачем ты убил меня в конце?       — Раз! Два! Три! Раз! Д-в... Три!       Тэхён сжимает чужое горло обеими руками. Лицо Чонгука багровеет, а улыбка растягивается в уродливую рану на лице. После, он цепляет взглядом рыжие, редкие локоны на плече, потом голубые ткани, внизу, после искажённое страхом лицо. Руки расцепляются с небрежной резкостью, тело, словно что-то столь легко убиваемое, хрупкое и слабое откидывается назад, вслед за книгой падая по склону вниз.       Сложно подсчитать, сколько прошло времени, пока Тэхён подошёл к убитой и осознал, кто именно сделал её таковой. Кровь сливалась с рыжий, не особо богатой шевелюрой, смывалась в алую реку дождём с камня, врытого в землю, словно плита. Так это было.       Ближе к ноябрьским ветрам, белой пены брызгам на пляже и серому небу, Тэхён кое-что уяснил. Концовку не нужно писать лживой.       Первая версия: Чон Чонгук утонул в океане.       Незаконченная новая версия: Чон Чонгук и Ким Тэхён живут счастливо вместе, рядом с океаном.       Правда: Чон Чонгук заверил Ким Тэхёна в том, что он к нему более никаких чувств не испытывает и поэтому уезжает искать себя один, ибо так будет проще.       Тэхён хотел писать о чём угодно, но не о правде.       Но соль в том, что, возникни перед ним перспектива убить Чонгука по-настоящему, он бы, наверное, закрыл глаза и покаялся в своих грехах. Он теперь уверен – люди хрупкие вещицы, что быстро ломаются при неаккуратном обращении с ними. Но Чонгук, это совсем иное. Он, будто из другого материала; создан при условии никому не позволить себя сломить. Тэхён отныне часто задумывается, смог бы в свою очередь Чонгук убить его. Можно предположить, что раз уж смог оставить, когда его в истерике просили остаться, то и убил бы, вероятно, с той ужасающей легкостью, с какой люди обычно шагают под поезд. Тэхён в последние дни слишком часто об этом думает. И чем больше, тем отчётливее понимает – он бы не сопротивлялся уже. Может быть раньше, но точно не сейчас. Скоро придут холода, снег оставит след на его дощатом полу, где не закрывается окно. Он спалил свой экземпляр романа в камине, пообещал себе, больше не писать. От этого только одни неприятности. В один момент, Тэхёну показалось, будто он так мало прочувствовал за эти годы одинокой жизни вне социума, вне реальности; вне рамок адекватного человека. Всё, что нужно было выплакать, выстрадать, НАПИСАТЬ, он просто будто проспал. Он видел глупые сны. Он совершал страшные вещи. Он танцевал под шум дождя ночью. Тэхён уверен – искусство рождается из боли и видимо мало он её потреблял; шедевра не вышло. Видимо, философию Чон Чонгука, парня из портового городка Пусана, расположенного на юго-востоке провинции Кёнсан-Намда, понимают лишь с возрастом. Разгляди своё имя в кожаном ежедневнике, лежащем в ладони смерти. Всматривайся в боль, что плещет кислотой в лицо. Чонгук желал для Тэхёна, всегда без страха и сомнений смотреть на то, от чего хочется закрыть глаза. Это было ни разу не жестоко. И почему столь простые истины поддаются пониманию так поздно? Смотри и плачь, разве не в этом заключается наше главное предназначение? Он знал всё ещё раньше. Тэхён влюбляется в Чонгука ещё больше.

;;

      Под луной всегда почему-то чувствуешь всё иначе. Это магия. Это то, чего мы обязаны бояться, но всего лишь не обращаем внимания. Ибо днём мы могли сказать совершенно иное, но сейчас...нет. Этот голубой свет будто даёт тебе мантию и маску со словами – давай, ты можешь быть кем угодно. И ты становишься кем угодно. И лукавишь. А потом, с восходом солнца, приходиться платить за эту маленькую ложь.       В одну из лунных ночей, когда ветер был не столь жесток, чтобы надевать куртку, но и не отличался особой широтой души, поскольку мурашки покрывали кожу. Рёбрам было больно. Чонгук отворачивался от поцелуев и шёл быстрее, чем стоило. Тэхён догонял, тихо, будто вор, подкрадываясь, пытался сравнять шаг и... Не получалось. Он спрашивал, почему всё так по-дурацкому выходит, ибо вот он океан, вот они, вдвоём, наконец то мечты сбываются. Чонгук не отвечал, а Тэхён слышал в молчании его то, чего не выдержал бы и озвучивании. Всё-таки Чон всегда был мудрее всех на этом свете.       — Твоя ошибка в том, что ты верил слишком сильно, чтобы, в конце концов, не быть обманутым, – вырвалось.       Тэхён уронил улыбку на песок и не осмелился её поднять. Кудрявая чёлка закрывала глаза, щёки краснели, слёзы придавали блеска, черты лица искажались неожиданно уродливой гримасой. Неужели красивые мальчики так некрасиво плачут? Неужели даже романтикам разбивают сердца.       — Я думал, что всё будет хорошо, когда мы окажемся рядом с океаном, но на самом деле, нам уже тогда было хорошо, а сейчас...       — Да спустись ты уже на землю! Хватит жить мечтами.       — Я на столько опущен на землю, что ползаю будто в агонии, пресмыкаясь всем телом к асфальту, ломаю рёбра о его твёрдость и жру песок, что у ног... твоих.

;;

      Ноябрь. Нежное утро. Серые тучи лезут в окно. Тэхён слышит шаги, звон ключей и кашель на первом этаже своей клетки-дома мечты. Он не настораживается. Он не встаёт с паркета, где раскинув руки, головой к окну, босыми ногами к лестнице на первый этаж, напоминает себе крест. Разглядывает нарядный узор из обрывчатых лживых догадок, но всё это лишь игра с самим собой, ибо не узнать этот кашель – предать всё, во что верил. Разумеется, это Чон Чонгук. Вопрос лишь в том, в образе кого на этот раз. Кого на этот раз нужно убить? Это уже даже смешит. Перед глазами перевёрнутое лицо любимого мужчины. Острые скулы, хоть вены вскрывай, чёрные глаза, родинка под нижней губой всё ещё на месте. Тэхён хочет, чтобы в этот раз, это был настоящий Чонгук. Чтобы после того, как он вонзит нож ему в шею, карета не превратилась в тыкву. Самое смешное, что холодное лезвие прикасается к его собственному горлу. Так, раз, два, три. Спокойно. Ты не можешь умереть.       — Я сказал тебе смотреть и плакать, а не сходить с ума.       Тэхён начинает смеяться. Слёзы стекают из уголков глаз по вискам на уши, там теряются в завитках волос. Он смотрит на чужие губы и хочет дёрнуться вперёд за поцелуем, но тогда можно умереть; лезвие всё ещё здесь, под подбородком. Тэхён хотел лишь прекратить эту медленную смерть, истязающую с грациозностью убийцы, который не торопится размозжить тебе голову, предпочитая изо дня в день понемногу отравлять твоё тело смертельным ядом, давая прочувствовать, как кости неумолимо разъедает кислотой наивных мечтаний об ином исходе. Это было больней, чем жизнь. А боль, почему-то всегда ассоциируется с Чонгуком, это как данность.       — Я создал все условия для того, чтобы ты достойно завершил свой роман, но ты всё испоганил.       Губы становятся ближе при том, что Тэхён не смеет двинуться с места. Лёгкое касание перерастает в глубокий поцелуй со всеми к нему прилежащими ласками языком. Нож ложится рядом. Чонгук облизывается. Чонгук так мило улыбается, что становится жутко. Даже убийце становится, чёрт бы его драл, жутко.       — Что скажешь насчет нового романа?       Тэхён чувствует, как живот щекочет от волнения. Новые порывы ветра бросают дубовые листья в комнату; мурашки на шее. Костяшки пальцев, коими он, коротая дни, отыгрывал на батарее проклятую симфонию Бетховена, стерты в кровь. Чон снова взял его за руки. Вновь. Пальцы у гостя холодные, сухие, чужие. И пока сердце его отчаянно заходилось в истерике, желая разгадать тайну своей всё ещё любви к Чонгуку, здравый смысл крепко спал. Досчитав до трёх и заново, он улыбнулся.       — Я напишу о тебе снова.