Инь и Ян

. . .

             На ровном белом снегу, что совсем недавно усыпал лесную поляну, совсем незаметны маленькие следы, ведущие к другому краю леса. Там, на границе будто бы двух миров, запыхавшись, стоит снежный лис, с полными грусти золотыми глазами. Он сбегает на границу каждый раз, когда больше невыносимо находиться на соседней территории. Когда становится невыносимым дышать одним воздухом с вожаком волчьей стаи. И плевать, что там, потерявшим его, каждый раз остаются испуганные младшие друзья. У него всё нутро дрожит и наружу просится, когда древесные глаза прожигают пушистую шкурку. Он этот взгляд из всех чувствует. Он ему во сне, и далеко не в кошмарах, снится. Он его из сотни других всегда различит. Тот, что запомнил ещё десять лет назад, будучи совсем крохотным. Воспоминания, как вихрь, вскруживают голову, заставляя упасть в мягкий снег и зажмуриться. Ни дня не проходит, чтобы он не вспоминал такой же снежный, как этот, день, тяжёлое дыхание над ухом, безнадёгу, засевшую копьём в маленьком сердечке. Он угодил тогда в капкан, оторвавшись от матери, и силы потерял скулить и просить о помощи. Смирился уже с участью, глаза закрыл и стал смерти ждать, когда тяжёлая поступь и тихий хруст приминаемого снега заставили встрепенуться. Когда древесные глаза с изучающим прищуром вонзились в него. Волк и сам тогда только подростком был, но вызволил нерадивого лисёнка и, сцепив на загривке зубы, поволок обратно к семье. Туда же, через поляну, что отделяла поселение лис от волчьего. Он спас его жизнь и совершенно ничего не попросил взамен. Но лисёнок безропотно всё равно отдал. Своё маленькое ещё тогда сердце. И, вырастая, с каждый днём, с каждым годом, лишь убеждался в том, что сердце ему уже не вернуть. Фыркая больше подавлено, нежели рассержено, он падает на мягкий снег и укладывает морду на лапы, устремляя грустный взгляд в ту сторону, из которой бежал. Шкурка всё ещё ощущала на себе тяжёлый взгляд давно повзрослевшего волка, ставшего теперь вожаком. Он не ровня ему, даже в мыслях нет. Он не бета даже, каких альфы предпочитали в пары брать, чтобы на равных стаю вести. Он омега, созданный для тепла и любви. Не для криков и войн. Лисий ребёнок, которого никогда не выберет ни один уважающий себя волк. Не будь он даже вожаком. Ники, что один из его младших, всегда говорил, что от союза лис и волков получаются только гиены. И смеялся всегда так заливисто над этим, что будучи в человеческом обличье, заваливался всегда на плечо Сону. А тот лишь вздыхал, глаза отводя от угольного затылка мельтешащего неподалёку альфы. Смех подхватывал и Чонвон, подпирая лиса с другого бока и пытаясь хоть как-то его рассмешить. Только вот им двоим смешно было потому, что сами волки. И не понять им той боли, которая столько лет в одной маленькой грудной клетке зиждется. Дружить с волками, как и тем с лисами, никогда зазорно не было. Только вот о любви никогда речи не шло, сколько Сону себя помнит. Порой ему казалось, что он проклятый. Как не звали его друзья к себе в гости, так каждый раз где-то рядом Он. Будто сердце, отданное ему, всегда тянулось к Сону магнитом. Будто невидимые нити их связывали венами, по которым безответная любовь текла напополам с болью, ощущаясь, как раскалённое олово под кожей. И каждый раз приходилось сбегать. Как сейчас. Находиться рядом было невыносимо, но терпимо, пока друзья отвлекали, пока голоса слышно не было, пока взгляд не прожигал. Но, как только альфа зачем-то обращал на него внимание, подходил ближе, кожа горела, а глаза беспощадно жгло от не прошенных слёз. Ему шестнадцать всего, а боли от этой любви сердце пережило на оставшуюся жизнь вперёд. Он каждый раз, засыпая, представлял свой собственный идеальный мир. Где волки и лисы счастливы вместе, где он и его альфа сворачиваются в клубок, прижимаясь друг к дружке ближе и образуя Инь-Ян из снежно-белого и угольно-чёрного меха. Ему казалось всегда, что где-то свыше над ним подшутили, создав такой внешне идеальный союз и совсем невозможный на деле. Ему казалось, что долго он так не протянет и лучше бы десять лет назад его не спасали. Но по поляне внезапно проносится знакомый древесный запах, а до ушей, к голове прижатых, доносится слабый хруст снега. Сону голову вздёргивает и распахивает золотые глаза, неверяще уставляясь в чужие древесные. Он не был в его стае и быть не мог, но то ли аура альфья такая сильная, то ли любовь такая всепоглощающая, но слушаться и подчиняться хотелось при одном взгляде лишь. Как и сейчас подорваться со снега и склонить виновато голову. Будто бы он сделал что-то не то, сбегая от разъедающей боли. Будто бы он виноват в том, кого любит.       - Обратись, Сону, - просят хрипловато, подходя, наконец ближе и протягивая тёмную ткань, в которой лис узнаёт плед, каким обычно укрывается, находясь в гостях у младших. - Я хочу с тобой поговорить. Давно уже, вообще-то... Скрывая дрожь в тельце, Сону на негнущихся лапах делает пару шагов вперёд, забирая вещицу и скрываясь с ней за тонкими стволами и голыми кустами, укрытыми шапками снега. Для стаи обнажённое тело - не ново. И ему бы этому поучиться у младших, бесстыдно перевоплощающихся порой у всех на глазах. Только вот лисы совсем не такие. И мама с детства учила его своё тело от чужих глаз прятать. Сокровенное - только близкому. И оспорить хочется, да нельзя. Альфа лишь для его сердца близкий. И только в его голове. Но забота болезненно колет под рёбра. Редко какой альфа так заботится о других, что притаскивает то, чем можно прикрыться. Младшие частенько на это всё забивают, заставляя свою мать оберегать Сону, оказавшегося у них в доме. А сейчас вот...он даже запомнил, что это его плед. Или, может быть, просто по запаху вычислил. Так, как Сону, пионами, распустившимися в мае, не пахнет никто из их стаи. Никто даже из лис. Он выходит к нему боязливо, будто бы нехотя, натягивая на узкие плечи тёмную ткань и боясь поднять глаза. И останавливается всего в шаге от. Не дыша почти.       - Ты сбежал, - укоряют в очевидном.       - Мне стало нехорошо, - ёжится лис, кутаясь в плед.       - Сону? - зовут мягко, так непривычно, словно не альфа перед ним. - Посмотри на меня, пожалуйста. Ни взглядом, но голосом. Он подчиняет, даже если не пытается этого делать. Сону просто безропотно выполняет. Сталкивается взглядами и держаться пытается, чтобы не выдать в себе ничего, что десять лет копил. А оно, словно чувствует слабость и наружу прорывается, будто плотный пузырь лопнуть хочет. Сону это в грудной клетке чувствует. Оно разрастается с каждым вздохом всё больше. Каждым чужим в его сторону.       - Ты всегда сбегаешь, стоит мне только к вам подойти, - грустно усмехаются до боли родные губы.       - Нет, я..       - Со мной что-то не так? А Сону закричать хочется, что это с ним не так, глядя в древесные глаза, что наполнены сейчас непониманием и...обидой. Он морщится от боли, что в шею острыми зубами невидимо цепляется, брови заламывает и кусает болезненно губы. Не сдерживается и вновь опускает голову, боясь, что горячие слёзы вот-вот вырвутся. Что не выдержит, ставшее слабым за десять лет, сердце, бьющееся давно уже в чужой грудной.       - Всё так, - вместо этого шепчет тихо, мотая головой. А на плечи вдруг опускаются горячие руки, заставляя вздрогнуть и необдуманно податься вперёд, к теплу. - Прости, Джей-хён.       - Мне больно, Сону-я, - выдыхают в самое ухо, оставляя между телами жалкие сантиметры опасной такой близости. Ему тоже больно. Вообще-то, давно уже, но он же не жалуется? А может и стоило?       - С того самого дня больно, как увидел тебя в том капкане, будто сам в него угодил. И только больнее с каждой прожитой вдали от тебя минутой. Сону дёргается, как от огня, коим было чужое тело буквально. Уставляется неверяще, дико как-то в глаза слегка прикрытые. И задаёт вопрос, что и озвучивать не нужно, получая совершенно пугающий ответ.       - Я уверился в этом полгода назад, когда твой запах раскрылся. И это бьёт наотмашь по лицу. Отрезвляет затуманенный альфьим запахом и любовью разум. Отшатнуться заставляет, только вот руки крепкие, сжавшие плечи сильнее, не дают. Пригвождают к месту.       - Я знаю, что вы, лисы, никогда с волками не водитесь ближе, чем дружбой, но... У Сону в горле крик застрял со словами вместе. Он оспорить хочет, пытается, открывая побледневшие полные губы, но лишь, как рыба на суше, беспомощно его закрывает, хватая воздух, но не насыщаясь им, словно лёгкие отказали работать. Это волки, волки не водятся с лисами. Наверное...кажется... Он хмурится, вспомнить пытаясь о запретах. О законах. О предупреждениях. Но внезапно, впервые за десять лет, понимает, что не было никогда ничего подобного. Он просто не встречал подобных пар никогда, но кроме потешающихся над его мыслями младших, никто больше не говорил, что это неправильно. Никто не пытался такой союз осудить. Но может это лишь потому, что таких союзов попросту никогда не было?       - Мы и друзьями с тобой никогда не были, - с болью в голосе произносит Сону, чувствуя, как пальцы в его плечи до синяков на снежной коже впиваются.       - А ты хотя бы пытался подпустить меня ближе?       - Ближе, чем ты уже есть? Лис ахает от сказанных сгоряча слов. Волк распахивает глаза, не веря услышанному. Сону не может так больше. Он выкручивается из ослабевшей от шока хватки и отступает на шаг назад, чтобы не задыхаться больше любимым запахом. Чтобы хоть немного глотнуть свежего морозного воздуха. Только вот ему кажется, что он весь уже им пропитался. Как и поляна вся. Он поклялся себе пару лет назад, что никогда не признается альфе в чувствах, чтобы дожить свою одинокую жизнь в относительном покое. Жалел даже несколько раз, что младшим пришлось рассказать, но те, хоть и подшучивали над ним, но жалели всерьёз. Молчали, как рыбы, и хранили позорный, как Сону казалось, секрет. А теперь ему внутренности наружу выворачивает. Оттого, как смотрит на него тот, кого он так давно и сильно. Оттого, что его, кажется, но это немыслимо, тоже. Но он даже думать об этом слове боится, не то, что произнести его вслух.       - Я думал, ты меня ненавидишь и презираешь. И сказать бы лживое: «да». Чтобы прекратить эту пытку, дробящую кости. Да сил нет. И руки на себе почувствовать снова хочется. И в тепле утонуть, задыхаясь от яркого запаха, наполняющего лёгкие. Живущего там, на самом-то деле, все последние десять лет.       - Это неправда, Джей-хён, - качает он головой, отчаянно цепляясь пальцами за плед, до тихого хруста суставов.       - А что тогда твоя правда, Сону? Я молчу про то, что это задевает меня, как альфу и вожака. Плевать на это. Ты ещё не в моей стае, чтобы меня волновало твоё омежье уважение. Но меня волнует твоё уважение ко мне, как к человеку, Сону. Почему ты избегаешь меня все чёртовых десять лет? Я не прошу благодарности за твоё спасение, я обязан был, но...       - Я всю оставшуюся жизнь тебе благодарен буду.       - Что твоя правда?       - Я не могу...       - Она не может быть страшнее твоей ко мне ненависти.       - Я не ненавижу тебя, хён. «Я люблю тебя,» - кричит он внутри, раздирая лёгкие. А на деле лишь сокрушённо выдыхает, мечтая расплакаться, но кусая себя за щёки изнутри и не позволяя слезам пролиться. Лицо охватывают огненные ладони, обжигая бледную кожу. Сону жмурится, что есть сил, когда его взгляд поймать пытаются. Он боится, так боится сдаться.       - Что может быть страшнее ненависти, Сону?       - То, что я люблю тебя, хён. Но сдаётся. Опускает руки, чувствуя, как скользит с плеч плед. Как падает на них же весь груз ответственности сказанных им только что слов. Как они придавливают его и так и норовят сломать. Как крепчает хватка чужих пальцев на его челюсти, а губ касается сбитое дыхание.       - Повтори.       - Нет, - выдыхает он судорожно, но на щёки болезненно давят большими пальцами, а лбом ко лбу прижимаются и требовательно, со сталью в голосе приказывают:       - Повтори, Сону. И омега в нём сдаётся вновь, подчиняясь своему альфе.       - Я люблю тебя, хён. Последнее слово, дрогнувшее на самом кончике языка, жадно сцеловывают. Забирают себе, присваивают, как и первый в жизни лиса поцелуй. Как душу и сердце, которые он, в общем-то, сам отдал негласно. Он будто сгорает заживо в любимых руках, цепляясь своими за широкие плечи, будто боясь потерять опору. Потому что земля заснеженная под босыми ногами готова в любую секунду испариться, поглощая его. Потому что голову кружит от их сплетающихся запахов так сильно, что даже тошнить начинает. Потому что искры под закрытыми веками такие яркие, что ослепляют и выжигают сетчатку изнутри. Потому что любовь, растущая десять лет в сердце, наконец вырвалась наружу и взорвалась тысячей осколков, вонзившихся до самой крови в хрупкое тело. Как и требовательные пальцы, сжимающие челюсть, шею, плечи и талию. Шарящие по всему телу беспорядочно и оставляющие огненные отпечатки, как клеймо за клеймом на фарфоровой коже. Присваивающие себе каждый дюйм чужого тела. Будто изучающие и запоминающие одновременно. Сону чувствует, как по щекам всё же стекают слёзы. Он выдыхает, запрокидывая голову и желая разорвать поцелуй, но опрометчиво поступает, забываясь в объятиях альфы. Открывая ему свою шею, словно сдаваясь. Понимая это лишь тогда, когда горячие губы жаждуще прижимаются к яремной вене. Там, где волчьи и лисьи пары друг другу метки ставят на всю жизнь связующие. Там, откуда запах его украсть легче всего вместе с разумом. Но Джею и красть не нужно. Оно всё уже его. Всегда его было.       - Я тоже люблю тебя, - задушено шепчут в ключицы, прижимая к себе так сильно, что рёбра сдавливает. Но Сону не до жалоб. Он сам жилистую шею оплетает тонкими руками и тянет к себе так, будто в последний раз видится. Вдыхает впервые полной грудью окутывающий его густым облаком древесный запах. И пропадает в нём, чувствуя, как прекрасно его собственные цветы сочетаются и сплетаются в воздухе.       - Это неправильно, Джей-хён, - шепчет он, рушась от своих же слов и желая разодрать глотку от давящего внутри кома. И пусть слёзы давно текут, от них не становится легче.       - Нет такого закона, запрещающего мне любить тебя, Сону, - и словно в подтверждение его тело прижимают ещё крепче, словно силясь с ним воедино слиться. - Раньше единственный твой возраст и незнание того, кто ты, меня останавливало. Но теперь, - в шею снова вжимается тёплый нос, втягивая яркий аромат пионов, расцветающих в самой душе лиса, - ты будто создан был для меня. И я ждал, чтобы убедиться. Все эти годы ждал, боясь ошибиться. Боясь, что сердце ошиблось. А Сону глаза открыть боится, чтобы эту сказку не разрушить. Чтобы не оказалось вдруг, что он просто уснул на поляне, уставший. Чтобы не оказалось, что это не больше, чем его очередные мечты. Чтобы не желать вновь разодрать своё сердце, вырвав его из груди.       - Я так сильно люблю тебя, - вырывается у него, когда пальчики зарываются в тёмные волосы альфы. И это сказать также легко, как вдохнуть теперь. Ему больше не нестерпимо больно. Сердце не сжимается и не грозится лопнуть вот-вот. Лёгкие раскрываются полноценно от каждого вдоха, что захватывает родной и любимый запах. Он вдыхает всё глубже, что кружится голова сильнее, и тело слабеет в крепких руках. Но его держат и отпускать никуда больше не собираются. И это переворачивает все внутренности. Но это впервые не больно. И Сону сквозь слёзы улыбается. Впервые искренне и облегчённо. А улыбку его тут же сцеловывают бесцеремонно. Потому что могут.       - Я каждый день тебе это повторять буду, - шепчут горячо на ухо, перебирая пальцами по спине и считая каждый выступающий позвонок. - Каждый миг, что мы вместе будем. За все десять лет, что мы упустили. Ты только, пожалуйста, не молчи больше, Сону-я. Я никому нас разрушить не позволю. «Нас». И это слово взрывается в сердце, словно сверхновая. Оглушая и доводя до исступления.       - Мне так страшно.       - Теперь ты со мной. И пусть сейчас страх бурлит по венам вместе с их раскалённой любовью, Сону научится не бояться. В руках его альфы ему больше не должно быть страшно.       

Потому, что Инь нашёл свой Ян.