Гора

      Я стою на горе трупов. Под ногами хрустят кости моих товарищей. Я могу назвать по именам тех, чьи пальцы крошатся под моим весом. Я устал, хочется закончить это всё как можно скорее. В голове вечный туман, и единственная цель — убить. Убить Зика. Так тупо, по-детски максималистично, будто в моей голове говорит какой-то малолетка. Как тот, против кого мы сражаемся. Как те, за кого мы сражаемся. Как те, кого я убил, сражаясь за других таких же. Однако вокруг происходит полнейший хаос, неудивительно даже моё помешательство. Те, на ком я стою… их кончина не должна быть напрасной. Мы тонем в океане крови, этот грубый железный запах впитался в мою кожу, от него даже почти не тошнит — привык, а они выталкивают меня наверх. Чтобы я ещё мог дышать, чтобы смог закончить то, что должен. То, что они не смогли сделать.       Ох, точно. Она же была последней. Последней из нас, из нашего старого состава, старой компании, к которой раньше я себя причислял нехотя. К той, что когда-то давно собиралась в комнате Эрвина и за игрой в карты в дождливые дни выдувала бутылку или не одну рома. Она всегда пьянела слишком быстро, на самом деле — позволяла себе пьянеть, позволяла расслабляться. Если бы хотела, оставалась бы трезвой намного дольше. Дело было в том, что там, среди тех людей, в том помещении мы все могли совсем немножко позволить себе чуть больше обычного. И мы пользовались этим без зазрения совести.        Теперь мне всё видится даже ярче, чем хотелось бы. Её сальные волосы, раздражающе яркая улыбка, хриплый смех, цепкие руки, которые вцепляются в меня после. Именно я в итоге относил её до комнаты. Кто бы знал — почему. Почему из всей компании остолопов именно мне доставалась эта жуткая участь?

* * *

      — Эй, Леви, если не пьёшь, проваливай! — конечно же, Ханджи. Кто ещё посмеет столь грубо с ним разговаривать? Во всей разведке наглее человека не сыскать днём с огнём.       А он и сам не знает, как уговорился прийти сюда в столь поздний час единственно для того, дабы бесполезно потратить время. С другой стороны, всё равно глаз не сомкнёт и будет сидеть в одинокой темноте собственной комнаты, в то время как из покоев Эрвина опять всю ночь напролёт будут раздаваться смех, крики и грохот кружек, ударяемых о стол. Так какая разница — где?       Если бы Аккерман был чуть искреннее, то осознал бы — ему это всё напомнило лучшие времена в трущобах, когда он, наконец, был не один. Наверное, поэтому, против воли и доводов разума, ноги привели сюда. Однако кто-кто, а он-то уж точно не будет искренним.       — Проваливай, говорю! Так нечестно! — распаляется Зоэ, ведь в прошлый раз капрал наотрез отказался пить. В ответ Леви достаёт бутылку горячительного и ставит её на стол с грохотом. С такой силой, что на секунду появляется мысль — сейчас стекло треснет. А оно в порядке, выдерживает, зато кружки подскакивают.       — Заткнись, сегодня я пью, — сквозь зубы, под всеобщий одобрительный гул, закидывает ногу на ногу, почему-то оказываясь на стуле рядом с ней. В комнате помимо него и учёной сидят Эрвин и Майк. Эти трое — старая добрая компания, в которую ему каким-то образом разрешили затесаться. Рубашка Эрвина наполовину расстегнута, Майк снял жилет Разведки, исключительно Ханджи в полной амуниции. Всегда, когда они играют, девушке позволяют надеть на себя побольше, никому не хочется, чтобы пьянка превратилась в развлечение для взрослых, а под градусом, чего только может не случиться, когда в комнате полуголая дама.       — Посмотрим, сколько ты продержишься! — усмехается зло, поправляя очки. Она одна решается ему язвить.       Эрвин, как ни в чём не бывало, вновь мешает колоду, раздаёт карты теперь на четверых, Майк почёсывает нос. А Леви ничего не отвечает. Всё покажет игра.       Пусть в этом пьяном угаре, но они забудут на пару часов весь угнетающий ужас, которым живут ежедневно. Наверное, поэтому, вот для чего они устраивают подобные посиделки. Леви в них ещё не вник полностью, однако во второй раз умудряется присоединиться. В предыдущий его почти силой сюда затащил Захариус, он собирался посмотреть и уйти, к тому же были дела к Эрвину, а сегодня… Сегодня Майк лишь сказал когда. Он сам пришёл. Сам пожелал воспользоваться возможностью не убиваться очередной ночью в одиночестве. Не то чтобы ему хочется обзавестись какими-то связями и прочим… Но забыться, да, очень хочется. Даже если всё это напоминает больше наркотическое забвение. Во снах сплошные кошмары, а алкоголь распыляет старые воспоминания. Так почему же он здесь? Наверное, и у самого бога нет ответа на данный вопрос. Людские сердца — потёмки, в которых дьявол себе ногу сломает. Несмотря на постоянные попытки Леви отречься от собственно человечности, он всё ещё один из самых человечных.       Быстрее всех, конечно же, напивается Майк. Ханджи повезло. Леви хочет избавиться первой от неё, слишком шумная, а она словно в насмешку играет прекрасно. Лучше, чем когда-либо до.       — Всё наладится! — кричит и бьёт по плечу, когда мужчина плошает, а сама всё никак не попадается. С огоньками в глазах обыгрывает всех, выводит Майка из игры, тот засыпает после очередного стакана. Следующим выходит из игры Эрвин, и Аккерман ни черта не понимает, что происходит. Поскольку обычно Смит и Захариус до самого конца соревнуются в построении разных планов и стратегий.       — Ты слишком хорошо меня знаешь, Ханджи, — качает головой командор, застёгивает рубашку, поправляет рукава и ненадолго кладёт руку на плечо подруги, смотря в сторону, почему-то взгляд его становится даже чересчур серьёзным. — Я выхожу, время, — пьёт штрафной стакан и, хватая уснувшего друга под лопатки, идёт с ним к двери.       — Я знала, что ты рискнёшь, — улыбается женщина открыто, по-детски, наливая себе виски, глотает громко, как и всё остальное делает в жизни. — Никогда не любила это в тебе, Эрвин. И не мог ты меня послушать? Не мог не участвовать в той экспедиции? — а вот последние слова звучат почти отчаянно, как будто она сквозь слезы пытается смеяться. Леви приглядывается — ничего подобного, никаких слёз.       — Тогда разве это было бы похоже на меня? — друг в ответ тоже улыбается, что можно увидеть редко. Лицо Смита словно создано для того, чтобы хмуриться, однако улыбка как-то неожиданно хорошо ему идёт, придавая чертам молодость, снимая усталость, очищая небесно-голубые глаза, делая их ещё более светлыми. — Я не буду ждать вас, — странная фраза повисает в воздухе.       — Спасибо… — спустя тягучее недолгое молчание отвечает Ханджи, не смотря вслед мужчинам. Дверь за двумя друзьями хлопает, и от чего-то громкий звук разносится эхом по помещению. У Леви ощущение, будто он что-то безумно важное упускает. В нём ещё ни грамма алкоголя, но в голове туман… Ничего непонятно. — Вот мы и остались вдвоём, — раздаёт она, шелест карт, короткие ногти, под которыми грязь, рубашка закатана до локтей, жилет повисает на стуле. Девушка, не церемонясь, вновь себе наливает, а на его неодобрительный взгляд отвечает с лёгкой усмешкой. — Пить положено проигравшим, но мне, как выигрывающей хочется своей награды.       — Ты не выигрывающая, всё ещё играющая, — Леви говорит неожиданно просто, без обязательной язвительности, сам себе удивляясь не на шутку. Смотрит с подозрением на свои карты. Почему-то они вновь у него совсем не удачные. Аккерман мог бы даже заподозрить учёную в обмане, если бы не играл столь профессионально. Попробуй она его хоть на секундочку обмануть, он бы тут же заметил.       — А ты, как всегда, придираешься к мелочам, — её движения словно замедлены, руки почему-то неестественно для учёной аккуратно берут карты со стола, а взгляд слишком тёплый, отчего пробирает до дрожи. Словно пытается без слов нечто важное сказать.       — Я думал, ты у нас самая прилипчивая и щепетильная к мелочам. В одном и том же копаешься по сто раз, — отвечает, а чувствует, будто невпопад. Совсем не то, что нужно сказать… Странный день, странная игра. Возможно, стоило остаться в своей комнате.       — Щепетильная, а не мелочная, уже хорошо, — ловит себя на мысли, что хочет до неё дотронуться. С чего бы? Как глупо. Стоило бы разозлиться на себя за подобное. Он сегодня не в себе определённо.       Но это неважно. Они играют. Долго, мучительно долго разыгрывают одну партию. Конечности уже затекли, в комнате жарко, свеча опала, её свет ложится неравномерно, но хорошо освещая её лицо. Ханджи, наконец, начинает переживать. По обыкновению, кусает ногти, в какой-то момент мужчина не сдерживается и с силой бьёт её по руке. Женщина шипит.       — Чёрт, хоть иногда свою агрессию сдерживай, коротышка.       — А ты в моём присутствии хоть иногда веди себя более-менее не по-обезъяньи, — смотрит исподлобья на её почти обиженное лицо.       — Ох, ну да-да. Как же иначе? Как же мне тогда голову сносить? Вы, наверное, ужасно злы? Мне очень жаль, — выделяет «очень», подобострастно кланяясь из положения сидя, и тут же получает по голове лёгкий шлепок. Его бесит, когда она разыгрывает спектакли. — Айщщ, да почему рука-то у тебя такая тяжёлая? Маленькая, а тяжёлая, — в этот раз Леви сдерживается, решая не отвечать на очередной подкол, а то они так и не закончат игру, передерутся.       — Ты мелочный, поэтому и проиграл. А почему мелочный — додумывай уже сам, — в недоумении смотрит на стол, понимая — партия всё же закончилась. Закончилась его проигрышем. Зоэ встаёт, надевая жилет, поправляя амуницию, затягивая ремни на очках, надевает плащ, — Но было приятно провести с тобой время. Несмотря на их уход, проведённые с тобой годы были неплохими. — Ставит перед ним полную бутылку рома. Ту, которую Аккерман принёс с собой. — Пей до дна, а я пойду, — улыбается, совсем не качается, как обычно, её не нужно вести до комнаты в этот раз. Почему? Что-то не так. Ведь столько выпила виски.       — Куда пойдёшь? — встаёт следом, понимая, наконец, что было не так. Спадает дымка, реальность протекает с кровью по венам, душит неожиданностью. Он был действительно не готов, но кадры настоящего встают перед глазами друг за другом. Скоро этот временный сон рассеется и разрушающее настоящее сомкнёт свои руки вокруг его шеи. Всё порождение его больного разбитого разума. Уже как четыре года они не собирались в комнате Эрвина за игрой в карты.       — Ты и сам знаешь, — улыбка у неё грустная, губы дрожат, хлопает по плечу. В этот раз нежно.       Как тогда. Как когда она умирала. Как когда она выбрала смерть.       Теперь Леви уже точно понимает, что находится где-то во сне. Но… почему бы его не продолжить? Может, тогда…!       — Нет, — хватает за локоть, разворачивает к себе и видит слёзы. Чёртовы слёзы на её глазах.       — Ты пообещал пить, когда остался.       — Да кого сейчас это волнует?! — голос срывается, мужчина рычит. — Никуда ты не пойдёшь, — держит крепко, даже слишком, ей, должно быть, больно. Сон мешается с реальностью. Ему кажется — если сейчас удержит её, то спасёт. Предотвратит ту трагедию. Неужели и её он должен потерять? Нет!       Однако она лишь мягко кладёт дрожащую руку на его лицо и гладит щёку, качая головой, вызывая табун мурашек и изумление.       — Ты уже ничего не сможешь изменить. Когда ты допьёшь, я уйду, — огромные слёзы падают на её рубашку. Его или её слёзы?       — К чёрту, ничего знать не хочу… — прерывает его, не даёт договорить. Обнимает Аккермана крепко, стискивает, он чувствует, как она трясётся и поддаётся её напору. Застывает. Слишком редко Ханджи позволяла себе плакать. Просто сейчас они в той самой комнате. В которой разрешали себе ослабить ремни, держащие их на публике, перед другими солдатами всегда уверенными в себе и сильными, непоколебимыми.       — Отпусти меня. И не торопись ко мне. У нас будет время потом — поговорить, — он садится в кресло. Руки и ноги больше не слушаются, почему-то он сам тянется к бутылке, а она задом идёт к двери, продолжая сквозь слёзы так глупо улыбаться. Его это всегда бесило. Ибо знал — перед смертью она будет также улыбаться. Он уже знал это. Давно. С самого начала.       Он пьёт противный алкоголь, а она идёт к двери.       — Знаешь, — произносит, дрожа. — Я не думала, что выдержу, когда Майк и Эрвин погибли. Если бы не ты, окончательно с катушек бы съехала, — молчит, глотая слёзы. — Спасибо, — и вновь тянет губы до белёсы, лучезарно.       «Я ещё столько всего тебе не сказал, идиотка! Не прощайся, не говори «спасибо», останься ещё на чуть-чуть», — но собственное тело не слушается, собственное тело упрямо глотает вонючий ром. Дверь открылась, за ней — колоссальные, жар, пар. И его самая тупая фраза из всех — «посвяти своё сердце». И почему он сказал только это?! Ведь было ещё столько всего…       Конечно, тогда не было времени. Как всегда. Да, время до этого он не использовал. А столько всего он хотел ей сказать. Понял, что хотел — только сейчас. Понял, когда уже ничего не мог изменить. Как обычно.       Она не первая, кому он позволил умереть. Не первая, кого отпустил. Не первая, на чью смерть мужчина так и не смог взглянуть, а ведь она, должно быть, была лучшим шоу в её жизни. Если эта дура принимала решение, как и Эрвин, её было бесполезно переубеждать. Зоэ вообще за эти четыре года стала очень на бывшего командора похожа. Тогда… Леви не хотел её отпускать, правда, ведь думал наорать и оставить там, если придётся — связать. Но ничего бы уже не решилось одними его хотелками. Она выбрала свой путь. Объективно рассчитав, что именно её смерть меньше всего повлияет на успех миссии. Хотя, там же был Жан. Но он бы не справился, да и не выдержала бы она отправить ещё кого-то на смерть. Просто не смогла бы. Её решение — откровенный суицид.       Эта идиотка действительно напрасно решила, словно её мозги и умение сражаться им больше не понадобятся. И всё же, похоже, не было другого выхода. Умереть молодому парню, у которого вся жизнь впереди или долбанной учёной, которую ненавидят почти все разведчики, оставшиеся за стенами? О ней будут говорить, как о худшем командире в истории Разведки.       Никто другой был не способен понять, как внутренне он умирал, принимая самое сложное, пожалуй, решение в его жизни. Решение — не мешать ей.       Она выходит за дверь, её плащ красиво развевается, дверь закрывается. Теперь тут он один. Бутылка пуста. В сердце нет дыр, оно — одна сплошная дыра. Рядом с ним больше никого не осталось.

* * *

      Он сидит в грёбаном самолёте, который взлетает, оставляя её позади. Разведкорпус никогда не может по-человечески проводить своих командоров, которые до последнего вздоха несут свой груз с высоко поднятой головой. Они ложатся и становятся очередной ступенькой, от которой разведчики отталкиваются, взмывая ввысь. Они не плачут и не оборачиваются, наступая на головы умерших товарищей. И они настолько слабы, что даже не могут похоронить своих героев.       Молодняк прилип к окнам, кто-то смотрит во все глаза, не скрывая ошеломления, кто-то жмурится, проливая слёзы, кто-то кричит. Никто не верит. Она за эти годы стала им если не главой семьи, то близким другом точно. Каждому. Она оплакивала вместе с ними их потери, поддерживала какие-то глупые левые разговоры, давала советы, распивала алкоголь, не стеснялась признаваться в неведении, улыбалась ослепительно. Они знали её от чокнутой учёной, с которой не страшно идти в бой, до такого же чокнутого командира, который всё на свете поставит на кон ради их жизни. Она всегда думала о них, сражалась ради них, умерла тоже ради них. Они никогда не забудут такого отважного командира, ибо она была для них не просто человеком сверху, отдававшим приказы, она была близко, рядом раскидывалась идиотскими шутками или дразнила Леви. Они, сами, став частью старого в какой-то мере Разведотряда, никогда не смогут забыть, как их командор сгорела заживо, подарив им крылья. Те самые крылья свободы. Иногда, дабы крылья выросли, самое главное — время. Четырнадцатый командор Разведкорпуса дал им тот ресурс, которого всегда не хватало и от которого всегда всё зависело. Она сама стала крыльями их самолёта.       И его бесит где-то в подсознании их изумление. Они так и не поняли, каким человеком была Ханджи Зоэ. Ответственным, верным своим идеалам и ценностям, преданным товарищам, до безумия храбрым. Несчастным. Хотя, ему ли обвинять их? Кто-то вообще знал, что за человек — Ханджи Зоэ? Откуда она родом? Почему пришла в Разведку? О чём мечтала? Чего боялась?       Он прикрывает глаза, пытаясь заглушить плачь вокруг.       Вслух: — Увидимся… Ханджи…       А про себя ещё сотня того, что он должен сказать. И ещё одно тело, которое помогает ему не захлебнуться кровью, теперь её.

— Если мой мир окончательно развалится, ты соберёшь его по кусочкам? — Я не смогу собрать твоё сознание, сколько бы ни пытался. — Не пытайся, всё в порядке. Оно уже давно пропало. Собери только мир. — По рукам.