Хлор

- Сосненская позиция? - Держит оборону, Александр Петрович, вот недавно совсем был отправлен паёк солдатам, да только шельмы эти не хотят отдавать порции умерших. Подпоручик Котлинский под свою ответственность отдал приказ не отдавать, наши и оставили. Прикажете его под трибунал? - За тарелку каши? Не говорите глупостей. Какие роты сейчас удерживают позицию? – Александр устало потер активно слезящиеся и болящие глаза, стараясь сконцентрироваться на маленьких буквах, коими были исписаны лежащие перед ним донесения. Зрение все чаще стало подводить, притупляясь к концу дня, отчего читать и разбирать карты становилось все сложнее. Романов активно списывал все на усталости и пыль, коей пришлось изрядно наглотаться на фронте. Порой казалось, что даже при пробуждении и утреннем туалете песок хрустит на зубах, но война затягивалась и жаловаться на такую мелочь было бы кощунством. Там, на полях гибли сотни солдат и под огонь все чаще попадали мирные жители. Не на это он рассчитывал, особенно после той первой оглушительной победы. Французы не стали достаточным отвлекающим маневром и Германия отлично держалась на своей позиции, что приводило Александра в бешенство. Проигрывать он ненавидел больше, чем тех подлецов, кто распускал дурные слухи о Царе, будто бы не стать тому столь великим полководцем, как Николай Николаевич. Безусловно, великий князь имел почет и уважение как среди гражданских, так и среди самой армии, но не им, собакам, это было обсуждать. В конце концов, начавшееся отступление и совершенно непродуманная эвакуация беженцев началась именно в тот момент, когда Николай занимал пост верховного главнокомандующего, поэтому Александр полностью поддерживал решение Николая Александровича в том, что он принял этот титул на себя в этот непростой период. Поговаривали, что среди солдат ходит много разговоров о бунте и о том, что нет им смысла складывать головы на этой бессмысленной войне. Саша и сам терял уверенность в происходящем, разрываемый противоречиями своих жителей и внутренним расколом, но у него был достаточно хороший учитель, который передал ему этот свой удивительный навык – держать лицо. Петербург не покажет своей слабости, не отступит, пускай и спать уже не может от вечной будто головной боли и терзаний от мыслей, будоражащих его каждую секунду. Он – столица Российской Империи, победитель, генерал и опытный военный. Ничто не заставит его усомниться в царской семье и их решениях, а также ничто не посмеет обратить его в бегство на фронте. - Девятая, десятая, одиннадцатая и двенадцатая, а также тринадцатая роты, Александр Петрович, - отчитался чуть пухловатый поручик, стирая платком градом текущий со лба пот, - очень большие потери, солдаты просят подкрепления, но успешно отражают наступление за наступлением, а у нас нет лишних людей, чтобы ими так разбрасываться. - Хорошо, вы можете быть свободны, - холодно бросил Александр, возвращаясь к старательному изучению бумаг в свете одной лишь настольной масляной лампы. Толстая ткань военного шатра раздвинулась, являя взору находящихся внутри людей весьма хмурого и непривычно молчаливого Московского. Александр удостоил вошедшего приветственным кивком и вновь потер глаза, вызвав на лице Михаила еще больше негативных эмоций, к которым примешалось еще и внезапное волнение. Саша был уверен, что, если Москва еще хоть что-то скажет о его проблемах с глазами, он закричит. Благо, поручик еще не оставил их наедине, оттого Миша не начинал эту свою утомительную беседу снова. - Как скажете, Александр Петрович, - поклонился докладчик, отдавая честь вошедшему Москве и подходя к выходу из шатра, - ах да, совсем забыл! Солдаты начали еще про чудищ каких-то трещать, якобы сам дьявол на сторону немцев перешел. Смешно, ей Богу! Все треплются, что видели людей в масках страшных, глазастых таких, с хоботом, будто у слона! Смешно же, Александр Петрович! - Масках? – Александр оторвался от бумаг и заметно дернулся, ощутив теплую ладонь Московского на своем плече. Донесения о странном газе, что появлялся следом за такими вот солдатами и убивал всё живое, что птицу, что человека, уже не раз встречались Романову, и, судя по тому, как рука Михаила сжала его плечо, тот тоже понял, о чем шла речь.       Резко вскочив из-за стола, Петербург схватил чистый лист бумаги и карандаш, быстро изображая на листе рисунок противогаза и показывая его заставшему в недоумении поручику. - Таких вот масках? - Ну, - вновь вытерев пот со лба, бывалый военный замялся, - я сам не видывал, Александр Петрович, но вот по описаниям у вас очень точно получилось! У вас явный талант к рисованию. - Да черт с ним, - прошипел столица, тряся рисунком перед лицом, - дело дрянь. Мы рискуем потерять сосненскую позицию и это позволит немцам захватить важный для нас транспортный узел, вы осознаете это или нет?       Под конец речи Романов практически кричит, ударяя ладонью по столу и стараясь успокоить клокотавшую внутри ярость и страх. Он ясно помнил, как в одну из ночей его внезапно накрыл приступ сильного удушья, столь яркого и реалистичного, будто сама смерть схватила его за горло. Михаил тогда перепугался не меньше, разбуженный хрипами на соседней лежанке, и до утра не отпускал его ладонь, много говоря о том, что Саше нужно не переставать дышать. Будто он и сам этого не знал. - Вы можете идти, - чуть успокоившись, бросил Александр, отворачиваясь от взволнованного и ничего не понимающего поручика, поспешившего исполнить приказ. Оставшись с Михаилом наедине, Саша поднял уставший взгляд на возлюбленного и криво улыбнулся. - Как крыс нас травят, - почти прошептал Петербург, тут же ныряя в спасительные и успокаивающие объятия, - чем только на этот раз? Что это за газ такой, Миша? - Не знаю, - коротко ответил Московский, поглаживая столицу по темным волосам, стараясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце, - не знаю, Саша, но я заставлю их ответить за это, я тебе обещаю.       Александр тихо рассмеялся, утыкаясь носом куда-то в плечо и с удовольствием вдыхая родной уже запах с легкой примесью пороха и чего-то съестного. Солдаты недавно ужинали, возможно, Михаил тоже не отказался от пайка. Самому Александру кусок в горло не лез уже с обеда, а теперь, когда страх сковал внутренности, особенно. В перечисленных подпоручиком ротах было много выходцев из военно-топографического училища в Петербурге, поэтому Саша не сомневался, что очередное удушье не заставит себя ждать. - Сегодня переночую здесь, ветер обещали западный, - прошептал куда-то в темную макушку Михаил, крепче прижимая к себе невольно вздрогнувшего Александра. Если все сказанное Московским правда, то стоило ждать уже этой ночью. Саша хотел метнуться из палатки, отдать приказ к отступлению, но он не мог. Не мог потерять столь важную для российской армии позицию, не мог струсить сейчас, особенно перед тем, кто когда-то добровольно сжег себя живьем, защищая интересы страны и столицы. Сейчас как никогда хотелось быть сильным, ведь война, но волнения, нарастающие в Петербурге с каждым днем, и отступление войск в этой кровавой мясорубке, заставляли Александра просто разрываться от противоречивых чувств. Он должен.       Московский не солгал. Остался ночевать в его палатке, не спал даже вместе с Сашей, крепко сжимая его холодную ладонь в своей теплой, говорил что-то успокаивающее, целовал так упоительно, что Петербург невольно успокаивался, не разрывая зрительного контакта. Первый приступ не заставил себя ждать. - Миша, - успел прохрипеть Романов, когда легкие внезапно обожгло невыносимой болью, заставив содрогнуться и сильно закашляться. Судорожно, надрывно, вынуждая склониться вниз и согнуться в этом приступе, сплевывая внезапно кислую слюну. Глаза, ноздри, рот – все это будто обуял огонь какой, а мир внезапно стал расплывчатым, нечетким. Стараясь сморгнуть горячие, жгущие только сильнее глаза слезы, Александр слепо хватал Михаила за руку, продолжал кашлять и сплевывать слюну. Дышать становилось чем-то болезненным, легкие будто не хотели полностью раскрываться и заполняться кислородом, провоцируя неосознанную панику и одышку. - Давай, Сашенька, вдох и выдох, ну, - Москва крепко сжимал дрожащую ладонь, придерживая Александра и не давая тому завалиться, - вдох и выдох, медленно.       Саша хотел ответить что-то язвительное, но вместо этого вышел лишь надсадный хрип и очередной приступ кашля. К яркому кислому вкусу примешался еще и металлический, и Саша вновь сплюнул обильную слюну на землю, замечая в ней кровавые прожилки и сгустки, пенящиеся, алые. Плохой признак. Столь яркая красная кровь и пена могли значить лишь, что кровь откуда-то из легких, а это не несло в себе благоприятного прогноза. Михаил тоже это заметил, и схватил заранее оставленный поблизости таз с водой, смачивая ладонь и умывая бледное лицо Петербурга. Саша пытался вдохнуть глубже, но ничего не выходило. Петербург хотел спросить, чувствовал ли Москва тоже самое, когда горел в огне, но вымолвить хоть слово – было слишком тяжким испытанием. - Хороший мой, давай, скоро все закончится, - старался хоть как-то подбодрить Московский, зная, что слова тут совершенно не помогут. Возлюбленный задыхался и едва ли не умирал на его руках, пускай и бессмертие не позволило бы ему сделать это.       Слишком чувствительный к боли Александр плакал, старался вдохнуть и вытереть мокрое лицо окровавленной грязной ладонью, но Москва не позволял ему это. Перехватывал руку, сам стирал вязкие и красные от крови подтеки на подбородке, смывал безостановочно текущие из покрасневших глаз слезы холодной водой из таза, целовал во влажный висок и бормотал что-то нежное, стараясь ослабить боль хоть немного. У Михаила были мысли, что подпортившееся зрение у Петербурга было именно из-за этих газовых военных атак и не знал, сколько еще перенесет Александр, прежде чем повредит себе зрение. Вопросом также оставалось то, насколько долгосрочным будет эффект, они ведь не люди, в конце концов.       К утру все действительно закончилось. Стоило рассвету задребезжать на востоке, как Саша вновь смог вдохнуть полной грудью, устало опускаясь на временную постель не без помощи Миши, заботящегося о нем в эту адскую ночь. - Спасибо, - устало и хрипло выдавил из себя Романов, чувствуя, как неприятно саднит и першит в горле, - я… - Я знаю, - усмехнулся Московский, оставляя поцелуй на мокрой щеке, - я тоже.       О любви ли, о благодарности, о поддержке и заботе – обо всем сразу. Саша чувствовал, что пока Михаил рядом, он мог бы и сам в огонь прыгнуть, без страха и сожалений. Миша, наверное, чувствовал ровным счетом тоже самое. В этом и была сила.       Крепость в ту ночь, немецкие солдаты так и не взяли, не заняв ни одной из позиций и обратившись в бегство. Восстав из своих могил, отравленные хлором и бромом солдаты в составе всего шестьдесят человек устояли в атаке, проявив мужество и неизвестную доселе никому доблесть. Склонившись перед силой, перед которой преклонилась сама смерть.