Кракелюр

***

Low Roar — Tonight, Tonight, Tonight По ночам старое здание отеля напоминало Селене исполинское животное, свернувшееся клубком. Сейчас оно дремало, и его мерное дыхание слышалось ей в бархатистом шелесте портьер и скрипе деревянных половиц и стен, будто бы вздымавшихся в такт вдохам и выдохам. Но эта вязкая истома была обманчивой. Сон животного был беспокоен и чуток, и заунывный вой в оконных щелях и дрожащее пламя свечей неустанно напоминали: я здесь и я наблюдаю за тобой сквозь полуприкрытые веки, и стоит только расслабиться, потерять бдительность, как я накрою тебя мягкой лапой и затащу прямо в свою пасть, к острым, как стилеты, клыкам. Может, оттого у девушки и не получалось уснуть. Непривычно тёмная обстановка тяготила её, воздух казался затхлым и неподвижным, сдавливал грудную клетку и не позволял дышать в полную силу. Каждую ночь Селена беспрестанно ворочалась с боку на бок, пытаясь принять удобное положение и при этом скрыться от колкого ощущения чужого тяжёлого взгляда, вместо этого лишь сильнее комкая простынь, сбивая её в складки. Обессиленная, отчаявшаяся бороться с собственным чутьём, она забывалась неровным сном только к рассвету, когда до пробуждения оставалось всего несколько часов. А когда просыпалась, чувствовала себя ещё более усталой и разбитой, чем вечером, и постоянно отключалась на пару секунд во время завтрака к вящему недовольству Жозефины, взбешённой рассеянностью горничной. Подчас бессонница настигала её и в той, настоящей жизни. Как ни крути, организм, привыкший жить в постоянном перенапряжении, иногда давал сбой и отказывался отдыхать даже в положенные для этого часы. Тогда, чтобы не терять времени даром, Селена включала ноутбук и возвращалась к работе: отбирала потенциально прибыльные проекты на будущее, оставляла пометки к действующим задачам, чтобы потом вернуться к ним на свежую голову. А крайне редко, обычно после успешного закрытия особенно сложных и масштабных проектов, она позволяла себе слегка ослабить контроль и пропустить бокальчик-другой красного сухого, листая новостную ленту в социальных сетях. Но та бессонница не шла ни в какое сравнение с тем, что ей приходилось испытывать здесь каждую чёртову ночь. Вот и сегодня, едва её голова коснулась подушки, стёртое дневными заботами ощущение тревоги вернулось с утроенной силой, обхватывая её шею точно морскими водорослями: холодно, липко, мерзко, пугающе. Ветви деревьев, скрюченные, будто когтистые лапы, настойчиво скреблись в стекло, словно умоляя впустить прохладный ночной воздух, а вместе с ним и это недружелюбное тёмное нечто. Не мигая, Селена смотрела на потолок, стараясь взять эмоции под жёсткий контроль, но всё равно проигрывая в схватке с безрассудной паникой. Это место сводило её с ума, подавляло волю и превращало из уверенной сильной женщины снова в маленькую девочку. Ту, которой она была ещё до попадания в детский дом. Ту, которая цеплялась за мамину руку своей ладошкой, стоило им оказаться в толпе незнакомых людей. — Хватит! — резко сев в кровати, произнесла Селена и боязливо зажала рот ладонью, испугавшись того, насколько громко её охрипший от долгого молчания голос прозвучал в тишине спящего дома. — Хватит, — повторила она уже шёпотом, утверждаясь в мысли, что больше не может изводить себя тревогой в четырёх стенах. — Вот до чего ты дожила, Селена, — с губ девушки сорвался нервный смешок. Она вскочила с постели и размяла затёкшие плечи. — Разговариваешь вслух сама с собой. С другой стороны, с кем тебе ещё общаться в этой проклятой дыре? Впопыхах заколов волосы и натянув прямо поверх ночной рубашки платье горничной, такое же чуждое, как и всё в треклятом Тотспеле, Селена осторожно выглянула в коридор, моля, чтобы старая дверь не скрипнула и не выдала её. Встречаться с Жозефиной и выслушивать её нравоучения девушка совершенно не желала. Цокот каблуков мог привлечь ненужное ей внимание, а потому Селена зажала туфли в руках и на цыпочках ступила на шершавый ковёр. Брать с собой лампу она тоже не рискнула. Тусклого лунного света через окна едва хватало, чтобы увидеть очертания предметов, и девушка вытянула руку в сторону, чтобы двигаться вдоль стенки и добраться до лестницы без происшествий. Вглядываться в темноту было мучительно: воображение дорисовывало мрачные фигуры в каждой тени на стене, в каждом силуэте за шторами. Засунув туфли под мышку, девушка крепко сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь через боль отрезвить себя и вернуть холодное расчётливое мышление. Хотя какая, к дьяволу, рациональность?! Её заперли в другом мире, в городке, которого нет на картах, где на каждом углу творится какая-то чертовщина, а в качестве подсказок — только карты Таро! Карты, мать их, Таро, для человека, который даже в гороскопы не верит? Селена не для того пахала как проклятая сначала в университете, а затем в офисе, чтобы считать, что её жизнь зависит от расположения звёзд на небе и другой сверхъестественной чуши. Коридор казался бесконечным. Вопреки здравому смыслу, с каждым шагом вперёд Селена чувствовала, как его конец то становился ближе — заверни за угол и протяни руку, чтобы коснуться деревянных перил лестницы, — то отдалялся на бесконечно далёкое расстояние. Расставленные вдоль окон бюсты злорадно ухмылялись, точно насмехались над её бесплодными попытками покинуть отель. Издевательски смеялось над ней и само здание, ехидно ухая и поскрипывая половыми досками. Подгоняемая иррациональным страхом, Селена практически перешла на бег, мысленно проклиная и чёртов старый дом, и его назойливых обитателей всякий раз, когда неосторожные шаги становились слишком громкими; благо, большая их часть всё же гасилась плотным ковром. Кровь шумела в ушах, стучала нетерпеливым барабанным боем, подгоняя девушку, пока она наконец не вылетела на лестничную площадку и не остановилась, чтобы перевести дух. С портретов на стене на Селену с осуждением глазели бывшие постояльцы «Valle Deliria», будто своим неожиданным ночным визитом девушка потревожила их сон. Безмолвные, они неотрывно следили за каждым её шагом вниз по лестнице, прожигали её насквозь своими тёмными зрачками, слабо мерцая белками глаз в неровном свете заглянувшей в окна полной луны. — Это просто особенность портретов, — прошептала себе под нос Селена, но всё же развернула торс вполоборота, не поворачиваясь к картинам спиной и не сводя с них напряжённого взгляда, пока не оказалась у подножия лестницы. — Трюк, оптическая иллюзия. Ты уже миллион раз видела подобное в галереях. Возьми уже себя в руки и прекращай трястись от каждого шороха! Борясь с желанием отвесить самой себе пощёчину за слабость, Селена подошла к выходу из отеля и ещё раз опасливо оглянулась через плечо. Портреты, по-прежнему мертвенно-неподвижные, глядели на неё с превосходством, точно знали что-то неподвластное девушке. Селена негромко фыркнула и показала им средний палец, прежде чем поспешно влезть в туфли и толкнуть массивную дверь вперёд. Где-то на втором этаже старого особняка щёлкнул дверной замок.

***

Выбравшись во двор, Селена первым делом сделала пару глубоких вдохов, насыщая лёгкие прохладным воздухом. Стало немного легче — беспокойство ослабило стальную хватку вокруг её горла, и всё же даже в ночной свежести она чувствовала фальшь и едва заметные нотки затхлости. Похожим «ароматом» был пропитан приют, куда её поместили после смерти матери — несмотря на внешнюю опрятность, там пахло сырыми лежалыми тряпками, старостью и щемящей безнадёгой. Съехав оттуда и заработав первые в своей жизни деньги, Селена сразу выкинула практически все приютские вещи; и всё равно, стоя под душем, она каждый раз долго скоблила кожу мочалкой до красноты, потому что чувствовала на ней этот едкий запах. Эта привычка осталась с ней и по сей день, её не смогли вытравить даже годы, проведённые в благополучии и достатке. Непрошенные ассоциации подняли в девушке волну злобы. Стиснув зубы, она сорвалась с места и направилась вглубь сада, не особенно следя за тем, куда ведёт её дорожка. Внутренний голос — скрежещущий, клокочущий, точно принадлежавший не девушке, а кому-то другому — пульсом колотил по вискам: «От чего ты бежишь, Селена? Глупы-ышка, от себя не убежи-ишь». Луна скрылась за облаками, и сад потонул в темноте, плотной, почти осязаемой. Над клумбами то и дело вспыхивали яркие точки — светлячки, но даже их свечение сейчас казалось Селене отнюдь не таким романтичным, как об этом пишут в книгах. Мирное стрекотание кузнечиков в траве тоже не успокаивало; ей чудилось, что и они смеются над ней, и сквозь хохот вторят голосу в её голове. «Не убежишь! Не убежи-ишь!» Неожиданно для себя девушка оказалась на дорожке, ведущей к небольшому одноэтажному зданию, едва заметному в темноте. Присмотревшись, она узнала в нём мастерскую Берта; сам художник обнаружился тут же, на ступеньках у входа. Мужчина сидел с закрытыми глазами, откинув голову на стену; пряди его волос небрежно падали на лицо и чуть подрагивали на ветру. Селена хотела было тихо уйти, чтобы не разбудить его, но случайно задела маленький камешек под ногами, и тот с шуршанием покатился по дороге — совершенно негромко, но достаточно для того, чтобы мужчина открыл глаза. — Лилит? Девушка вздохнула, одновременно испытывая неловкость и облегчение от того, что наткнулась на знакомое лицо. Голос в голове исчез, будто не желая выдавать себя в присутствии Берта. — Прости, не хотела тебе мешать, — переступила с ноги на ногу Селена и одёрнула складки на платье. — Наверное, мне стоит уйти. — Нет, ты ничуть не помешала, — моментально вскочил на ноги мужчина и обезоруживающе мягко улыбнулся. — Мне нравится иногда выбираться из мастерской, чтобы полюбоваться садом при свете луны. Я прикрыл глаза всего на минутку, — он устало потёр веки, окончательно прогоняя остатки дремоты. — А когда открыл их, увидел тебя. Словно это продолжение моего сна. Ты точно настоящая? Усмехнувшись, Селена вытянула вперёд руки и по очереди потыкала пальцем в каждую из них. — Дышу, сердце бьётся. Вполне себе настоящая. Так я тебе снилась? — Да, — кивнул Берт, и улыбка на его лице стала по-детски наивной и мечтательной. — Мы снова ходили к маяку и пускали камни по воде. Ты, кстати, выигрывала. — Ну кто бы мог подумать, — фыркнула девушка и, поёжившись от холода, приобняла себя за плечи. — Замёрзла? — нахмурился художник, подойдя ближе и прикасаясь к ладони девушки с осторожностью, точно страшился её реакции. — Да у тебя же руки совсем заледенели! — не встретив сопротивления, он взял её кисть двумя руками и поднёс ко рту, выдыхая тёплый воздух. Пальцы Селены, согревающиеся от его жаркого дыхания, закололо маленькими иголками. Берт бросил на неё короткий взгляд и неожиданно нежно прижался губами к тыльной стороне её ладони, оставляя на ней лёгкий поцелуй. Девушка вздрогнула и почувствовала, как от его безобидного в общем-то прикосновения кровь разгоняется по телу и приливает к щекам, окрашивая их в румянец. Как назло, именно в этот момент из-за облаков выглянул серебристый диск луны, и смущение девушки не укрылось от художника: он озорно улыбнулся своей выходке и закусил нижнюю губу. Селена уже хотела было возмутиться и даже набрала воздуха в лёгкие, но тут Берт внезапно качнулся и глухо простонал, схватившись за переносицу. — Снова мигрень?.. — девушка проглотила ругань, крутившуюся на кончике языка, и обеспокоенно дотронулась до его виска, сокращая и без того короткую дистанцию между ними. Мужчина судорожно втянул носом воздух, прикрыл глаза и прижал её ладонь к своей щеке, как будто её прикосновение было способно унять его боль. Лицо его разом потеряло все краски; даже губы побледнели и стали отдавать синевой. Селена плохо разбиралась в медицине, но всё же понимала, что такие симптомы не означают ничего хорошего. — Всё в порядке, — хрипло протянул он, — сейчас станет легче. Обычно на холоде приступы не такие… — ещё один прерывистый вдох, — мучительные. — Может, тебе лучше присесть? — Не стоит, — покачал головой Берт и чуть повёл плечами назад. — Мне уже легче. Спасибо за заботу, Лилит, — губы мужчины тронула лёгкая полуулыбка. — Не желаешь зайти в дом? Я могу сделать нам чай. Если, конечно, ты ещё не хочешь спать. От мысли, что ей снова придётся вернуться в свою комнату, Селена сжалась изнутри, а потому поспешно выпалила, даже не раздумывая: — Ни малейшего желания. Чай — это прекрасная идея. Заодно и согреюсь, — скользящим движением она вытащила руку из его ладони и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слишком натянутой; впрочем, Берт не уловил фальши. — Тогда прошу за мной, — художник повернулся и двинулся к мастерской Селена сделала пару шагов в его сторону, но вдруг замерла, затылком вновь ощутив на себе чей-то взгляд, отчего тонкие волоски у шеи приподнялись и защекотали кожу. Поддавшись порыву, она обернулась. На первый взгляд сад был пуст, как и прежде, вот только нарастающее чувство тревоги не позволяло ей перестать вглядываться в темноту. На секунду девушке показалось, что где-то позади деревьев мелькнуло и тут же исчезло усмехающееся личико Примы, но утверждать наверняка она бы не стала: вполне возможно, что это просто была игра света и тени. — Лилит?.. — Берт легонько, точно боясь напугать, коснулся плеча девушки, и с беспокойством в голосе спросил: — Всё в порядке? — В полном, — тряхнула она головой, разворачиваясь к нему. — Просто показалось, что… А, неважно. Пойдём, — Селена решительно пошла ему навстречу, заталкивая свою паранойю как можно глубже. На втором этаже отеля слабо колыхнулась занавеска, как будто кто-то только что отстранился от окна, спрятавшись в тени. Но девушка этого уже не видела.

***

Cigarettes After Sex — Apocalypse В мастерской стоял крепкий запах скипидара. Даже приоткрытое окно не могло избавить от этого запаха, въевшегося, кажется, в каждый дюйм этой комнаты. В приглушённом свете единственной горящей лампы беспорядочно раскиданные холсты и свёртки отбрасывали фантасмагоричные тени. Берт торопливо зажёг пару дополнительных светильников и жестом указал на небольшую софу в глубине комнаты. — Располагайся. Я заварю чай. Селена устроилась на предложенном месте, сняв туфли и подложив ноги под себя. Может, такое поведение для дамы девятнадцатого века и считалось неприличным, но сейчас ей было на это абсолютно наплевать. Хотелось хоть немного отпустить вожжи и расслабиться. Воспользовавшись моментом, девушка решила осмотреться. Несмотря на беспорядок, здесь было достаточно уютно. Хоть спальня художника явно находилась в другой комнате, тёплый плед на софе и маленькая подушка наводили на мысль, что в своей постели он ночует редко, часто засиживаясь за рисованием до глубокой ночи и засыпая прямо тут. На полу неподалёку валялись остро заточенные карандаши и небольшой альбом для зарисовок, из которого выглядывал уголок неоконченной работы, судя по всему, чей-то портрет. Женский портрет. Любопытство остро кольнуло Селену; озираясь по сторонам, она уже было потянулась к альбому, чтобы удостовериться в правильности своих предположений, но тут в комнату зашёл Берт, и она торопливо вернулась на место, постаравшись придать себе как можно более невинный вид. — Травяной чай с ложкой мёда и капелькой лимонного сока, — художник протянул ей чашку с ароматным напитком, не заметив — или сделав вид, — манипуляций девушки. — Осторожно, горячо. — Спасибо, — стараясь не обжечься, Селена приняла из его рук чашку, сделала маленький глоток и не смогла сдержать стона от удовольствия, чувствуя, как по телу волнами расходится тепло. — Рад, что тебе понравилось, — Берт опустился на стул напротив и пригубил из своей чашки. — И мне невероятно льстит, что ты решила составить мне компанию, несмотря на столь поздний час. — Часто работаешь по ночам? — с пониманием спросила девушка, подув на чай, чтобы тот поскорее остыл и она смогла бы пить его большими глотками, не опасаясь ошпарить язык. — Достаточно, — кивнул художник. — Признаться, если приходится выбирать между солнцем и луной, я, не раздумывая, отдаю своё предпочтение последней, — он лукаво подмигнул девушке, прочистил горло и, прикрыв глаза, неожиданно мелодично продекламировал:

— Скиталица небес, печальная луна,

Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!

Не потому ли ты бледна,

Не потому ли ты грустишь,

Что между ярких звезд свершать свой путь должна

Всегда, везде — одна,

Не зная, на кого лучистый взор склонить,

Не зная ничего, что можно полюбить?

На последней строфе Берт резко открыл глаза и посмотрел прямо на Селену, точно эти слова были адресованы ей и никому более, и от этого пылающего взгляда в горле девушки пересохло, а сердце забилось в несколько раз быстрее. Она никогда не теряла голову от мужчин, предпочитая случайные связи — «снятие напряжения» — постоянным отношениям. Трудно образовать с кем-то крепкую пару, если по жизни полагаешься исключительно на себя. Да и мало кто из них был готов терпеть рядом с собой сильную, привыкшую командовать женщину, которая к тому же всё своё свободное время проводит на работе. Не то чтобы хоть кто-то из её временных партнёров пытался загнать её на кухню, но в любом, даже самом искреннем и открытом общении рано или поздно начинала ощущаться напряжённость. Они требовали внимания, тогда как Селена не была готова пожертвовать своими границами и интересами. Совместная жизнь с кем-то её также не привлекала, а от мысли делить с кем-то постель ежедневно ей становилось дурно. Да и пресловутых «бабочек в животе» она никогда не чувствовала. Никогда. До этого момента, когда взгляд Берта поразил её, и это новое, незнакомое ранее ощущение прошлось по телу электрическим разрядом, щекоча низ живота, плавя его до состояния расплавленного серебра. — Ты всегда мечтал стать художником? — поспешила она перевести тему, пока эти размышления не завели её слишком далеко. — Да, — на щеках мужчины появились небольшие ямочки от улыбки; видимо, воспоминания о юности приводили его в неподдельный восторг. — Это, наверное, покажется тебе очень глупым… В детстве у меня было не так много по-настоящему волнительных моментов, а потому если уж и доводилось испытать что-то подобное, то всегда хотелось запечатлеть их в памяти навечно. Возвращаться к нему, вспоминая в мельчайших подробностях, и мысленно переноситься в то время, заново испытывать те же чувства и эмоции. Мой первый альбом и коробочку с красками купили мне… лет в пять, пожалуй. И с тех пор я не расставался с кистью даже на день. — Это всё нарисовал ты? — Селена указала на картины, которыми были увешаны стены помещения. — Да, — кивнул он. — Часть из них осталась ещё со времён обучения, а некоторые и вовсе были написаны до него, когда я не особенно то и умел рисовать. Через них я учился говорить то, что не могу произнести вслух. А пейзажи неплохо передают эмоции, ты не находишь? — Берт сделал ещё один глоток. Девушка поймала себя на мысли, что откровенно таращится на его длинные аристократичные пальцы, изящно обхватывающие чашку. — Спокойствие и безмятежность залива, водяная гладь, отражающая лунные блики, ветер, едва колышущий бескрайнее травяное море у опушки леса… Или настоящий ураган, раскачивающий даже вековые деревья, точно тоненькие веточки. — Я почему-то думала, что тебе больше нравится рисовать людей. Те портреты… — Это — совершенно другое, — моментально посерьёзнел и поджал губы Берт, залпом допивая содержимое чашки и ставя её на столик с красками. — Просто работа, за которую Жозефина позволяет мне делить с ней и Лиамом кров и пищу. — И что же? Ты никогда не рисовал их по собственному желанию? — Нет, — отрезал Берт, показывая, что эта тема ему неприятна, но тут же взял себя в руки и уже более мягко пояснил. — Полноценные, те, что висят в отеле — нет. Разве что карандашные зарисовки, которые я никому не показываю. Понимаешь… Просто писать лица людей не так интересно. Я всегда стараюсь запечатлеть на холсте сущность человека, его душу, если угодно. И, наверное, вкладываю в картины и частичку своей… — А меня… — Селена неосознанно облизала губы, мельком снова скользнула взглядом по тонким пальцам художника и от них поднялась выше, сосредотачивая всё внимание на его глазах. — Меня ты хотел бы написать?.. — Да, — тихо ответил он. — И ты думаешь, что сумел бы отобразить на холсте меня настоящую?.. — Это определённо было бы нелёгкой задачей, — Берт склонил голову и чуть сощурился, не сводя с Селены внимательного взгляда. — Большинство людей прочесть несложно. Подтолкни их, даже слегка, и спустя некоторое время они сами выложат тебе всё, что захочешь. Понаблюдай за ними в тот момент, когда они думают, что их никто не видит. Когда нет нужды удерживать маску — все страхи, пороки и добродетели отображаются на лице. Остаётся только взять краски и… — он неопределённо поводил в воздухе сложенными пальцами, имитируя движения кисти. — С тобой же всё иначе, — он наконец отвёл глаза от лица девушки и усмехнулся каким-то своим мыслям. Несмотря на улыбку, Селене показалось, что в его голосе появились нотки глубоко скрываемой печали. — Почему? Он замялся, прежде чем ответить на её вопрос. — Стоит только подумать, что я начинаю понимать тебя, как ты закрываешься, — он провёл пальцем по стоящему на мольберте подрамнику, стирая с него невидимые взору пылинки. — Залезаешь назад в свою раковину, как моллюски на берегу лимана. А сейчас порой кажешься совсем незнакомой… Точно передо мной вовсе не та Лилит, которую я знал когда-то. Совершенно другой человек. — И всё же… Даже несмотря на это, ты хотел бы написать мой портрет? — Да. Но в первую очередь, — он поднял голову и замер, — я хотел бы узнать тебя. Селена почувствовала, как замедляется биение её сердца под тяжестью его потемневшего взгляда. Беззвучно пошевелив губами в попытке набрать побольше воздуха в лёгкие, девушка медленно встала с софы. Она никогда не теряла голову от мужчин. Никогда. До этого момента. Sevdaliza — Mad Woman — Тогда мне не нужно это, — словно в замедленной съёмке Селена вытащила заколку из волос, позволяя им сползти по плечам небрежными волнами. — Как не нужно это платье, — она завела руки за спину и ослабила пояс, а затем медленно, пуговицу за пуговицей, расстегнула опостылевший наряд. Подушечками пальцев огладила линию выпирающих ключиц, потянула края материи в разные стороны, оголяя плечи, а потом и вовсе спуская её до бёдер. Берт порывисто сглотнул слюну, чуть подался вперёд и замер, почти не дыша, точно мог спугнуть девушку одним неосторожным вдохом. Чёрная ткань бесформенным комком упала ей под ноги, а вскоре за ним с мягким шелестом отправилась и ночная рубашка. Девушка переступила через валяющуюся одежду, расправила плечи и чуть приподняла подбородок, представая перед Бертом совершенно обнажённой. Тело моментально покрылось гусиной кожей от холода, но Селене было это решительно безразлично: она упивалась изумлённым и одновременно жадным взглядом художника, скользившим по её фигуре так медленно, точно Берт пытался отпечатать в памяти каждый её дюйм. Девушка подошла к нему и потянула за края рубашки. Берт безропотно, точно в трансе, поднялся со стула и сделал небольшой шаг навстречу, потом ещё и ещё, пока они оба не оказались около софы. Селена обвила его шею, вплетая пальцы в мягкие растрёпанные пряди художника и прижимаясь к нему всем телом. Прикрыв глаза, она облизала губы и, ощутив на них горячее дыхание, подалась вперёд. Поцелуй, терпкий и в то же время трепетный, опьянял и кружил голову не хуже креплёного вина. Язык Селены прошёлся по нёбу художника, и тот на миг будто задохнулся, задрожав и бессознательно вцепившись в её плечи, как если бы боялся потерять равновесие и свалиться к её ногам. Каждое касание её набухших сосков о шершавую ткань его рубашки вызывало всё новые и новые волны возбуждения, пульсацией расходящиеся от низа живота по всему телу. Руки девушки умело расстёгивали рубашку мужчины, уверенными движениями ласкали, стягивая ненужный предмет одежды, пока его губы оставляли цепочку влажных поцелуев на её шее и за ухом. И в местах, где её касалось его дыхание, кожу жгло и свербело, как от тлеющих углей. Он исступлённо отвечал на её ласки. Пальцы поглаживали спину Селены, вжимали в тело мужчины, точно Берт боялся, что стоит ему отпустить её — она тут же растворится в воздухе, исчезнет, как мираж, наваждение, иллюзия. Рубашка улетела куда-то в сторону за ненадобностью. В след за ней Селена помогла художнику избавиться и от брюк, бесстыдно обхватывая напряжённый член и дразняще проводя по нему пальцами, чуть поддевая ногтями нежную кожу. Рваные выдохи Берта в ответ на ласки её загрубевших ладоней распаляли едва ли не сильнее его прикосновений, а когда они превратились в просящее поскуливание, отстранилась и легонько толкнула его в сторону софы. — Сядь. Берт покорно опустился на низкий диванчик, не сводя с Селены алчного взгляда. Та прильнула к его губам, затягивая в очередной поцелуй, и медленно опустилась на его член, окончательно лишая себя и художника последних крупиц рассудка. Почти синхронные стоны прошлись вибрацией по губам обоих. Они были настолько поглощены друг другом, этим калейдоскопом безумных, отчаянных ласк, что не замечали ничего вокруг. На белоснежной поверхности холста, небрежно загрунтованного художником накануне, проступали хаотичные разноцветные мазки. Всякий раз, когда девушка чувствовала его внутри особенно остро, она судорожно впивалась ногтями в его плечи, так крепко, что на коже появлялись красные отметины. Художник бережно придерживал руками её бёдра, ловил губами соски, чуть прикусывая и тут же зализывая следы от своих же зубов, и она стонала, стонала громко и сладко, позволяя себе без остатка раствориться в этом моменте. Невидимый мастер работал умело, наполняя своё произведение объёмом, расставляя акценты света и тени. Воздух загустел, переполняясь запахом разгорячённой кожи. Селена чуть откинулась назад и задвигалась быстрее, держась рукой за шею мужчины, чтобы не упасть. Ей нравилось смотреть, как его взгляд становится рассеянным и мутнеет, как он закусывает губу, когда она впускает его в себя до упора, как по его виску от напряжения и этого нестерпимого жара сползает маленькая капелька пота. Пятна масляной краски складывались в целостную картину. Особенно ярко на портрете — а это был именно он — проступали глаза девушки. Её сводила с ума его покорность, едва заметное смущение от её развязных движений. Селена то ласкала свою грудь, то опускала руку ниже, чтобы помочь себе достигнуть оргазма, и видела, как художник еле сдерживается, чтобы не ускорить темп, но всё же предоставляет ей возможность делать всё так, как хочет именно она. И это тоже ей безумно нравилось. Они закончили почти одновременно, вновь заглушив протяжные надрывные стоны друг друга поцелуем. Едва придя в себя, Берт распластался на софе, укладывая Селену на себя и заботливо прикрывая их обоих тонким пледом. Его тёплое дыхание щекотало висок девушки; никогда ещё за всё время пребывания в Тотспеле ей не было так безмятежно. Веки наполнялись свинцом — её наконец-то разморило и нестерпимо клонило в сон. Невесомые поглаживания художника успокаивали, дарили чувство безопасности. Уже засыпая, Селена поймала себя на мысли, что когда её заключение в этом городишке кончится, она отыщет Берта — вернее, его настоящую версию, — в том, своём мире. Интересно было бы посмотреть, кем он окажется там.

***

The Tech Thieves — Fake — Лилит! — каблуки Жозефины торопливо стучали по каменной дорожке сада. Ноздри женщины раздувались от ярости, а пальцы так крепко вцепились в ткань юбки, что побелели костяшки. — Лили-ит! Ну, попадись ты мне, безалаберная девка! Я больше не намерена терпеть твои фокусы! И если думаешь, что протекция моего брата поможет тебе и на этот раз, то ты глубоко заблуждаешься, — шипела она себе под нос, выплёвывая желчные оскорбления, пока не завернула за угол и не врезалась в кого-то с размаха. — О, Берт! Это ты! — приложила она ладонь к груди. — Я надеялась, что это Лилит. Всё утро не могу дозваться до неё. Чёртова девка как сквозь землю провалилась! Ты не знаешь, где она может быть? — Нет, — мягко улыбнулся художник, подбирая с травы вылетевшие от столкновения листы бумаги, — не видел её со вчерашнего ужина. Знаете, эти мигрени… — он виновато пожал плечами и развёл руками. — Я с трудом помню, как добрался до собственной постели. — Ух, — топнула ногой женщина. — Если случайно встретишь её, передай, чтобы немедленно шла в дом! В комнатах не прибрано, по углам валяется пыль… А ведь к нам вот-вот должны прибыть новые постояльцы, и я не желаю, чтобы из-за её безответственности у них возникло превратное отношение к отелю! — Обязательно, Жозефина, — кивнул он, прижимая к груди папку с зарисовками, — если увижу её, то всё передам.

***

С трудом разлепив веки, Селена приподнялась на локтях и осмотрелась по сторонам, не понимая, где находится. Обстановка казалась совершенно незнакомой: голые стены, наспех закрашенные серой краской, одна из которых более походила на матовое стекло. Сквозь него в помещение пробивался солнечный свет, что падал сейчас девушке на лицо, вынуждая её подслеповато щуриться. Из-за него Селена и проснулась. Она отчётливо помнила, что засыпала не здесь, а на софе в мастерской художника, закованная в кольцо его рук и прижатая к тёплой груди. Было не слишком удобно, но более чем уютно Однако болезненная ломота в теле и мышцы, скручиваемые судорогой, намекали на то, что ночь она провела прямо тут, на холодном дощатом полу. Как она здесь оказалась? И где вообще находится это «здесь»? Какая-то мысль остро кольнула её сонный разум, но девушка никак не могла ухватиться за неё: она ускользала, скрывалась за другими воспоминаниями о вчерашней ночи, сменявшимися, как кадры старой киноплёнки. Бессонница. Мрачные тени, пляшущие на стенах комнаты. Побег из отеля под внимательным взором портретов. И тот мерзкий, лающий голос, вибрировавший у неё в висках. «Я предупреждал тебя, Селена». Всё та же отвратительная смесь клекота, лая и хрипов снова звучала в её голове теперь с откровенной усмешкой. Ещё громче. Ещё настойчивей. Вгрызаясь до боли в каждую клеточку мозга. «Я же говорил, что от себя не спрячешься». Превозмогая боль, она рывком вскочила на ноги, осознав, наконец, что являлось причиной её тревоги. Из комнаты не было выхода. Ни малейшего намёка на дверь. — Эй! — завопила она, топнув ногой по полу, и закружилась в поисках хоть какого-то пути наружу. — Э-эй! Выпусти меня сейчас же! Ответа не было. Даже голос в голове умолк, сказав ей всё, что собирался. Селена подошла к той стене, что казалась ей стеклянной, и с силой забарабанила по ней кулаками. — Кто-нибудь?! Помогите! Выпустите меня отсюда! — долго кричала она, пока не охрипло горло, пока от глухих ударов костяшки пальцев не опухли и не покрылись кровоточащими ссадинами. Окончательно выбившись из сил, сходя с ума от тишины, от этой комнаты, гасившей все звуки, и одиночества, она рухнула на пол и прислонилась лбом к холодной матовой поверхности. — Хоть кто-нибудь… — слабо шептала девушка пересохшими, потрескавшимися от обезвоживания губами, — спасите меня… Но её никто не слышал.

***

Свет падал прямо на стоящий посреди комнаты мольберт. С портрета на подрамнике, небрежно прикрытого испачканной тряпицей, высокомерно смотрела девушка. Чуть приподнятый подбородок выдавал в ней властную, несгибаемую натуру, стремящуюся к тому, чтобы весь мир валялся у её ног. По поверхности портрета расходилась сеточка тонких трещин.