Дежавю

Одно прикосновение пальцев — ощущение настолько близкое и знакомое, но в то же время, такое далекое и непостижимое. Словно песок, сыплющийся сквозь пальцы так, что не удержишь. Слово, вертящееся на кончике языка. Имя, которое так приятно на слух, однако и его ты не можешь вспомнить. Каково это, смотреть в глаза человеку, который разделяет с тобой воспоминания, тебе незнакомые? Человеку, в душе которого навсегда и неотвратимо засела частичка твоей души, когда ты, при этом, знаешь о нем ровным счетом ничего? А каково это, смотреть в глаза человеку, с которым ты прожил незабываемые мгновения жизни, человеку, который стал твоим исключением, проблеском света во мраке рутинного бытия и знать, что с этой поры ты стал для него чужим? Как же горько, должно быть, осознавать, что некогда бушующий ураган страсти между двумя душами вдруг разом затих. И былая буря, в свое время приводящая тебя в состояние сладкой эйфории, теперь приносит только горечь. Начать всё сначала? Заново ощутить легкий вкус нового знакомства. Почувствовать первые искорки разгорающегося пламени сердца. Дежавю. А зачем, собственно, пытаться? Стоит ли оно вообще того? Есть ведь на свете много девушек, жаждущих его внимания. Бесчисленное количество юных девиц, которых он бесконечно отвергает. Зачем возвращаться в исходную точку, если можно зашагать дальше по тропинке жизни? С чего Берт вообще взял, что Селена проявит к нему былой интерес? Может, влечение на этот раз будет односторонним. Что тогда? Ведь ничего нельзя гарантировать. А чувства — тем более. Селене в какой-то момент стало даже жаль Берта. Она не привыкла испытывать такие чувства к человеку. Да и человеком он был для нее посторонним. Но в самом ли деле? Лицо это, оно ведь чужое? Этот бархатистый голос, эти глаза с вечной усмешкой… они ведь ей незнакомы? Но что-то в нем было необыкновенно родное, близкое, знакомое… где же она его видела… когда-то, в далеком прошлом, в прошлой жизни… Или всё это глупая игра воображения? Селена всегда считала себя материалистом. Предаваться грезам, отрываясь от реального мира, считалось бы для нее грехом. Не в этой жизни, не при таких обстоятельствах. Держать все под контролем для нее было необходимостью. Расставлять свои мысли по полочкам. Если не поставишь крепления, то все несомненно рухнет. Но сейчас контроль безнадежно ускользал из ее рук. Она оставалась в полном смятении и замешательстве: мучило незнание прошлого Берта и Лилит. Необоримое любопытство не давало ей покоя. А причину, по которой это любопытство появилось, она выяснить не могла. Селена отбрасывала из своей жизни всё ненужное: всё, что не было в силах доставить ей выгоду. Но какую же выгоду она бы получила, узнав историю отношений Берта с Лилит? Что бы это дало? Возможно, Селена просто чувствовала себя беспомощной, ведь Берт при виде нее вспоминал все до мельчайших деталей: как изгибается ее тело, как звучат ее стоны в сладостной неге… Он всё это помнил, это было ясно по выражению его лица, по тому, как он каждый раз на нее смотрел. Глаза его искрились. Селена же не помнила ничего. Ей оставалось лишь гадать. А гадать она ненавидела, ведь никогда не было гарантии, что ее догадки окажутся верны. Иногда ее настигала ярость от того, что Берт владеет теми ценными воспоминаниями, которых она безвозвратно лишилась! Несправедливо ведь то, что он удостоен такой роскоши, а она — нет. Селена испытывала нечто наподобие зависти. Но что она чувствовала еще? Она заставляла себя думать, что это практический интерес, связанный с личной выгодой. Берт мог быть полезен. Долгие годы он писал портреты гостей, что останавливались в этом отеле. Должно быть, ему известны многие тайны, которые скрывает это здание. Сам отель не внушал доверия совсем. Изнутри он был обставлен мебелью, радующей глаз; глаз, уставший от белых стен офисного кабинета. Но, тем не менее, интерьер казался жутким. И вовсе не из-за мрачного дизайна. Постоянно казалось, что за ней кто-то следит. То ли это были глаза портретов бывших гостей отеля, то ли черные очертания устрашающих теней, тут и там появляющиеся по углам. В помещении мог дуть легкий ветерок, покачивались шторы — вопреки тому, что и двери, и окна были заперты. Иногда слышался лишь свист, точно дуновение ветра, а воздуха и вовсе не было. Селена спускалась по лестнице, держась за поручень перил. Ее провожали бесчисленные глаза портретов. Казались, они смотрели на нее с презрением, осуждали каждый ее шаг. Всякий раз, спускаясь или поднимаясь по этим ступеням, она старалась не смотреть на эти портреты, ибо при виде их ее пробирала дрожь. Она вспоминала тот прошлый раз, когда разглядывание очередного портрета окончилось тем, что перед глазами вспыхнул облик безобразного чудовища, голову пронзила острая боль, и на нее обрушилась темнота… Теперь каждый раз, замечая эти портреты, она невольно вздрагивала, предчувствуя некую угрозу. И всё же, несколько успокаивала мысль, что их писал сам Берт. Они не появились из ниоткуда, что навело бы еще больший страх; их писал Берт. К Берту, как и ко всему вокруг, была определенная доля недоверия. Все в Тотспел что-то скрывают, и он в том числе. Но что? Кто он такой? Что связывает их с Лилит? Только близость или нечто большее?.. Селена тряхнула головой, стараясь отогнать лишние мысли. Зачем морочить голову? Забивать ее чем-то ненужным? И все же, кое-что неизменно не давало ей покоя, сколько бы она не отгоняла тревожные мысли: интересен ли ей Берт лишь своими тайнами, или это другой, исключительный, плотский интерес, давно ей не знакомый? Она не ощутила, как собственные ноги привели ее к постройке, в которой жил и творил художник. Она замешкалась, думая над тем, чтобы постучать в дверь. Неожиданно со скрипом опустилась ручка, и дверь сама отворилась. На пороге оказался никто иной, как Берт. Он глядел задумчиво вниз, собираясь шагнуть за порог, как мигом осознав, что перед ним стоит человек, он поднял глаза и остановился. Глаза его сразу же обрели осознанность, губы растянулись в улыбке. — Лилит, не ожидал тебя здесь увидеть. Тебе что-то нужно? Селена стояла как вкопанная, уставившись на фигуру художника. Одет он был в белую рубашку со шнуровкой на груди в сочетании с темными брюками, изящно обтягивающими достаточно тонкую талию. — Лилит? Внезапно, словно очнувшись, она подняла на него глаза. Он облокотился о дверной проем, ростом он чуть ли не достигал верха. Селене приходилось смотреть на него снизу вверх. — Берт, — невозмутимо начала она, — решила тебя проведать. — Вот так совпадение. А я как раз направлялся к тебе. Жозефина с Лиамом, кажется, не дома? Ее щеки залились румянцем. — Нет, не… А что тебе нужно? — немного грубо поинтересовалась она. — Полегче, — усмехнулся он. — Разве не ты только что призналась, что хотела меня проведать? — Ну, так может, впустишь? — Конечно. Прошу. Он отошел в сторонку и жестом пригласил Селену внутрь. Пройдя, она легонько поклонилась, стрельнув в него глазами довольной кошки. Он неотрывно смотрел на нее в ответ, провожая глазами ее стройную фигуру. Кабинет был обставлен все так же, как прежде. Царил творческий беспорядок: всюду разбросанные листы бумаги, на которых бог весть какие были наброски, кисти, валяющиеся там и тут, настежь распахнутые окна, будто бы человеку, поселившемуся тут, было до ужаса жарко. Комната словно пропиталась духом ее хозяина. Селена прошлась по помещению, проводя пальцами по изысканной, но старой мебели. Она дошла до мольберта, напротив которого одиноко стояла деревянная табуретка. Художник все еще работал над портретом Роба, то есть Роберта Штицхена. А портрет, между прочим, стал еще более детализированным. На нее глядел статный мужчина со скромными, но властными чертами с горящей папиросой в руке. — А ты все же изобразил папиросу, — заметила Селена. Казалось, художник немного смутился от ее прямоты. — Ну, я держу свое слово, — недвусмысленно ответил он. — Как тебе? — Что, портрет? — она невозмутимо осмотрела портрет сверху донизу, и лишь затем ответила. — Довольно неплохо. Она обернулась на художника, стоящего сзади в паре шагов от нее и ухмыльнулась, точно ребенок-проказник, задумавший очередную шалость. От глаз художника, привыкшего подмечать все мелкие детали, это не скрылось. Но тем не менее, он подыграл ей: — «Неплохо»? Серьезно? Как ты можешь говорить лишь «неплохо»? Да как ты… — он поднял на нее глаза, и его мгновенно охватил приступ смеха, который он отчаянно пытался побороть. Безуспешно. Селена уставилась на него, на ямочки на его щеках, его глаза, прищуренные, такие озорные, яркие, очаровательные. Он светился, подобно солнцу. — Ты красивый, когда смеешься. Смех его начал постепенно утихать, он снова поднял на нее глаза, на этот раз вопросительные, будто с надеждой на что-то. — Что ты сказала? «Я что, сказала это вслух? А этот лукавец заставляет меня повторять!» Она сделала вид, будто не понимает о чем он. Но на его лице застыло выражение такого просящего ожидания, что она решила не играть в глупые игры и честно сдаться. — Ты… красивый, когда смеешься. — Я знаю. Знаю, Лилит. Я все услышал. Ее щеки вспыхнули. Он шагнул ей навстречу. Она подняла глаза. Он был близко, меньше чем в метре от нее, но так далеко. Ей хотелось сократить это расстояние, подойти, поцеловать его, взяв тем самым контроль на себя. Но вспомнив его слова, передумала: «Если я захочу, тебе ничего не придется делать.» И она ждала. Смотрела на него и ждала, когда же он решит подойти, и, забыв обо всем, пуститься во все тяжкие, как это было раньше, по его словам. «Было ведь? Да, Селена, просто ты ничего об этом не помнишь. И не знаю, к лучшему оно или к худшему». «Вот же подлец», подумала она. «Знает, что я не терплю ощущение собственной беспомощности, хочу брать ответственность на себя. Но он словно сковывает мне руки своим собственным доминированием. Когда же он успел вот так вот приручить меня? Как это сошло ему с рук?» Он шагнул снова, сократив расстояние между их телами до минимума. Их торсы соприкоснулись. Селена невольно втянула ртом воздух. Ей было жарко, хоть и комната проветривалась со всех сторон. Его тело, стройное, жилистое, казалось, жгло пламенем, проникая через одежду к оголенной, чувствительной, ничем не защищенной коже. Она заметила, как не дышит с того момента, как он приблизился к ней всем телом. Перевела дух. Ей казалось, что если он этого не сделает, не поцелует ее прямо тут же и сейчас же, у нее не хватит воздуха и сил, чтобы выстоять. Он не заставил себя долго ждать. Нежно обхватив ее подбородок своими тонкими, длинными пальцами, он приподнял его и впился в ее розовые губы своими. Селена окончательно выдохнула. Вкус его мягких, ловких губ пьянил, кружил ей голову. Ноги становились ватными. Чтобы удержаться, как следует, на месте, она обняла его за шею и прижала сильнее к себе. Его ладонь легла ей на волосы, ласково приглаживая их, опускаясь все ниже, и ниже, и ниже… Пока не дошла до ягодиц. — Возьми меня, не то упаду, — выдохнула она. Он мгновенно понял, и, коротко кивнув, сжал ее бедра обеими руками и усадил на рабочий стол. На пол с шуршащим звуком посыпались стопки листов. Но и ей, и ему было не до этого. Не прерывая поцелуй, они стягивали друг с друга одежду. Ее руки потянулись к шнуровке его рубашки, его же пальцы за ее спиной быстрыми, точными движениями принялись развязывать ее платье, как будто они уже делали это и не раз. Рубашка полетела на пол, платье вслед за ней. Селена осталась в одном белье и чулках. Берт отстранился, чтобы посмотреть на нее. Он изучал ее тело, легкая улыбка не сходила с его губ. Казалось, он вспоминал последний раз, когда видел ее обнаженной. И улыбался собственным мыслям. Она же, полулежа перед ним на столе, раздвинув ноги, глядела на него снизу вверх. Ее лицо пылало от смущения и желания, но художник, казалось, дразнил ее, оттягивая момент. В какой-то миг Селена просто не выдержала. Она обвила его бедра своими ногами и притянула к себе. Художник, не ожидав такой инициативы, был застигнут врасплох. Он склонился к ее уху и прошептал: — К чему торопиться? В его голосе явственно чувствовалась улыбка. Он медленно, не отрываясь от ее кожи, скользнул чуть ниже, к ее шее, и ласково поцеловал, касаясь ее кожи совсем немного. Она подалась в его сторону. Он слегка отодвинулся. Затем через секунду снова впился в ее шею, на этот раз настойчивее, глубже, слегка покусывая нежную кожу девушки. Берт развязал ее корсет, аккуратно снял и отшвырнул в сторону. Принялся целовать мягкую грудь, придвигаясь все ближе к соскам. Рядом с самым соском он остановился, посмотрел на нее. Она не сказала ни слова, но ее приоткрытые губы, расширенные зрачки, частично выглядывающие из-под полуприкрытых век, часто вздымающаяся грудь говорили до невозможности красноречиво. Всем телом она молила его не останавливаться, продолжать. Она бы никогда не стала умолять кого-либо, и Берта в том числе, но он знал, чувствовал, слышал ее голос в своей голове, молящий, просящий его не останавливаться. Он лизнул ее возбужденный сосок, затем слегка прикусил. Селена зарылась рукой в густые, темные волосы парня и сжала руку в кулак, тем самым потянув его за волосы и укрепив хватку. Он сдавленно простонал, не отрываясь от ее груди. Берт стал настойчивее, стал кусать чуть сильнее, иной раз оттягивая ее сосок. Селена стонала все громче. В какую то секунду она вспомнила, что Лиам с Жозефиной могут явиться в любое время, но это ее нисколько не волновало. Ничего больше не существовало кроме нее и него; две души, запертые в телах, слившиеся воедино. Словно в космосе, окруженные мраком, в котором нет ничего, кроме ласки, страсти, желания. Он стянул с нее нижнее белье. Чулки почему то оставил. Поцеловал меж ее грудей, опускаясь ниже, оставляя линию поцелуев до пупка, затем еще ниже, все ближе придвигаясь к набухшему клитору. Провел по нему кончиком языка. Затем снова. И снова. Будто бы дразня. Желание девушки все нарастало, но он был безжалостен, позволяя себе дразнить ее, пока она не начнет мысленно его умолять. Наконец, приступил к ласке, двигая губами медленно, осторожно. Но он делал это правильно. Ни одного лишнего движения. Берт знал ее тело. Он сунул в нее два пальца, плавно вводя их внутрь, затем выводя. Темп нарастал постепенно, но до боли медленно. Волна приятного тепла разливалась по низу живота. Ноги ныли от неизменной позы. На лбу выступили капельки пота. «Я так больше не могу», подумала она. «Если он сейчас же не сделает это…» Художник будто услышал ее мысли. Почувствовал. Властно впился в ее губы, укусил нижнюю губу, параллельно избавляясь от своих брюк. И вошел в нее, разом, глубоко. Она простонала в его губы. Приятная боль. Он сжал ее бедра, двигаясь глубоко, но медленно, рывками. То замедляясь, то ускоряясь. Затем ускорился сильнее, проникая все глубже… Селена, почти того не осознав, вцепилась зубами в его плечо. Он двигался все жестче. Все сильнее сжимал ее бедра, а она царапала его спину, оставляя на бледной коже розовые дорожки от ногтей. Вмиг ее тело превратилось в один сплошной нерв. Электрический разряд по всему телу. Словно космос, в котором находились только они, рассыпался на бесконечное множество крошечных звезд. Облегчение. Берт сбавил темп. Выйдя из нее, кончил ей на живот. Несколько секунд они находились в той же позе, тяжело дыша. Он приблизился, мягко поцеловал ее. — Ты прекрасна, — хрипло выдохнул, отстранившись. Он оделся и удалился вглубь мастерской, она же за это время приводила себя в порядок. Вернувшись, Берт принес платок. Селена протянула руку, чтобы забрать его, но он принялся сам вытирать ей живот, будто бы и не заметил. Закончив с делом, он помог ей спуститься со стола. Достал с пола ее вещи, протянул ей. Она поспешно оделась. Он завязал шнуровку ее платья. — Ходить сможешь? — саркастично поинтересовался он, в его глазах знакомые чертики. — Вряд ли, — ответила она. Художник помолчал. Затем добавил: — Знаешь, у меня дежавю. Последний раз, когда я спросил тебя об этом, ты ответила то же самое.