да-да-нет-да

Они познакомились в восемьдесят девятом, когда страну было уже не спасти и это было понятно — тревожные звоночки-ласточки порхнули по союзу из конца в конец. Случайно столкнулись в тамбуре купейного вагона: Серёжа с командировки возвращался и что-то как-то не спалось, проворочался до трёх, на технической сунулся подышать августовской свежей ночью — Олег там курил. Постояли, перекинулись парой фраз: кто по жизни, какие годы, — ниточки завязались узелком, потянулась полезная связь нервным проводом в невнятное будущее. Серëжа про ниточку вспомнил и за неё дëрнул аж в девяносто втором; три года спустя, когда всё совсем рухнуло. Ну, у других. У Серёжи-то, как раз, стало хорошо: когда запахло гарью с Беловежской пущи, Серëжин приëмный отец и шеф по совместке подался с южным ветром в Испанию, переложив на Серëжины хрупкие плечики сорок процентов акций и свои полномочия. Так Серёжа из мальчика на побегушках стал совладельцем крупнейшего в постсоветской России видеоконцерна. И на первом же собрании директоров застучал ноготком по столу: система безопасности ни к чëрту, а в смутное время безопасность ой как нужна. Отцовские компаньоны, конечно, были против: какой-то сопляк пришёл командовать, кто бы был за, — один в оппозит двум, но у них-то акций при пересчëте насчиталось по четверти, так что сопляк их спросить забыл. Из уважения к седине, правда, пояснил, как умел: мол, безопасность в век прогрессивных технологий это не столько про мужичка на КПП, сколько про информацию и гарант отсутствия каналов утечки — залог успешного будущего, бла-бла-бла. (О наскоро соображенных цехах с порнухой в Тверском и Донском филиалах Серёжа вежливо умолчал.) В общем, Серёжа правой рукой щупал пульс народа, изголодавшегося за годы занавеса по дешёвым боевичкам и пошлым американским комедиям, а другой накручивал на телефоне номер Олега: Олег был выходцем из органов с широким кругом связей, после знакомства они держали обоюдополезный контакт, даже в баню на Серëжиной даче пару раз катались. (Дачей Серёжа скромно звал отцовский трëхэтажный коттедж в вековом сосняке, брошенный за дальностью на усмотрение Серëжи — Серёжа и усмотрел.) Олег на предложение согласился, особо не ломаясь: Серёжа цену деньгам знал и покупать уже умел, лопнувшее по швам отечество ничего ему противопоставить не могло. Так что Олег пришёл. Притащил с собой заодно коллег-дефис-подчинëнных; так Росвидео обрело систему безопасности, по составу представляющую что-то навроде отдела развалившегося ГБ. Серëжа в это время параллельно приобрëл славную квартирку на Патриарших: специфически сладкий вкус видеопиратства на языке раскрывался импортным шампанским в позолоченной ванне. На совещаниях с верхушкой теперь сидел вместе с Олегом — нач безопасности, подчеркнутая важность персоны нон грата, хотя тут больше гонору было, чем целесообразности; Олег работал преимущественно в фоновом режиме: пробивал по каналам малиновых пиджаков, пытавшихся Росвидео закрышевать, потенциальных конкурентов-партнëров — последних резко потянуло к концерну, как мух на вскрытую банку варенья. Результаты докладывал непосредственно Серëже По сложившейся договорëнности звонил по домашнему телефону, на Патриаршьи; Серёжа тогда уже обставил своё скромное обиталище в духе позднего барокко и бóльшую часть времени, проводимого дома, нежился в ванне. С Олегом говорил оттуда же, подтащив телефон на лаковой табуреточке; каждый всплеск, очерчивая движение тела, в трубке отдавался сглатыванием, едва заметным искажением голоса — Серёже казалось забавным, он специально с сомнительным плеском выставлял ноги на стенку, мутил воду коленями. Заигрывал. Олег не поддавался. Вернее, поддавался, но медленно и втихую, — а Серëже было долго ждать, девяностые промедления не терпели, уча ловить момент и жить моментом в среде инфляции и серого рынка. Поэтому Серёжа позволил себе — почти впервые, если не считать инциденты с порно, — смешать личный интерес с профессиональным: Олега подтащил ближе, на короткий поводок, назначив себе в околотелохранители. Не на ровном месте, конечно. На ровном месте было бы слишком много вопросов — а тут Серёже так удачно местный бандюк из новых пообещал перебить колени. Не самолично, правда: Серёжу галантно встретили в подъезде двое крупных парней, прокатили на лифте до квартиры. Заодно побеседовали самым милым образом. Серёжа, захлопнув дверь и накинув цепочку, набрал Олегу: поделиться интересным опытом. (Опыт включил в себя синяки.) Утром Олег уже встречал у двери. С бандюком разобрались почти сразу: пара звонков, пара намëков — и дядька откатился к своим заводам и рынку на западе. Олег, в свою очередь, откатываться не спешил. (Да даже если бы и спешил; Серёжа его пока никуда не отпускал, какая разница, куда он там спешит?) Но Олег не спешил, да. Встречал-провожал, Серëжа выходил к нему специально несобранный, в китайском шëлковом халатике, растрёпанно-сексуальный, а Олег говорил: «я подожду» и шëл на кухню варить кофе. И всё равно каждый день приезжал к восьми. То ли взаправду не понимал, то ли придуривался — а Серёжа флиртовал самым отчаянным образом, кричал невербально: ну сделай со мной уже хоть что-нибудь, эй! Олег как будто не слышал. Серёжа в какой-то момент плюнул и, когда Олег за собой дверь закрыл, халатик скинул. Олег взглядом метнулся сверху донизу и снова — в глаза. Ничего не сказал, кивнул чему-то и — на кухню. Кофе варить. Серёжа подобрал халатик, сквозь зубы выматерился. Олег ну никак не реагировал. Это было обидно и как-то смешно даже, что ли, Серёжа не смог всерьëз разозлиться, но принципиально к Олегу вышел, на дверь ткнул: «пошëл вон». Олег пошёл. Серёжа вслед крикнул ещё: «чтоб я тебя тут больше не видел!» И всю следующую неделю не видел. Только в офисе, исключительно с докладами; Олег же, мать его, профессионал. Олег же работает. А Серëжа… А Серëжа в пятницу напился. С шиком, водкой и шампанским, закусывая икрой — ну, это условно, на деле почти не закусывал, поэтому унесло быстро и куда-то не туда: Серёжа плюхнулся в ванну с пеной, набрал Олегу — хотелось шампанского, водки и Олега, ну да, — затребовал доклад и, прикрыв глаза, трахал себя пальцами под хриплый баритон. Представлял, как его прям в офисе, прижав к столу — ах! Кончил красиво, запрокинув голову на прозолоченный бортик, бесстыже простонав — Олег замолчал и отключился. Серёжа столкнул телефон на элитарную плитку. А Олег вдруг приехал. Той же ночью, где-то через полчаса — с его двушкой на Выхино надо было прям гнать. Серёжа приятно удивился. На пороге рухнул в объятия — Олег пах куревом и советским одеколоном, очень правильно и хорошо. Серёжа полез целовать, куда попало; попало в шею. Олег на руках утащил в спальню, по дороге потеряв косуху и берцы. В спальне бросил на кровать, опасно навис сверху, зашептал сладкую дурь про то, что Серёжа его доводит самым бесстыжим образом, так нельзя. Серёжа хохотнул, откинувшись на подушках, и бëдрами подался вперëд, потерся об Олеговы джинсы: смотри, дорогой, оказывается, так всё-таки можно. Олег рвано выдохнул, под коленкой схватил. Прижался, куснул по ребру. Серëжа предвкушающе заëрзал. Олег ладонями смял бока, заскользил ниже, прикусил выступ тазовой косточки — Серёжа заскулил. Олег глянул снизу вверх, щекой притëрся к стояку, широко лизнул, взял в рот. Сережа задохнулся. Судорожно дëрнулся, подался тазом вперёд, зажал между ляжками голову Олега. Олег заглотил полностью. Двинулся раз, другой. Серëжа толкнулся навстречу, в узкую глотку, всхлипнул — размазало совсем, поплыл и поплавился. Олег пальцами царапнул по бедру, погладил яйца, вошëл двумя — Серёжу выгнуло с вскриком, выжало досуха, откинуло без сил на простыни. Олег проглотил, утëр губы тылом ладони. Отстранился. Серëже показалось: сейчас уйдëт. — Сваливаешь? — спросил. Голос жалко дрогнул. Олег поднял бровь. — Мне стоит остаться? — Не знаю, — Серëжа отвернулся, кутаясь в одеяло. — Как хочешь. — Ты скоро протрезвеешь, — сказал Олег. — И чë? — Серëжа под одеялом впился ногтями в ногу, выравнивая тон с плаксивого на нормальный. Нежной брошенкой выглядеть не хотелось. — Если хочешь, я останусь, — Олег неуверенно кашлянул. — Я ничë от тебя не хочу, — сказал Серёжа. Ткнулся в подушку. Олег молча завис на периферии. Дурак. Антикварные часы на комоде оттикали вечность. — Тогда я пошёл, — спустя вечность сказал Олег. И пошёл. Дурак. Идиот. Подлец. Серёжа, когда, щëлкнув собачкой, хлопнула входная дверь, разревелся. От обиды, бессильной злобы, странного мерзкого чувства — было так хорошо, а потом так херово, боже, за что. Бог не ответил. Серёжа провалялся в постели всю субботу, думать не получалось, читать тем более; день скомкать и выкинуть, или сразу всю жизнь. В воскресенье кое-как собрался, пригладился-вылизался — поехал на совещание, в самом начале услав Олега за ненадобностью (консультаций). После совещания пошелестел бумажками, важную бюрократию отодвинул на вторник; терпит, лучше подождать, чем наворотить чёрти что. По дороге на квартиру сорвался: настучал по обшивке руля любимого мерса, выругался до приятного злого опустошения — полегчало. Дома выдрал телефон из розетки, залëг в ванну, — не то чтобы кто-то должен был позвонить, скорее, наоборот, но так было приятнее: тонуть в пене, думая, что звонили и не дозвонились. И, значит, когда Серёжа окончательно смирился с тем, что он — конченая сволочь, он взял и приехал. Без приглашения, посреди ночи. Пьяная сволочь с трезвыми глазами. Серëжа пустил к себе только потому, что запертая дверь тут не помогла бы: захотел — вскрыл, выломал, — да что угодно. Этот мог бы, Серёжа его отчасти по такому принципу и выбрал. В службу безопасности и в личные интересы — но второе уже не актуально, напомнил себе Серёжа, подпирая косяк. Олег очаровательно мялся в прихожей. — Я хочу поговорить, — глянул исподлобья. — Говори, — хмыкнул Серёжа. И руки на груди скрестил. — Я слушаю. — То, что было в тот раз, — Олег запнулся, отвëл взгляд. — Всë не так, как ты понял. — Что — всё? — Серёжа поморщился. — Конкретнее, я не собираюсь тут всю ночь торчать. — Я не из-за тебя ушёл, — Олег потëр шею. — В смысле, из-за тебя, но не потому что ты… Блять. — Я что? — переспросил Серёжа. — Ты окей, — пробормотал Олег. — Это я не того… Да бля. Не стоит у меня, короче. После Афганистана не могу. А ты очень… да. Прости, пожалуйста. Серёжа почувствовал, как бесконтрольно дëрнулись кверху брови. — То есть, ты импотент? — уточнил Серëжа. Так, чтоб наверняка. — Типа, — кивнул Олег. — Встаёт и падает. — Сразу сказать не мог, да? — Серёжа выдохнул. Вдохнул, снова выдохнул. Забарабанил пальцами по косяку. — Как ты себе это представляешь? — Олег невесело усмехнулся. — Явно более удачным вариантом, чем свалить, ничего не объяснив, — Серёжа потëр переносицу. — Я себе чë только не надумал. А ты… — А я мудак вялый, да-да, — перебил Олег, — можешь не продолжать. Я пойду. — Куда ты пойдёшь? — Серёжа вздохнул. — Пьяный и дурак, к тому же. Оставайся, а? И Олег остался. Так уж исторически сложилось, что остался насовсем — ну, почти, с учётом выездов по всяким серьёзным делам, которые бывают у серьёзных мужчинок в рамках оборонных структур. Серёжа запустил Олегу в спинку коготки, пометил: моё. Не дам. Не пущу. Опутал руками, закрепил победу шампанским в любимой ванне — Олег с французского элита обнажил оскомину крупных клыков, Серёжа, уцепившись за бортик, столкнул коленки и губы: максимальное влечение тела к телу, сила трения обрела физику. Физика искрила и пенилась: Серёжа учился курить, губами отпечатываясь на пальцах Олега, Олег учился целоваться, когда во время ночных разъездов по городу Серёжа выпросил свернуть в пролесок и перелез на водительское, нависнув неотвратимой глыбой эроса. Короче, любовь случилась. Нежный всполох, спаливший до пепла Помпеи остатков советской республики; обоюдное увлечение отрезало ото всего, выдернуло извне — нате, живите друг другом. Они и жили. Серёжа ещё грезил: бросить бы всё да махнуть вдвоём в Америку на пару лет, там психотерапия вон как развита, там Олега подлечили бы. Эх, если бы. Отец, будто что-то прочухав, Серёже начал всё чаще позванивать, как бы невзначай расспрашивая про дела Росвидео, про финансы, про Серёжины планы — Серёжа своей с детства развитой интуицией ощущал, что родитель собирается ткнуть его либо на крайне тёплое местечко, либо в дерьмо. Что, в принципе, выглядело равноценным, — Серёжа потому пел елейным голоском, что в Росвидео всё лучше некуда и у него всё как в сказке, умалчивая, что сказка из народных: страшная, с плохим концом. Серёжа в любовной лихорадке чуток оступился и сунулся поперёк старой знакомой отца; основной конфликт заключался в том, что тётка отца дружила и так, и этак, а на Серёжу попробовала сесть, да так и слезла: Серёжа дал понять, что делиться не любит и сотрудничать готов исключительно на равных. Тётка запомнила. Оказалась мстительной. Серёжа не то чтобы удивился: внешне тётка была моложавой сухой сукой азиатской породы — такие ничего никому не прощают. Поэтому, когда Серёжу попытались подмять новоруссы и служба безопасности, размотав клубок до петли, наткнулась на фамилию Догбаевой, Серёжа ухмыльнулся. Самодовольно и раздражённо. Позволил Олегу в грубой форме новорусса послать: катись, сукин сын, к такой-то матери, всё мы про тебя знаем. Серёжа был уверен: тётка обломится. Уверенности поубавилось, когда рванула машина одного из отцовских компаньонов. Доходы с акций отписали вдове, с оставшимся компаньоном сели думать. Серёжа зажимал ноющие виски и морщился; после бессонной ночи с битьём посуды и нервными проходками по квартире туда-сюда голова раскалывалась. Олег сидел молчаливым третьим; он всю ночь где-то носился, заявился под утро и вывалил Серёже полное досье на Догбаеву: тётка оказалась гораздо серьёзнее, чем Серёжа думал. А компаньон ссал. Самым прозаичным и по-человечески понятным образом. Бросал свою долю на Серёжино попечение и валил за границу — Серёжа усмехался в бутылку минералки: пока он отстраивал резиденцию на Патриаршьих, компаньон вложился в уютный домик под Ниццей. Ну, скатертью дорожка, как говорится. По факту, Серёжа становился единым владельцем концерна, который вот-вот должны были жёстко защемить — вкусно и страшно. Но пока больше вкусно, так что вечером того же дня поехали праздновать. В роскошный ресторан, как из голливудских фильмов — Серёжа как-то упустил момент, когда декорации сменились и вот уже дача, камин, Серёжа в шубке на голое тело и бусах мачехи, с ТТ Олега во рту. Это общая игра, одна из форм компенсации — имитация отсоса. Серёжа однажды уговорил попробовать — Олегу понравилось. Серёже понравилось тоже: ствол тянул уголки губ приятной болью, отдавал тёплой горечью и солоноватым потом с рук — сладко. Олег ещё и держал всегда на уровне паха; Серёжа скулой тёрся об ширинку, чувствуя стояк. Выпускал из рта пистолет, зубами расстёгивал молнию, — у Олега почти сразу падал, но Серёжа всё равно лизал, сведя брови к переносице; Олег сначала аккуратно оттаскивал за волосы, потом смирился. По голове нежно поглаживал. Он вообще нежничал очень много. Дверцу машины Серёже открывал, ручку подавал — Серёжа таял и ругался: палевно. А всё равно на заднем ждал, пока Олег машину обходил, и за руку хватался. Потому что хотелось. Так же сильно, как хотелось откреститься от всего говна вокруг и просто жить — Серёжа, на самом деле, пожить толком и не успел, по воле отца ухнув в бизнес. Олег не успел пожить из-за погон — жали (на са́мой аорте). Вот и взбеленилось под тридцать нарвавшее, не прожитое — родное, уязвлённое. Серёжа, клубочком на груди у Олега свернувшись, пальчиком отслеживал шрамы: «до самой Догбаевой мы не дотянемся, а вот с её протеже надо бы разобраться». Олег принимал к сведению. Раскапывал всё про всех, от откормленных до жирного лоска ментов к финансовым пирамидам — и давил по мере сил, перекрывал кислород. Догбаева злилась. У Серёжи в подъезде Олег подловил типа с ножом — Серёжа потом брезгливо слушал, склонившись к разбитому в кашу лицу; не понимал одного — почему так топорно. Как будто отвлекали, смещали фокус с чего-то важного, что должно было осколочной разлететься, — оказалось, не «как». Догбаева готовила капитальный разнос: подстрекала облаву на филиалы, в том числе, с запрещёнкой — Серёжа чудом, на чистой интуиции, за неделю до судного дня временно прикрыл все лавочки. Но на Догбаеву обозлился в конец; если до облавы подумывал пойти на мировую, подарив четверть акций, оставленную свалившим компаньоном, то тут уже и речи о мировой быть не могло: проблему решать предстояло жёстко и радикально. Олег на «жёстко и радикально» улыбался, красивый и страшный: «будем мочить в сортире». Серёжа качал головой в мягком, но непререкаемом протесте: нет, никакой мокрухи. Мокруха — грубо и низко, а Серёжа утончённо-возвышенный; пальчиком ткнул заинтересованным в унификации наркосбыта ребятам на барышню-монополистку. И стал ждать. Ждать Серёжа ненавидел, но в порядке исключений умел; а тут случай был из ряда вон, можно было и подождать. Параллельно подкинул ещё пару наводок; Догбаева, не усмотрев, сдала позиции и — ох, как не повезло, — все обиженные её вдруг вспомнили. Налетели скопом. Серёжа довольно умыл руки: империя пошатнулась. До полного краха оставались считанные дни. Олег был солидарен. Так что, когда в новостях мелькнуло что-то о подрыве машины Догбаевой, Серёжа не удивился. Позвал Олега с кухни, разлили игристое, чокнулись — будем! Они в тот момент именно что были. Налили снова, Серёжа переключил канал: по ящику крутили новую серию «секретных материалов». Олег их ещё на первых двух попросил спиратить. Серёжа тогда пообещал. Олег дотянулся до пульта, переключил обратно, на новости. Серёжа поймал его за руку, дёрнул к себе, одними губами спросил: — Ты? Олег одними губами ответил: — Нет. Серёжа довольно кивнул. Олег перегнулся к нему через спинку кресла. Чмокнул под чёрный октябрь, на брудершафт чокнулись за открытие гальваночастотного эффекта. В принципе, уже не так важно было, под что пить и за что любить; Серёжа запускал пальцы в отросшую Олегову чёлку — чёрную, с иссиней проседью, пока Олег, зацеловывая щёку, кололся щетиной — они выбирали друг друга на референдуме смутной эпохи. (Опять.)