Пластилиновый замок

Солнце редко навещало Редгрейв-Сити, но таким, как он проще было оставаться в тени. Казалось, что его кости растрескивались, когда тело обливалось светом. В комнате Вергилия никогда не зажигались лампы — лишь слабый свет от свечи. И в солнечные, самые редкие для города дни, он не раздвигал шторы. Данте всегда казалось это странным, ведь тот брат, которого он помнил, всегда выходил с ним на прогулку в цветочный сад около дома, когда наступали долгожданные мгновения тепла. Данте мастерил из дубовых палок лук и стрелы, а Вергилий под деревом в тени листвы читал книгу. Все приходило к тому, что через пару минут братья уже соревновались, кто попадет по цели с помощью самодельного оружия. Тогда он злился, что не мог переиграть старшего брата. И только спустя десяток лет впервые задумался о том, что будь Вергилий рядом, Данте больше никогда не стал бы сердиться на него. У Вергилия не было мыслей о переезде в Редгрейв, но одним утром он решил, что ему пора вернуться домой. Туда, где раньше росли дубовые рощи и ветвями прикрывали его от света. Он спонтанно переехал из Фортуны в Редгрейв, но так и не рассказал своему брату о том, как внутри него все это время медленно умирал человек, который каким-то образом уцелел в нем после пребывания в аду. Как непрошенное солнце тех мест ослепляло его, что все его сны были о летних прогулках из детства. И эти сны доводили Вергилия до холодного пота и тревоги. Солнечный свет круглыми сутками освещал каждый заброшенный уголок острова, доставал и до спрятанного под слоями одежды ослабевшего тела Вергилия. Когда теплые лучи касались его, они ощущались как чьи-то обжигающие прикосновения, совсем не те, что ему были нужны. Под палящим солнцем Вергилий мечтал провалиться сквозь землю, обратно в бесконечные коридоры ада. Там ему роднее, чем где бы то ни было. Там он не чувствовал себя так, будто упускает что-то. Редгрейв-Сити, промозглый и пустеющий город, как раз и напоминал ему то место, где пальцы всегда чуть дрожали от холода, и он хоть и редко, но по правде чувствовал себя одиноким. И по Редгрейву все так же слонялись холодные ветра, но у Вергилия появилось укрытие от непогоды. Данте часто вспоминал ту сцену, когда впервые впустил Вергилия в свой дом. Его брат был настолько ослабевшим, что при ходьбе опирался на длинный черный зонт. Лицо, столь бледное и исхудавшее, все еще напоминало лик самого Данте, но в нем уже было нечто неузнаваемое, чуждое. А его глаза не блестели тем же холодным мрамором, что раньше: взгляд Вергилия точно стал мягче. Наверное, сказывалась смертельная усталость. В его голосе томилась вязкая грусть, липкая и темная, как смола. Когда Вергилий заговорил, Данте просто хотел снять с него громоздкое пальто, насквозь промокшее под ливнем, и крепко обнять его, чтоб не мерз. Смог бы Данте соврать ему хоть о чем-то в тот момент? — Я тебя совсем не ждал. Вергилий считал, что у него нет дома, в самом возвышенном понимании этого короткого слова. Но то место, в котором он стал жить, ощущалось достаточно безопасным и уютным. Это было так странно и непонятно, и уж точно бы Вергилий ни за что не согласился на это. Но он просыпался каждое утро в доме своего брата, и там всегда была теплая вода и еда, а на фоне болтал телевизор. С каждым днем все сильнее и сильнее что-то в нем надламывалось, когда Данте невзначай говорил Вергилию, что он будто сам не свой. Это не то, что брат от него смог бы скрывать, даже если б захотел. То, как Данте наблюдал за движениями старшего, вслушивался в его слова и задавал вопросы, заставляло Вергилия задумываться о том, в кого он превратился. Все, что касалось душевного, начало ускользать из рук, и личность Вергилия все больше размывалась в мутных водах. Все то, что он помнил, превратилось в сумбурную черно-белую киноленту. И только сны показывали ему события из прошлого в красках, но в них он наблюдал за собой со стороны. Просыпаясь, в его голове всплывали мысли о том, что сон был вовсе не про него. Кто-то другой в его сне смеялся и был так искренне любим. Вергилий лишь смотрел за чьим-то счастьем, но почему-то так раздирающе из-за этих снов у него что-то ныло в груди. — Может, тебя к врачу записать, а то сам на себя не похож. — Мне это не нужно, Данте. Младший всегда старался ночевать дома, ведь Вергилий ждал его. Он шел в спальню, только если видел Данте на пороге дома. Вергилию было страшно просыпаться в одиночестве, но он не мог понять, почему мысль об уединении с собой стала приносить лишь тревогу. Каждую ночь Данте обнимал его, словно завалившись на плюшевого медведя. Вергилию не хотелось оттолкнуть его: в нем теплились мысли, что прикосновения Данте стали ощущаться несколько иначе. Он смотрел на его растрепанные серебристые волосы, и казалось, что у Данте они светлее и поблескивают ярче. Вергилий не боялся проводить по ним своей рукой — так легко и непринужденно это было. Ему нравилось смотреть на Данте и пытаться находить сходства с ним. Все это, конечно, было глупо, ведь и тот, и другой помнили, что они — близнецы. Когда Данте дружелюбно похлопывал своей рукой по плечу Вергилия, тому действительно было больно. Ему было немного стыдно сказать об этом, но он уже привык к изменениям своего тела. Вергилий с трудом держал в руках тяжелые пакеты, не мог долго гулять, даже вразвалку. Из-за этого Данте пришлось купить брату новую одежду и перенять большую часть бытовых обязанностей на себя, но он все равно нисколько не сердился на брата. Данте не мог злиться на него, пока тот был рядом. Он возражал лишь его страсти к прогулкам под дождем. Тучи над городом напоминали Вергилию широкие листья старых деревьев. Вергилий смотрел в него, видя лишь собственные слезы от усталости, и он стоял так неподвижно, пока не наступала усталость от слез, и ему приходилось утираться промокшим рукавом плаща и угрюмо идти домой. Вергилий чувствовал себя кем-то другим, когда позволял себе испытывать такие эмоции. Он представлял, как его слезы становятся алыми и растекаются от лица до груди, имитируя кровоточащие раны, ибо физическая боль была ему приятнее и понятнее. — Данте, ты часто плакал, пока меня не было рядом? — Нет, конечно. К чему лить слезы? Данте знал, что с его братом что-то совсем не так, но все равно так по-детски радовался ему день изо дня. Он практически перестал волноваться, когда Вергилий начал спокойнее воспринимать перемены в жизни. Вергилий больше не расстраивался, когда с него слетали кожаные перчатки брата — наверное, привык. Его руки и в правду стали выглядеть хрупкими, но Данте называл это изящностью. Он просто занял денег и купил Вергилию новые перчатки, под его размер, дорогие, из премиальной кожи. Вместо чтения он стал предпочитать слушание пластинок. Ему нравились именитые скрипачи, и Данте хотел подарить ему скрипку, но во всем Редгрейв-Сити не было такой скрипки, что не стыдно было бы вручить Вергилию. Поэтому они вместе ходили к парку, где выступали местные бедные музыканты, и часами слушали их концерты. Данте клонило в сон от таких развлечений, и он упирался головой в худое плечо брата, наслаждаясь такой легкой близостью. Что-то важное отрывалось, отходило от него слоями и по ветру тут же улетало. Он больше не хватался за это обеими руками. Все равно еще ни разу не удавалось поймать. Одним утром Вергилий проснулся от ярких лучей солнца, падающих на его бледное лицо. Он, с трудом открывая глаза, пытался встать, чтоб прикрыть шторы, но разглядев силуэт Данте у окна, остался в кровати. — Доброе утро, Верг. Сегодня отличная погода, как видишь, — Данте аккуратно сел на кровать, придвигаясь к брату. — Закрой шторы. Ты же знаешь, Данте, — но тот лишь слегка улыбнулся и развернулся так, чтоб солнце полностью освещало Вергилия. По всему его телу начала разливаться паника, будто его хотят сжечь заживо. Вергилий впал в дрожь, отчаянно пытаясь найти в себе хоть какие-то силы, чтоб подняться с кровати. Но как только Данте положил свою ладонь на его грудь, Вергилий отчего-то почувствовал облегчение. Он ощущал на себе не только обжигающий свет, но и прикосновения тяжелой руки, возвращающие к реальности. Данте, хоть и редко, но трогал его так, поэтому недовольств особо не было, но тому все равно хотелось оттолкнуть брата и скрыть комнату от проникающего света. — Подожди, ты только посмотри на себя, — сказал Данте, расстегивая пуговицы, обнажая его торс. — Вергилий, ты правда красив и в этом теле. Он не хотел смотреть на себя, пока им любуется солнце, но все-таки что-то в нем окончательно сломалось — глаза сами распахнулись. И как не поверить Данте, что не может отвести взгляда от его тела? Склонившись над Вергилием, он целовал его впалый живот так нежно, будто целовал впервые. Но была в этом доля правды, ведь впервые он делает это утром, начиная так свой день. Вергилий разглядывал блики на волосах Данте, так ярко мерцающих на свету. Он не мог не растрепать эти прядки своими пальцами, завороженно смотря на свою кисть, мягко обволакивающуюся теплом. Те чувства, что Вергилий испытал, не были похожи на все то, что он переживал ранее. И никак нельзя было отрицать эстетичность момента, что устроил для него Данте. Вергилий чувствовал тепло губ на своем теле, и это было жарче любого солнечного дня на острове, но эти ласки не обжигали его до отвращения, совсем нет. Эти прикосновения были ему так нужны, чтоб спустя долгие недели душевной потерянности наконец ощутить себя цельным. Вергилий так и лежал, принимая тепло, и сам тому не веря, просто наслаждался. Ему было слегка больно, пока Данте растягивал его, но он не чувствовал себя так, будто вот-вот сломается под напором силы. Вергилий смотрел только на своего брата, окутанного пеленой лучей, и голова ощущалась такой легкой, будто все дурное из нее выкинули. Он не сравнивал его размеры и пропорции со своими — не было и мысли об этом. Вергилий видел перед собой человека, соединившего его с миром. Солнце обливало Данте золотом, как краской, словно писало на нем свою последнюю картину. Он вошел в него и тут же прижался близко-близко, обнявши так тепло. Данте прикрыл собой Вергилия от света, но тот уже не думал о такой глупости. В комнате тогда были только они и их голоса в унисон. Да, так это и выглядело со стороны.