Танцы

      Осаму стоит перед зеркалом и поправляет галстук. Сегодня вроде как большой день в жизни любого школьника — вечер танцев по случаю какой-то там традиции, такие ненужные формальности он не помнит и помнить не особо хочет. Важен совсем не праздник, а сам вечер.       Парень щурится, придирчиво оглядывая себя со стороны, и, прикусывая щеку, вертится в разные стороны. В любой другой ситуации ему было бы все равно, Дазай знает, что он выглядит просто обворожительно прекрасно, но сегодня ему хочется быть особенно обворожительно прекрасным.       Все дело в Чуе. Он был тем еще рыжим засранцем, который семь лет, начиная с первого, мать его, класса задирал, отвешивал подзатыльники и гонялся за Осаму по школе с криками в духе «Дазай, я убью тебя!"(конечно, не без вины длинного дазаевского языка). А на восьмой год знакомства, пускай как-то все не особо поменялось, они по прежнему носятся по школе и кабинетам, кидаются оскорбительными записками и получают оба-два записи в дневники о плохом поведении, но… Теперь, наверное, их можно было бы назвать друзьями.       Друзьями с привилегиями, поправляет себя в мыслях Осаму. Они уже давно перешли ту черту исключительной дружбы, когда впервые вместе выпили и поцеловались у одного из них дома. Где-то с того момента линия «мы просто друзья, никакой романтики, ничего лишнего, только настоящая мужская дружеская дружба» осталась позади. Далеко позади. Они также играют в приставку после уроков, также каждый вечер заходят в доту, чтобы слить очередную игру, потому что либо какой-то придурок стоит в миду, либо «день не наш, бро, все хорошо, но тот ублюдок должен удалить игру нахуй», либо «блять, Осаму, где крест, кто из нас саппорт?». Но с того дурацкого поцелуя все как-то стало иначе.       Осаму любит лежать на коленях у Чуи, пока тот читает, а сам шатен рисует что-то из головы, пускай сама каракуля получается косой да кривой из-за ракурса. Осаму любит держать Чую за руку, когда они идут домой со школы, а ему приспичило пройтись по узкому поребрику или забору. Дазай любит расчесывать густую рыжую гриву, трогать эти огненные волосы пальцами и утыкаться в них носом. Чуя совершенно не против.       Он еще раз смотрит на себя и оглаживает талию через ткань рубашки, прикусывая губу. У него чертовски чувствительные бока, и Накахара знает об этом. Узнал случайно, когда они в шутку поцапались из-за творожного сырка. Чуя тогда навалился сверху и стал щекотать, но вместо визгов и просьб остановиться Осаму только покраснел и как-то стал извиваться под ним, отводя лицо в сторону.       Ладно, чего греха таить, они чисто по-дружески поебались в тот же день. Чуя сразу понял, что к чему, ведь сложно не понять, что у твоего друга бока — это эрогенная зона, когда от прикосновений к ним у него встает, а сам друг поджимает губы и помыкивает. У них с Чуей просто такая дружба. Чистая, искренняя, самая мужицкая из всех самых мужицких дружб на свете. И никто из них ни в коем случае не гей, это исключено.       С того дня прошло уже несколько месяцев. Если кто-то думает, что они больше не трахались, то, Господи, за кого вы их принимаете? Осаму вздыхает, вспоминая, как Чуя потом не упускал шанса лишний раз потрогать его за бока. Даже тогда, когда это было, блять, вот совершенно неуместно. Если кто-то скажет, что словить возбуждение на геометрии, когда идет тема с ебучими плоскостями, пространствами и хуянствами — это прикольно, Дазай плюнет этому кому-то в глаз. И он не промахнется.       Взгляд падает на часы, и парень отходит от зеркала. Дважды брызгает духами на шею, вдыхая сладковатый, но одновременной свежий запах, и довольно усмехается, беря в руки телефон. На экране появляется сообщение от Чуи, который любезно предложил зайти за ним перед этим вечером танцев, а Осаму что, разве хочет тащиться пятнадцать минут до школы в одиночестве, когда есть шанс провести эти минуты в компании?       Он пихает в карман салфетки, телефон, кидает пачку вишневой жвачки в другой кармашек и идет на выход, звеня ключами в руках. Он пару раз роняет их в подъезде, когда ждет лифт и просто подкидывает их от скуки. Или все-таки от волнения?       — Ты когда-нибудь научишься выходить вовремя, а, принцесса? — Чуя смотрит на него, скрестив руки на груди, и, Господи, как же охуенно он выглядит в этом костюме. Обычно рыжий подросток кладет большой и длинный на всякие школьные правила относительно одежды и ходит так, как сам захочет, умело минуя дежурных в коридорах и раздевалке. Он ходит в дурацких, совершенно безвкусных по мнению Осаму зеленых штанах в клетку (но, надо сказать, они клево смотрятся в районе накахаровской задницы) и красном, таком же дурацком, как и штаны, пиджаке, который еще и, кажется, был на несколько размеров больше, чем нужно. От школьной формы всегда была только белая, но мятая рубашка, да болтающийся темный галстук, за который Осаму часто дергает его да утаскивает на крышу, чтобы прогулять очередной, совершенно никчемный и бесполезный урок физкультуры.       Сейчас же Накахара выглядел, как с иголочки. Черный костюм был подобран по размеру, он добавлял какой-то статусности и властности, волосы, завсегда растрепанные, собраны в аккуратный хвост на боку, а несколько прядок гармонично выбивались, делая Чую чуть потрепанным, но потрепанным в хорошем смысле. В общем, красавец такой, что ни в сказках сказать, ни пером описать такого нельзя, хоть сейчас бери его и фотографируй на обложку с пафосным названием «мой путь к успеху».       — Это не я опять опоздал, это ты просто пришел рано, — хмыкает Осаму, улыбаясь собственным мыслям и подходя к рыжему ближе. — Мамочки, Чуя, это действительно ты? Может, тебя заменили пришельцы с Нибиру? Ты выглядишь слишком уж аккуратно для того, чтобы являться Чуей.       — Ой, завали, а? — Накахара закатывает глаза и цокает языком, разворачиваясь и начиная идти в сторону школы, негромко стуча каблуками лаковых (будь они немного в другой ситуации, Дазай бы подумал, что хотел бы, чтобы рыжий наступил на него в этих сраных начищенных до блеска ботинках) ботинок. Осаму догоняет его в несколько шагов, начиная идти рядом.       — Думаешь, кто-то протащит алкоголь? — в прошлый такой раз кто-то умудрился протащить с собой водку, стоит ли говорить, что из-за неумеющих пить подростков весь праздник жизни закончился довольно быстро?       — Да, Тачихара уже договорился обо всем, но в этот раз все будет нормально, — он хмыкает, даже не смотря на Осаму, и достает из кармана брюк сигареты. — Я попросил оставить нам на всякий случай. Будешь?       — Если они купили что-то сухое, то я пить не буду, — Осаму морщит нос и вытаскивает сигарету из пачки и ждет, когда рыжий начнет играть в Прометея или кто там подарил людям огонь. Сухое вино или шампанское ему было противно, как вообще можно брать в рот эту кислую дрянь, от которой лицо морщится так, что ты становишься похож на деда?       — Я попросил отлить нам во фляжку красное сладкое, — голос Чуи — это голос родителя, который вздыхает, слыша ожидаемую ерунду от ребенка. Он щелкает зажигалкой, тормозя, и поджигает их сигареты. В воздухе начинает приятно пахнуть табаком и… Вишневая кнопка? Что-то новенькое.       — С чего это вдруг ты взял сладкие, Чуя? — Осаму игриво смотрит на него, медленно затягиваясь. Он соврет, если скажет, что ему не нравится. Все, что курит или пьет Чуя — это прекрасно. Он никогда не возьмет в рот дерьма, потому даже на сигареты предпочитает потратиться, чтобы от него не несло дохлой скотиной, а ведь дешевые сигареты пахнут именно так. Только вот обычно Накахара покупал, если и брал с кнопками, какие-нибудь мятные или типа этого.       — Просто решил попробовать, чего прицепился? — сразу щетинится рыжий, недовольно хмуря брови и затягиваясь снова. — Но вообще-то я всегда любил со сладкими кнопками. Пахнут вкусно. Это типа «женские», но с тобой можно.       Это доверие выкурить «дамские» из-за кнопки сижки вызывает на губах улыбку, а внутри как-то все сразу теплеет. Дазай легко тыкает локтем в локоть Чуи, тот шустро опускает взгляд и видит протянутую ладонь. Они переплетают пальцы, пока идут темными дворами к школе, и якобы незаметно поглаживают большими пальцами кожу друг друга.       Ну, что сказать, друзья.       В концертном зале уже играет музыка, они пришли с небольшим опозданием. Сначала поговорили с одноклассниками, Чуя опять на него ругался, потому что Дазай наступил ему на ногу. Еще какое-то время они поторчали у стола с закусками и соком, Осаму даже закинул в рот пару кусочков огурца и сыра, чтобы не пить на совсем голодный желудок, пускай во фляжке, врученной им Тачихарой, вряд ли было больше 0,5 литров.       Так незаметно прошел час, народ уже стекся, так что их отсутствия и легкого опьянения никто даже не заметил бы. И, хрустя долькой яблока, Осаму со спины налетает на Чую, который о чем-то болтал с ребятами у стены. Он обнимает его, заваливаясь сверху, в лучших своих традициях, и получает вполне заслуженный быстрый тычок острым локтем в ребра.       — Блять, придурок, харе так делать! — Накахара сбрасывает его с себя благодаря еще паре таких тычков, конечно, сопровождаемых жалобным хныкаеньем.       — Чуя, ты такой жестокий, фу, — Осаму говорит голосом обиженного ребенка, впрочем, лицо у него сейчас такое же: чуть надутые тонкие губы, забавно нахмуренные брови и такой жалостливый взгляд, что аж смотреть противно.       — Эй, как думаешь, Гин, они уже трахались? — Тачихара, он же один из приятелей Чуи, наклоняется с явной усмешкой к молчаливой, но с очень красноречивым взглядом подруге, кивая в сторону этих двоих.       — Чего? — Чуя в миг хмурится, смотря на этих двоих так, будто те стали нести какую-то чушь. Да, они трахались, это неоспоримый факт, трахались, трахаются и будут это делать исключительно как друзья, но другим об этом знать вовсе не обязательно.       — Да, однозначно, — сухо кивает девушка, даже не смотря на Накахару, у которого, кажется, глаз задергался.       — Да вы че, ебу дали? — Осаму на фоне мерзко смеется, чем бесит рыжего еще больше, а тут еще и эти двое строят свои дурацкие теории, даже не обращая на него внимания. — Да я? Да с кем? С Осаму? Да ни за какие деньги!       — Чуя, не говори так, ты разбиваешь мне сердце, — Дазай, чтоб его, вешается ему на руку, как те девочки из аниме, и нагло трется щекой о плечо. — Да, немного с особенностями, но я же такой прекрасный.       — Я же говорила, — кивает на них Акутагава и ловко уворачивается от случайно мелькнувшего в опасной близости локтя: Чуя переключил свое агрессивное внимание на Дазая, которому только повод дай, чтобы поприставать да повыводить на эмоции.       — Блять, отвали, ты вообще нихрена не помогаешь, — он пихает его рукой в лицо, за что Осаму мычит и что-то бормочет, из-за музыки плохо слышно, про то, что Чуя такой смешной, когда злиться, а потом, блять, облизывает его руку. И в этот момент Накахара замирает, медленно отпуская друга и смотря на мокрую, чувствующую от еще невысохшей слюны холод ладошку.       На его лице абсолютно весь спектр эмоций, и Дазай скручивается пополам, видя, как Чуя сначала просто хмурится, осознавая, что на его руке, а потом морщится, корча такую рожу и повторяя одними губами «Блятьблятьблять» несколько раз. Чуя — страшный брюзга, когда дело касается всего остального, кроме секса и поцелуев, потому что это — одно, а вот чертова слюна на ладошке — это вообще другое!       — Фу, блять, фу, не подходи ко мне, — Накахара корчится, ощущая необходимость помыть руки, оглядывается по сторонам, игнорируя смех двух придурков — Осаму и Мичизу — и тихое хихиканье Гин, и идет в сторону выхода, точнее сказать, быстро идет, потому что фу. Слюна. На ладошке. Фу!       — Я схожу за ним, — давя смех, говорит Осаму друзьям и прикидывает, что как раз-таки в этом тупом туалете можно и заодно выпить, как раз там никого нет и не будет.       — Да, конечно, лизун, иди, мы тут, если что, — Тачихара хлопает его по плечу и чуть толкает к выходу, мол, иди уже, и переключает свое внимание обратно на Гин, начиная что-то затирать ей про какую-то херню из физики.       В туалете никого нет, только он, заходящий в него, шум воды и Чуя, который теперь просто смотрит на себя в зеркало, так же придирчиво вглядываясь в свое лицо. Несмотря на, казалось бы, какую-то повседневную неряшливость, все лохматости Накахары создавались намеренно, это была часть его образа, а не случайно взявшаяся какая-то прядь, которой быть не должно. Он чертов эстет, и эстет в первую очередь в своем внешнем виде, потом в сигаретах и алкоголе. И где-то в конце остается красивое ведение первых трех страниц тетрадей, потому что на оставшиеся сорок пять терпения не хватает.       — Не хочешь выпить? — Дазай облокачивается о туалетный угол, смотря, как Чуя подходит к салфетнице и вытирает руки.       — Не тут, идем, — Чуя смотрит на него странно, не так, как обычно. В его взгляде что-то другое. Что-то озорное и темное. И Осаму нравятся эти искры в чужих глазах. Он соглашается одним лишь кивком и просто ждет, когда рыжий, проходя мимо, возьмет его за руку.       Он думает, что Накахара поведет его на крышу, ну, а куда еще-то, там красиво, там звезды и все такое, а еще дверь не закрыта, но у Чуи, видимо, какие-то свои планы, поэтому он ведет его вглубь школы, по темным коридорам, минуя один кабинет за другим.       — Зачем нам сюда? — Осаму хлопает глазами, а Чуя чуть слышно бьет себя по лбу рукой, дескать, ну как так-то, ты и задаешь такие тупые вопросы. Он молчит, ища что-то в заднем кармане, и достает ключ.       — За надом, — просто хмыкает рыжий, подходя к двери кабинета химии и вставляя ключ в замочную скважину. — Не спрашивай, откуда он у меня, я объясню потом.       — Ого, Чуя, ты что, хочешь устроить взрывную вечеринку? — Осаму тихо смеется, ссылаясь на прошлое. Когда-то на одном из уроков химии Чуя умудрился что-то взорвать на своем столе, не так смешав какие-то реактивы. Вот сделал тогда это Накахара, а получили они оба, якобы, нечего было ворон считать, Дазай-кун, надо было следить, чем там твой сосед занимается.       — Ага, собираюсь смешать нам обоим яд, не говори ерунды, — он фыркает и входит в кабинет, но свет не включает, а Дазай даже не смеет потянуться к выключателю, закрывая дверь за ними и поворачивая изнутри кабинета ключ, который Чуя вставил с обратной стороны сразу, как вошел.       — И что мы будем тут делать? — Осаму уже продумал сто пятьсот двадцать двенадцать вариантов событий, и насрать, что такого числа не существует. Он просто издевается, проходя по пустому кабинету, который освещается лишь благодаря фонарному свету, попадающему в помещение через широкие окна.       — Не знаю, просто хотел побыть с тобой тут, — честно отвечает Чуя, и эта честность как-то вгоняет Дазая в краску, но в темноте это не видно, и слава яйцам, что не видно. — На.       — Занятно, — Осаму принимает тяжелую фляжку и делает глоток вина. Оно сладкое, приятно холодит рот и таким же приятным комком опускается в желудок, оставляя после себя привычную терпкость на языке. — Вкусно.       — Ага.       Они просто сидят в кабинете за последней партой, прислонившись друг к другу головами: Чуя свою положил на дазаевское плечо, а сам Осаму свою на голову Чуи соответственно. Их руки переплетены, они мягко поглаживают пальцами мягкую кожу и либо от вина, либо от всей этой атмосферы дышат громче и нервнее обычного. Им не нужно говорить ничего, чтобы понять, что происходит.       Условно они — друзья. Хорошие и очень близкие. Но негласно они встречаются. Это было понятно после первых двадцати поцелуев, просто по тому, как один смотрит на другого, с каким трепетом они касаются губами чужих губ и по ощущению того безграничного тепла и нежности в моменты, когда оба просто лежат или сидят рядом, держась за руки.       — Эй, — Чуя тихо зовет, вырывая Осаму из вороха мыслей. За стеной слышно, как играет какая-то знакомая песня. — Потанцуем?       — Хах, давай, — Дазай принимает приглашение, вставая с места. Его руки ложатся Чуе на плечи как-то сами собой, скрепляясь за его шеей. Руки рыжего аккуратно лежат на талии. — Это же… Она, да?       За стенкой слышатся нежные мотивы, нежный мужской голос поет о любви, и, наверное, это одна из самых подходящих для этого момента песен. Они медленно качаются из стороны в сторону, смотря друг другу в глаза.       — Да, это она, — Чуя слабо кивает, чуть поглаживая талию Осаму и видя, как тот мелко вздрагивает. — …dancing in the dark…       — …with you between my arms, — они легко пропевают строчку, чуть смеясь после. Сердце Дазая стучит так громко, что, кажется, Чуя услышит его. А еще кажется, что внутри него точно завелись чертовы бабочки, о которых так часто любят говорить. У него внутри все дрожит, кажется, даже стали потеть ладошки. — Чуя, я-       — Не говори ничего, — Накахара утыкается носом ему в шею, прижимая к себе, и мягко целует, не прекращая гладить талию. Он кусает губу почти до боли, жмурится и втягивает носом уже ставший родным запах. Запах Осаму. — Я тебя тоже. Ты… Не против, если?..       — Нет, продолжай, — Осаму переходит почему-то на быстрый шепот, лепеча слова над ухом. Песня уже закончилась, Чуя ласково гладит его бока, мягко целует шею, чуть кусая кожу там, где начинаются бинты. Он цепляет марлю зубами, легко оттягивая ее вниз, расслабляя всю конструкцию и целуя ранее скрытую под бинтами кожу.       Осаму шумно вздыхает, тыкается носом Чуе в волосы, чувствуя, как тело начинает гореть, а от прикосновений к бокам и вовсе возбуждаться. Закусывает губу, пальцами сминая пиджак на спине Накахары, и делает два шага назад, чтобы упереться спиной в шкаф.       У них обоих все дрожит и трепещет внутри. От переизбытка нежности, желания, любви и только лишь капли страха — они все еще в кабинете химии, в школе, где наверняка из-за шума в концертном зале их никто не услышит. Но все-таки.       Чуя медленно забирается пальцами под рубашку, гладит ледяными пальцами чувствительные бока, накрывает их ладонями и сжимает, выбивая из Осаму тихий стон. Он уже весь трепещет, от холода чужих рук по горячей от возбуждения коже бегут мурашки. Чуя мягко сминает бока, гладит их, он благодарен, что Дазай не обвязался сегодня бинтами, и одновременно усмехается, думая, что, наверное, тот тоже готовился, что они могут потрахаться.       — Чуя, п-подожди, — Дазай запинается, задыхаясь от приятных волн, идущих из двух мест сразу: от шеи, что зацеловывает Накахара, и от боков, что так властно сжимают накахарские сильные руки. Рыжий останавливается, смотря, как Осаму выпутывается из пиджака и съезжает по шкафу вниз, на пол, садясь с разведенными коленками и кладя ладошки на его бедра.       — Ты точно хочешь?.. — рыжий хмурится, смотря на Осаму. Да, они много раз трахались, да, много раз дрочили друг другу, Чуя даже брал в рот у него в один из таких разов, но Осаму еще никогда не, потому что просто не мог, борясь со рвотным рефлексом. Он даже не ест чертовы сосиски.       — Да, т-тебе — да, — Осаму уверенно кивает, вытаскивая чужую рубашку из штанов и расстегивая нижние пуговицы. — Все, что я делаю, все, что позволяю тебе, потому что я хочу этого сам.       Он оголяет чужой живот, примыкая к нему ртом. Мелко, чуть влажно целует, чувствуя, как Чуя зарывается пальцами ему в волосы. Своими дрожащими руками он быстро расстегивает ремень и ширинку, опуская брюки до колен вместе с бельем и с легким довольством замечая, что Чуя уже и сам немного возбужден.       — Милые утята, Чуя, — говорит он про трусы с десятком желтых утят. Эти чертовы трусы он сам ему дарил, и они же по праву заслужили звание «лучшее белье в мире» среди всех дурацких трусов Чуи. — Я польщен.       — Заткнись, утенок, — Чуя прыскает с того, как обращается к Дазаю, но тут же округляет глаза, чувствуя теплый, влажный язык на члене. Осаму пока просто лижет, сжимая руки на чужих ягодицах, иногда впиваясь в них короткими ногтями. Он ловко работает языком для того, кто при мысли о минете готов был плеваться и морщится от отвращения.       Дазай старательно отгоняет мысли в сторону, прикрывает глаза, и наслаждается хриплым стоном, наслаждается тем, как Чуя зарывается в волосы глубже, начиная поглаживать, мол, все хорошо, продолжай. И он продолжает, аккуратно накрывая головку члена губами и начиная посасывать.       Это сложно — держать рот достаточно открытым для того, чтобы члена не коснулись случайно зубы, и пару раз, случайно, от неопытности, это происходит, но Чуя нежно поглаживает по волосам дальше, все в порядке, ничего страшного, он все понимает и ни в коем случае не винит.       Осаму не берет в рот глубоко, лишь немного, погружает в рот чуть больше, чем одну головку, потому что дальше просто не может — от рефлекса не уйдешь, как бы ты не пытался. Он посасывает аккуратно, не быстро, но очень старательно, пускай и чувствуя себя безумно глупо — Дазай Осаму умеет делать практически все на «отлично», практически все, кроме минета, и синдром отличника в нем рвет и мечет.       Чуя постанывает, упираясь рукой и лбом в шкаф. Он задыхается от того, как приятен этот жаркий влажный рот, как тонкие гладкие губы скользят по стволу, и как соблазнительно Осаму выглядит с его членом во рту с этим таким блядски милым румянцем на щеках. Он старательно сдерживает себя, чтобы не толкнуться в его рот и не напугать. Чего ему точно не хочется, так это спугнуть или посеять сомнения в том, что Дазай делает что-то не так. Нет, наоборот, от языка Осаму перед глазами взрываются звезды.       Носок накахарского ботинка легко давит на пах Дазая, чуть поглаживает, и парень внизу останавливается на пару секунд, чтобы издать тихий стон. Осаму помогает себе рукой, работая вверху ртом, влажно причмокивая и шумно сглатывая вязкую слюну вперемешку с предъэякулятом, а у основания чуть дрочит рукой, вырывая из Накахары несдержанный рык.       — Осаму, — Чуя шумно дышит, накрывая своей рукой его руку, лежащую на ягодице, и делает шаг назад, чтобы шатен поднял на него лицо, все горящее от возбуждения и с блестящими от слюны уголками губ. — Я хочу тебя, продолжишь дальше, и я трахну тебя в рот.       Дазай медленно поднимается на дрожащих ногах, переплетает с Чуей пальцы и обнимает другой рукой его за шею, целуя. Он стонет прямо в чужой рот, чувствуя на талии руку, сжимающую ее, сминающую мягкий бок и заставляющую ноги подкашиваться еще больше.       — Чуя, я т-так хочу тебя, — Осаму расплетает их пальцы, держится рукой за плечо, а ногу закидывает на талию, когда рыжий подхватывает его под бедра, чтобы донести до учительского кресла. Оно мягкое и большое, с него не свалиться, на нем удобно, и Кое-сан все равно ничего не узнает.       — Надень, — Чуя достает из пиджака презерватив, и Осаму слезает с его колен, избавляясь от своей обуви и штанов с трусами (на которых, кстати, виднеется даже в темноте кабинета темное пятно его возбуждения). Презерватив он открывает зубами, как уже делал сто раз, и Чуя в сотый раз думает, какой же, черт возьми, его парень сексуальный в этот момент.       Презерватив надевается быстро, Осаму плевать, что его руки теперь в смазке, и он запачкает ими Чуе рубашку, он вновь усаживается к нему на колени, примыкая губами к губам.       Их поцелуи страстные, мокрые, они иногда кусаются, и Осаму стонет, когда пальцы Чуи, чуть скользкие от касания к презервативу, толкаются в него. Он стонет, и жмется к рыжему ближе, сильно прогибаясь в пояснице, когда пальцы внутри тихонечко двигаются.       Он в меру растянут, но не из-за недавнего секса. Дазай не знал, но разумеется, блять, дрочил перед выходом, представляя, как они потрахаются. Пихал в себя пальцы, лежа в кровати, шептал имя Чуи, и думал, как здорово было бы почувствовать его пальцы в себе.       И вот, мысли материальны. Он весь горит, все его тело — это чертова эрогенная зона. Дазай тает и плавится от любого прикосновения, что к бокам, что к ягодицам, что от поцелуев в шею с повисшими на ней бинтами. Он стонет, чувствуя, как рот то и дело наполняется слюной от возбуждения, насаживается на пальцы глубже, закатывая глаза.       — Блять, — Чуя выдыхает ему в шею, а сам Осаму стонет, стоит пальцам смениться членом. Он сжимается вокруг Чуи, чувствует, как пульсируют его стенки, и дрожаще дышит ртом, гладя плечи, волосы Накахары, когда тот, уложив руки на талию, начинает толкаться в него, при этом умудряясь приподнимать его самого.       Осаму упирается рукой в учительский стол, помогая Чуе себя поднимать, и сам насаживается на член, скуля всякий ебаный раз, стоит головке задеть заветную точку. Перед глазами встают звезды, взрываются гребаные планеты, и весь кабинет, вся школа и мир перестают существовать.       Рядом есть только Чуя, чьи губы, чьи зубы и чьи руки способны свести и сводят его с ума. Осаму кажется, что руки Накахары везде. Он то сжимает его бока, грубо сажая на член и проезжаясь головкой по простате, выбивая из его тела сладкие, полные услады стоны, то нежно и быстро толкается, как будто бы это не член, а чертов автомат с его автоматной очередью, губами метя каждый сантиметр бледной нежнейшей кожи за ухом.       Чуя сошел с ума, кажется, еще когда они впервые поцеловались. Осаму красивый, до безумия эстетичный, каждый взгляд, каждое движение — это все ебаное искусство. Он хочет молиться, возводить в честь него небывалой красоты здания и открывать новые, новые химические элементы, давая им имя Осаму. То, как Осаму сжимается вокруг, как скользит и какие звуки издает, все это взрывает ему мозг.       Чуя не знает никого, ради кого готов был бы взорвать весь чертов мир, кроме Дазая. Он прижимает его к себе, обласкивает чувствительное тело руками, и теряет себя, слыша, как тот реагирует на его касания. Чуя не верил в судьбу, пока они не потрахались.       Они — это частички того самого пазла, которые не совместимы с другими. Чуя кусает его в изгиб шеи, тут же зализывает укус и делает несколько грубых толчков, сминая бока, чуть царапая их и прощаясь с рассудком или тем, что от него осталось, когда Осаму, сжимаясь вокруг него, скулит его имя, льнет к нему, как соскучившаяся собака к хозяину.       Дазай ощущает, как все затуманивается перед глазами. Он тонет в этом удовольствии, теряет себя, последние отголоски разумности, подмахивает бедрами, с наслаждением насаживаясь на член и ощущая, как стенки сжимаются, а собственный член пульсирует пред оргазмом. Осаму стонет, впиваясь ногтями в чужие плечи, сжимая пиджак в руках до белены костяшек и жмурится, утопая в разлившемся удовольствии. Где-то на периферии он чувствует, как внутри него становится тепло, и как чуть болит изгиб шеи.       Чуя кончил тоже.       Рассудок возвращается медленно. Он фокусирует взгляд на пустом кабинете, медленно моргает и тяжело дышит, чувствуя, как мягко и нежно его по спине гладит Чуя. Тот тоже жадно глотает ртом воздух, тоже горячий и мокрый от пота.       — Черт, — со смешком говорит Осаму, чуть приподнимаясь и смотря с бесконечной любовью и нежностью во взгляде на Чую. На его Чую. С которым у них самая настоящая и крепкая мужская дружба. — Будет забавно, если меня кто-то слышал.       — Осаму, — Чуя мягко касается его бледной щеки рукой и усмехается, когда Осаму легко прикусывает его за палец. Он смотрит на него с не меньшим теплом, смотрит так, как только можно смотреть на самое дорогое, что у тебя есть.       — Да? — Дазай чуть наклоняется, легко улыбаясь, и нежно целует его в уголок губ.       — Ты можешь встать? У меня, кажется, задница либо прилипла к этому креслу, либо на ней отпечатался рельеф сидушки, — он прыскает, а Осаму шлепает его рукой по макушке.       — Чуя, придурок, такой момент был, а ты все испортил, — он закатывает глаза и встает, выпуская из себя член, а рукой придерживается за край, чтобы не упасть на ватный ногах.       — Да чего придурок, на, посмотри, я чувствую, как эта искусственная кожа впивается мне в задницу.       — Сейчас тебе в задницу будет впиваться кое-что другое.