Я без тебя люблю тебя сильнее.

Его самолет пал над Афганистаном. Я часто об этом думал. Меня каждую секунду, словно по убийственному расписанию, посещали мысли о том, что он вернется. В войну люди возвращались и с похоронками на их имя... Что же сейчас переменилось? Лишь страны контра. А ужасающая реальность и неточность, которая погубила еще миллионы человек, никак не переменилась. Что если он выжил? Он сел тогда, когда казалось бы было невозможно. Вдруг и сейчас случилось чудо? Почему же в него не верить? Ведь никто не находил останков, не делал экспертизы. Никто не находил обугленных личных вещей. Ничего этого не было. Лишь сухая пустота слов «Мы его потеряли». Даже в словах Луизы, что первоначально изодрали меня на куски изнутри, я обрел остов надежды. Он должен жить. Он может жить. Он может выживать где-то в лесах, скитаться и быть в плену. Но быть живым. В его сердце, полном любви, еще сокращаются мышцы и открываются клапаны, он все так же горячо дышит и говорит басом, также пронзительно смотрит на реальность вокруг. Почему бы не поверить в чудо, когда все, что у тебя остается — это надежда? Надежда, порожденная неизвестностью и неподтвержденной реальностью. Надежда, вселяемая любящим сердцем в скитающийся мозг. Надежда, что разрывает на части и позволяет собраться каждый день на этом свете. И она была оправдана. Пилот Матвеев еще не окончил свой полет. Это случилось той холодной зимой, в которую тебя могут отогреть лишь воспоминания. И то, если ты бережно за ними ухаживаешь. На чужбине завершились ожесточенные бои, в то время как на родине сотни тысяч бравых солдат лежали в безымянных могилах. Было запрещено указывать, что солдат погиб в Афганистане. Такая информация доверялась только оставшимся родителям, но никак не могильным плитам. Луиза уже смирилась с тем, что Рома лежит где-то в землях Афганистана, среди тех, кто полон ненависти к недавно ворвавшимся к ним военным. Она смирилась, а я верил. Вероятно, именно эта вера и привела меня к тому, что я имею сейчас. Имел. И был бескрайне счастлив. Это случилось зимой. Я отыскал ту квартиру, где мы жили в те прекрасные мгновения весны в Москве. Я откладывал все деньги на то, чтобы позволить снимать ее. Мне это было крайне необходимо и мне было также крайне наплевать на то, что денег в какое-то время не хватало на банальную еду. Военная сноровка приучила довольствоваться тем, что есть. Потому я и ел. Ел и не ощущал вкуса. Для меня померк этот мир в той телефонной будке. Я выставил все фотографии ровно в том порядке, как их выставлял Рома. Я помнил каждое положение этой проявившейся пленки и бережно хранил эти запечатленные мгновения истинного счастья. Без них мой мир любви казался мне миражом. Сумраком и туманом, что вот-вот рассеется. Я сел на диван и стал погружаться в мысли. Снова и снова мозг усилено промывал кости сознания и убеждал меня в том, что надежда мертва. Прошло два года. Два года. Но что-то во мне трепетало, как бабочка без пыльцы на крыльях, и вновь и вновь погружало в вереницу немыслимых обстоятельств нашей жизни. Два года — пепел. Все уже истлело. Вся надежда. Но птица феникс восставала же из пепла, несмотря ни на что? Феникс... птица. Жар-птица, точно! В голове закружилась бесконечная пленка воспоминаний, словно кто-то запустил фильм перед твоими глазами в единственном экземпляре. Военная часть, бесконечные плакаты, муштра, оры, крики, военные тревоги, КГБ и Рома. Словно прекрасная жар-птица во всем этом пепле. Глоток жизни на спектакле и после. Море. Бескрайнее море. Я больше не мог сидеть так. Каждый вечер сливался в один и этим пора было что-то делать. По-минимому, хотя бы напиться. Да, так и сделаю. Дорога к пивной лежала вдоль театра. Только они были на разных сторонах и это была словно ограничительная линия между миром искусства и чувства и миром обсуждения этого искусства и суррогатной его замены. Я подходил к театру и плакал, потому в мороке слез, даже не сразу заметил плакат, а после, как увидел, решил, что меня сморило мое бессонное ночное времяпрепровождение. Я не верил своим глазам, а чувство внутри меня уже заведомо шептало о возрождении. Вышедшая из репертуара театра жар-птица вновь оказалась на главной сцене. Крайний спектакль был в 10. Время подходило к 9. Нужно было где-то убить время. Из кармана моего пальто задорно торчали два ярких билета на этот спектакль. Я взял два. Он должен быть рядом. Это нечестно. Подавив очередной наплыв эмоций, я отправился к бару. Зима вперемешку с хмелем оказывала на меня благостный эффект. Мне на минуты становилось спокойнее. Внутри меня зижделось и таилось суррогатное тепло, что было похоже на тепло того чувства. Счастья. Сознание счастья всегда приходит после. В действительные моменты ты никогда не сознаешь этого. До спектакля оставалось ровных полчаса. Я решил направиться ко входу. Не люблю опаздывать и пропускать звонки в театре, а также жутко обожаю наблюдать за разностью людей сюда входящих, иногда, крайне далёких от искусства. Люблю вглядываться им в лица в надежде отыскать одно единственное из всей этой сотни. Это Он показал мне театр. Именно Он впервые привел меня сюда. Благодаря ему я не свернул с дороги и обрел дело всей своей жизни. Время, которое я проводил в раздумьях текло плавно, как песок. Размеренность должна была растянуть все отдаленные воспоминания радости, прежде чем им на смену вновь придет пустота и боль. Четверть часа я так и сидел, вглядываясь в людей и пытаясь отыскать в них новые смыслы, прочесть их, подчерпнуть чего-то нового для актерского опыта от статных женщин с изящным станом, от мужчин во фраках с крайне серьезными лицами, от смеющихся пар и от глаз, наполненных любовью во взгляде. Но все было тщетно. Я все еще надеялся увидеть Его, стоящего у этой тяжелой входной двери. Я сотни раз думал, что бы я делал, если бы он вошел сюда прямо сейчас. Что бы я делал, если бы случайно встретил его на улице, увидел на вокзале или встретил в одном из кабаков. И знаете, мне ничего не приходило на ум. Во мне лишь с живительной силой разливалось тепло, трепетало сердце при представлении и на секунду вся та боль словно сжималась в маленький комочек. Но как только приходило осознание того, что это лишь раздумье, а не реальность, этот комочек расширялся, становился невыносимых, запредельных размеров и лопался, разливая все свое жгучее содержимое изнутри. Балерина была великолепна. Если мне не изменяет визуальная память и остаток ощущения, это была та же самая девушка, за который мы и наблюдали с Романом. Даже она осталась здесь. Почему он ушел? За что? Вдруг тяжелая дверь входа заскрипела, и в зал определенно кто-то вошел. Все кресла были погружены во мрак, а все световое внимание было обращено на сцену, потому разглядеть новичка не представлялось возможным. На секунду в моей голове промелькнули мысли надежды, а после по спине покатился холодный пот. Мне казалось, что я чувствую Его спиной, что Он здесь. Но вскоре дверь заскрипела вновь, и я услышал глухой звук стука каблуков по махровому ковру. Меня немного отпустило. Вероятно, это просто очередная пара, что очень любит ругаться перед антрактом, а после, не менее театрально, возвращаться. Мозг нашел разумное объяснение, а зашедшееся в агонии эмпирики сознание никак не хотело униматься. Я отсидел этот акт, словно на иголках. Мне хотелось просто взять и ринуться с места, чтобы узнать, действительно ли это был он. Но с другой стороны, я хотел продолжить это мгновение томительного ожидания и стойкого ощущения надежды, потому что это не первый раз моей ошибки. А прощаться с этим миражом в мире пустоты очень не хочется. Непозволительно рубить эти канаты надежды любопытством. Прозвучали фанфары. Жар-птица была окончена, но именно она, кажется, сейчас поселилась во мне. Я встал и на недвижимых ногах пошел к выходу. В последнем ряду, прямо у двери, сидел человек. Чем ближе я подходил, тем чётче обрисовывались контуры мужской фигуры, выглядывали из темноты черты лица и, наконец, показались глаза. Человек смотрел прямо на меня, а я не мог поверить своим глазам. Я остановился как вкопанный на своем месте, а слезы, такие горячие слезы, сами потекли по моему лицу. Я как умел умолял всех, чтобы этот мираж не оканчивался, не двигался с места, чтобы он не рассеялся и чтобы Он не исчез. Тогда человек встал и направился ко мне. Размеренной походкой, с полным отсутствием чего-либо, что могло свидетельствовать об эфемерности его натуры. Я не верил своим глазам. Я плакал и не верил, и осознание реальности моего миража пришло лишь в тот момент, когда человек приблизился к моим губам и поцеловал меня с такой страстной силой, полной чувства, как это умел делать лишь один человек во вселенной. Передо мной стоял Рома. Целый и невредимый, красивый и теплый и также горячо любимый Рома.

***

Я открыл глаза. Я боялся пошевельнуться. Неужели это все был сон? Такой яркий, чувственный, пронзительный и полный реальности сон? Нет, нет, нет, нет, нет! Я снова закрыл глаза, пытаясь вернуться в тот мир, но его уже заволокла непроглядная мгла. Черт! Я ударил руками по постели и только сейчас заметил под своей ладонью что-то теплое. На прикроватной тумбочке лежало два билета. Два ярких клочка бумаги, что вернули мне жизнь. Я со страхом обернулся и понял, что мой мираж не был рассеян. На меня смотрел Рома. На меня смотрел Рома с фотографий и с изголовья нашей кровати. Привет. Мы будем счастливы теперь и навсегда.

***

Через год Сергея и Романа нашли мертвыми в собственной постели. Осколочное ранение Романа, которое он так тщательно скрывал, поразило сердце, а Сергей из-за постоянных стрессов и переживаний умер во сне от сердечного приступа. Их сердца даже после смерти не перестали биться в один такт. Они нашли единение в бесконечном, вечном мире, где никто и никак не мог их разлучить, встретившись в конечном настоящем. Они его потеряли, а я обрел. Он меня нашел, хоть я и сказал ему не искать. А я, так и навсегда, остался рядом с ним.