Крылья.

Даби любит крылья. Эти крылья. Любит звук, шелест, уловимый едва, когда Кейго переваливается в кровати с одного бока на другой, потому что в их маленькой кровати особо не раскинешься и на спине не поспишь, как любит Ястреб, раскинув руки в стороны и крылья свесив к полу. Чаще всего он распускал свои перья по комнате, чтобы не задеть Даби во сне; те ложились мягким ковром на все поверхности, иногда трепыхаясь от легкого сквозняка. И это бесило. Да, Даби уже получил несколько раз крылом по носу, и это весьма неприятно. И вдвойне неприятно потом слушать извинения Ястреба еще двадцать минут, когда ничего особо ужасного и не произошло вовсе, и ему неловко смотреть в эти глаза, где прямо написано: «Я не специально, прости, я не хотел». Зачем он извиняется за свои прекрасные крылья? Почему он прячет их, когда порой выходит в город? Почему всегда, сидя с Даби вечерами на диване и занимаясь своими делами, он выпускает все перья, не давая пироману ткнуться в этот густой пух у основания, вдохнуть жадно и обнять так, будто и нет всей этой войны вовсе? Почему даже в моменты их близости лишь за редким моментом Даби удается насладиться тем зрелищем, которые создаёт чужая причуда; как дрожат эти крылья, как поднимаются, с каким грохотом они сбивают с тумбочки кружку, ключи, телефон, как они безо лжи и прикрас демонстрируют чужую бессвязность, бесконтрольность, то, что проводимые с телом Ястреба манипуляции доводят того до исступления, заставляют забыть о том, что у него за спиной, между прочим, опасное оружие, и стоит ему случайно заострить эти перья — Даби точно чего-то лишится. Опасность раскаляла. Сами их отношения раскаляли. Он — пироман, и он — носитель прекрасно горящих в огне крыльев. Самоуничтожающие, разрушительные отношения. На другие они просто не были способны. В этих отношениях Даби искал какой-то скрытый смысл, особую философию. Эти мысли рождались в его запутанной голове, в его загадочных, неясных для всех мыслях, пока он копался неосознанно в не менее запутанных Ястребиных волосах, когда тот сидел на полу и что-то чертил в ежедневнике. — Да, конечно, мы сможем это сделать, уверяю вас… Он сидит, подперев голову кулаком, даже не слушает диалоги перебежчика, про-героя, хотя было бы полезно и послушать про геройские дела, но вместо этого он лишь наматывает светлые волосы на палец, продолжая думать о том, как в один день синее пламя пожрет в себе красные перья. Его скобы, словно звенья сковывающей цепи, и крылья свободы; обжигающее холодом пламя и трепещущие рассветом и теплом перья, которыми восторгаются люди, к которым тянутся. Сколько раз он видел детей, взрослых, стариков, кого-угодно, когда на улицах города хаос развеивается так же быстро, как чума, когда над обеспокоенными головами пролетает этот неповторимый силуэт, и вопли ужаса сменяются криками радости. Они любят его. Жизнерадостная улыбка, светлый, живой, как само солнце, и полуживой, с мертвой кожей, словно восставший из могилы человек без прошлого. Инь и Янь. Кейго и Тойя. Даби снова не спит. Лежит лицом к чужому лицу, такому мирно спящему. Да, он его разглядывает, и порой настолько пристально, что забывает о том, что лежит он в кровати для того, чтобы уснуть, а не для того, чтобы при случае во всех деталях описать криминалистам, как выглядит Кейго Таками. Как лежат волоски на его бровях, как забавно у него сминается кожа у переносицы, и он хмурится во сне, словно снится ему что-то не хорошее. Что даже самым жарким летом он накрыт простынкой, а рука его сжата в кулак, будто бы он со всей силой что-то сжимал в ней. Он хмурится вновь, уже сильнее, разворачивается чуть, и Даби видит, что он, видимо, все же пробурил в нём дыру, мысленно корит себя за это. Янтарные глаза совсем немного светятся, отражая свет с улицы, и Кейго даже не сразу ловит себя на мысли, что на него пялятся. Герой переводит взгляд на своего сожителя и еще секунду молчит, пытаясь разглядеть в темноте, открыты глаза или нет, и после чужого тихого смешка спрашивает хриплым, сонным голосом: — А ты чего не спишь? — Думаю. Таками усмехается, переводя взгляд на потолок. У него, то бегающего по поручениям Лиги, то выполняя геройскую работенку, нет такой роскоши, как время, чтобы выделить себе время для такого сложного и трудоемкого занятия, как подумать. — И о чем же? — Почему ты всегда их прячешь? Вопрос повисает в воздухе мертвым грузом, и Кейго даже не догадывается сперва, о чем его спросили. Их? Секретные документы героев? Приказы начальства? Даби заприметил беспорядочное метание глаз и улыбнулся едва, насмешливо, поясняя свой вопрос: — Крылья, Кейго. Сперва упавший камень с души обрадовал — всё же, его не подозревают в шпионстве, но вопрос следом погрузил Ястреба в раздумья. Он прятал крылья, разве? Он ведь… Просто не хочет причинять ими неудобство. В их маленькой съемной студии места слишком мало, и его крылья в полном объеме слишком велики для свободного хождения по ней. То тут, то там, что угодно может попасть «под руку» и разбиться, упасть. Кейго, хоть и был Героем не далеким от вершины пьедестала, в быту был довольно неуклюжим, особенно с утра пораньше. Но это разъяснение, почему-то, Даби не устроило. — Не прячь их хотя бы когда мы вдвоем. Пожалуйста… Желаемый ответ тонет в шорохе простыней, в чужом громком вдохе, который срывается с губ Кейго, когда брюнет нависает над ним и целует медленно, тягуче, словно в первый раз, желая запечатлеть этот момент надолго. По-настоящему обнажены. Никаких обязательств, никакого лишнего света, только силуэты, контуры любимого тела; в темноте ориентируешься на звук, и, не видя ничего, любой шорох приобретает большее значение. Вот нога трется о простынь, желая вылезти из-под покрывала, вот пальцы сжимают чужие волосы, а по полу медленно подбираются к кровати красные пёрышки, которые, соединяясь, создают что-то поистине прекрасное, захватывающее, отчего Даби порой забывает, что кислород нужен как его пламени, так и ему самому. И он, прижимающийся губами к чужому плечу, наблюдает за тем, как за спиной любовника растет эта красота, быстро набирает густоту, яркость и цвет. — Не думал, что приспешник Томуры может быть таким сентиментальным, — с беззлобной усмешкой шепчет Кейго на ухо брюнету, обнимая его ногой за бедро. — А ты всё еще спишь… — отвечает ему Даби, несильно кусая за плечо в отместку за эту пусть и беззлобную, но насмешку, — и это у тебя такие сентиментальные сны. — Тогда это хороший сон, — тихо бормочет Герой, кивая и целуя пиромана в щеку, обнимая его за шею, — я бы не хотел просыпаться… — До пробуждения еще не скоро. Даби улыбается широко, с оскалом, как он любит, будто намекая, что все эти нежности пока могут отойти на второй план, сейчас у него есть планы поинтереснее, чем эти подростковые лобызания в кровати. Он выпрямляется на коленях, держит чужие икры пальцами, разглядывая хрупкое тело под собой. «Птичье» — думает он каждый раз, боясь перегнуть с силой или нажимом на ту или иную часть тела, но каждый же раз Кейго упорно сдерживал все его порывы. Только синяки оставались, но Ястреб лишь шутил на их счет. И шутил пошло. Парочка перьев все же выбилась из крыльев, красиво обрамляя голову Кейго на подушках, словно икону. Ястреб и правда был похож на икону. Которую хотелось вытащить, очернить и испортить, поскольку каким милым он не хотел казаться на публике, Даби знал, каким был Таками в постели. Даби знал, куда надавить, где сжать и как ударить, чтобы Ястреб выл под ним, больше напоминая безвольную жижу, расползающуюся по кровати от удовольствия. И от этих мыслей, от осознания того, что это именно он — разыскиваемый по всей Японии злодей, убийца — доводит про-героя до такого состояния, Даби загорается еще сильнее. Когда эти крылья шлейфом волочатся по полу, бессильные, иногда трепыхающиеся от чужих движений, или когда они же вздымаются к потолку, давая себя перехватить, сжать до боли, порой немного опалить ладонью, потянуть на себя, укусить, дышать ими, Даби теряет рассудок. Они — словно рычаг к телу блондина, одна большая эрогенная зона, которую тот умело скрывает. Вот здесь, на спине, между крыльев у основания, нужно поцеловать. Нежно, едва щекоча дыханием нежную кожу и едва заметный пух. Кейго тихо стонет, прикусывая костяшки собственных пальцев, приподнимая чуть бедра от кровати, вжимаясь ими в чужой пах. Здесь же, на загривке, где прощупывается чуть ниже седьмой позвонок, нужно надавить. Вжать в кровать, не давая лишнему воздуху войти в легкие, создавая легкий эффект удушья — через подушку весь сложнее дышать. А такое собственническое и агрессивное, подавляющее поведение действовало на Ястреба получше любого ремня на шее. Кейго всхлипывает едва слышно, разводя ноги шире, послушно демонстрируя свою покорность и урча довольно, как кот, когда большой палец злодея мягко обводит его позвонки, гладит, словно пряник после кнута. Эта незримая похвала, один мягкий жест из тысячи грубых, герой ценит больше других, поскольку в таком незначительном действии он видит всю ту сокрытую нежность, которую Даби боится показать. Если оргазм можно имитировать, то такое поведение — нет. И это льстило до кучи. Заставляло двигаться еще, больше, да, они уснут уже с рассветом, но пока Ястреб безвольной тушкой не свалится на кровать, пока его глотка не начнет издавать хриплые вопли, Даби не успокоится. Так и происходит. И впервые Кейго в послеоргазменнном коматозе забывает выпустить перья, обнимает ими себя, укрываясь от назойливых лучей, а пироман обнимает уже эту нахохлившуюся кучу перьев и мяса. Это последняя ночь, которую они проводят вместе.