Не разыгрывай драм
28 августа 2021 г., 21:21
Они занимались сексом.
Мысли вращались замкнутым колесом. Воспоминания смешивались в бокале, а затем одним движением, не смакуя, спускались по горлу и обжигали рассудок.
Птица наклонил голову, закидывая свои руки за спинку дивана, и смотрел томным, слегка нервирующим, взглядом.
Для него ничего не произошло особенного. Ничего, что смело могло пошатнуть мир, подкосить колени, заставить сглатывать вязкую слюну и прикрывать влажные губы тыльной стороной ладони от воспоминаний о том, как этот рот опускался на мужской член.
Серёжа прожигает его взглядом, облокачиваясь рукой на барную стойку, и делает очередной глоток разбавленного виски с колой, где от колы в напитке лишь название.
— Осуждение тебе не к лицу, — Птица скалит свои клыки, но не в усмешке, скорее в грубой невежественности.
Сережа смотрит, как обивку его дивана вспаривают острые когти, и что-то от досады дергается в груди. Любые вещи в его доме стоили так много, что он даже чеки сохранял.
— Жалко его, правда?
Разумеется, дело было не в диване. Дело было даже не в самом Птице. Дело было в нём самом. Однако, глупой твари это быть ведомо не должно.
Пусть все переживания останутся внутри, пусть уйдут в самое нутро и закопают себя там — он по собственной воле спал с парнем. Пересилил себя, чтобы так откровенно раздвинуть ноги и довериться обжигающим пальцами на бедрах.
Что-то внутри невольно трескается. Серёжа опускает взгляд на свои ладони, что побывали в таких местах, о которых и говорить стыдно.
— Я твоя треснувшая тайна.
Он не отвечает.
Птица даже не представляет насколько тайна и насколько треснувшая. Жалко, что слова в его голове не сочетались в единое словосочетание — всё время выходило «треснувшее сердце» и «пошлая тайна».
Птица встаёт с дивана и оказывается неожиданным прыжком прямо за спиной, хватая своей черной когтистой рукой за подбородок, и прижимая Серёжину макушку к своей груди.
— Отвечай, — шипит он, и сжимает пальцы сильнее, второй рукой оттягивая за волосы на себя, — отвечай!
Стакан с виски падает на столешницу и виски растекается Серёже на штаны.
Птица злится, шипит, но грубым движением толкает Серёжу в спину, и отходит. Ему не нравится, что в игру играет он один, а Серёжа только и делает, что напивается, игнорируя вообще всё — свой страх, свои мысли, свои чувства, его.
Он тыльной стороной ладони утирает свой нос и опускает глаза на опустевший стакан. Молчит. Его немного трясёт от ужаса, но это не впервой.
Птица шипит, хочет сделать больнее, сильнее, страшнее, но уходит в пелену, и оставляет после себя лишь тишину, разбивающуюся о тиканье часов.
Полночь.
Серёжа возвращается в спальню — он пьян, и контролировать свои движения удается хуже. Переодевается, ложится в широкую постель, и утыкается взглядом в высокий белоснежный потолок.
Бессонница заглядывала в гости в былые дни, чтобы напомнить о себе, но сегодня это определенно была не она.
Сердце сжималось в груди и неприятно скрипело. Он достиг всего и ничего, что могло бы стоить хотя бы части этого. Пусто, страшно, холодно.
Тогда Птица приходит вновь. Шаркает вокруг кровати, что-то сам себе тихо нашёптывает, да садится в кресло около — следит, наблюдает, пытается прочесть мысли по погасшему лицу.
— Я сейчас здесь, — шипит Птица, скрипя когтями по кожаному креслу, почти что вспарывает. Опять.
Серёжа жмурится. Он мотает головой, уверенный, что его глючит от алкоголя и тяжёлого дня.
Как же эта тварь любит являться невовремя.
— Я чувствую твою боль.
Он тяжело вздыхает, понимая, что не может поднять рук — их прижало по бокам.
— Ты хочешь уничтожить город, уничтожить всех?
Прямо в конкретный момент времени он хочет не этого, да и вообще не этого! У него чистые мысли — светлая душа.
— Хочешь правосудия?
Неужели они решили сыграть в правду или правду? Серёжа мотает головой. Ему становится дурно и страшно — сейчас начнут подходить и давить физически.
Птица действительно встает с кресла. Подходит к кровати и проводит одним когтем по начинающей трястись от страха руке — ещё немного и останется рана. Он бесится, что не получает ответов, бесится, что Серёжа так смеет его игнорировать.
Хрипит что-то невозможное и сжимает чужое запястье до боли и тихого вскрика.
— Чего ты хочешь? — кричит он.
Правда заперта настолько глубоко и постыдно, что никому - даже самому сознанию или подсознанию - до неё не добраться. Серёжа мотает головой из стороны в сторону, его руки отпускает, и свободную он прижимает к своему рту, сдерживая подступающие всхлипы.
Запястья сжимают сильнее, и он не выдерживает — откидывается на подушки, пытаясь вырвать свою руку, но Птица хватается за лодыжку и прижимает к кровати ногу, замирая на месте.
Серёжа смотрит туда же, куда и он, и резким движением хватает подушку, чтобы прикрыть своё лицо. Хочется кричать и ругаться, и сбежать, и спрыгнуть прямо в окно. И умереть.
— Ты хочешь меня, — с дичайшей улыбкой шипит Птица, а затем резким движением садится на сережины бедра, — тебе нравится осознавать, что это не Олег тебя трахал, а я.
Птица убирает подушку, чтобы посмотреть в покрасневшие глаза, затуманенные возбуждением и страхом.
Хочется прокричать во всё горло, что это совсем не так, что возбуждение приходит нежданно, что это всё физиология и долгое отсутствие секса, что… он мечтает почувствовать, как именно Птица входит в него своим членом, и от представлений этого действия Серёжа жмурится и дергает руками, чтобы вырваться. Прямо как тогда. Много лет назад.
Надо бежать. Бежать подальше от него, и от того, что он пытается вбить в его голову.
Птица наклоняется и скользит мокрым языком по оголенной шее под воротом рубашки, и только от одного этого жеста по всему телу Серёжи пробегает легкая дрожь.
Птица отпускает руки и пытается своими когтями расстегнуть пуговицы, но у него не получается, поэтому он резким и грубым движением рвет ткань прямо на груди, оголяя кожу.
Жарко.
Внутри наливается порочный узел, который более развязать будет невозможно — он слишком сильно сжался, аж до крошечного ядра.
Вместо того, чтобы вырваться, Серёжа неуверенно кладет свои руки на черные сильные плечи и тихонечко стонет, чувствуя, как чужая рука опускается на его бугор в обтягивающих штанах.
Он наконец впервые что-то отвечает Птице:
— Поцелуй меня.
Трахаться с тем, кто смешивает в твоей груди и страх, и стыд — возбуждает до боли.
Птица послушно поднимается к губам, и целует, задевая клыками мягкие губы. Он неаккуратный, невнимательный, неосторожный. Он делает так, как Серёже на самом деле хочется — эгоистично.
Птица когтями скользит по груди и оставляет неприятный колющий отпечаток на коже в виде длинных полос.
Спускается прямо к члену, стягивает вместе с бельем штаны, и обильно смачивает слюной, чтобы насадиться одним движением.
Серёжа прогибается в спине от такого удовольствия и чувствует, как Птица отстраняется, даже не начав двигаться вверх-вниз.
Он грубоватым движением разводит его ноги в стороны и склоняет голову, разглядывая буквально всё от полоски тянущихся рыжих волос на лобке до входа в тело.
Серёжа стонет и пытается свести ноги вместе, чтобы прикрыться, но прикрыть удается только покрасневшее лицо своими руками.
На тумбочке стоит флакон смазки, и Серёжа тянется к нему и одними пальцами берется за крышечку, как можно увереннее вскрывая его. Красные щеки полыхают от смущения и внимательного взгляда напротив, так и норовившего пробежаться по его телу.
Серёжа сам растягивает себя, чтобы не дай бог острые когти не порвали его изнутри. С собой он не церемонится и входит сразу двумя в податливое тело. Ему хочется попросить, чтобы Птица перестал пялиться, но слова так и застревают в горле, когда мягкий язык касается его пальцев и тоже проникает в тело, проталкивая обильную смазку со слюной глубже.
— Ох.
Душно. Дурно. Страшно.
В голове всплывают воспоминания о том, как его касались мягкие и нежные подушечки пальцев, с каким трепетом растягивали и подготавливали к проникновению.
Пускай Птица будет его партнёром. Пускай так.
Он знает, как его ублажать лучше других. Знает, потому что… мысли мешаются, хочется почувствовать в себе член, и Птица слышит его мысли, потому что поднимает глаза, проходится языком по мягкой коже головки, и своими когтистыми руками отводит его в сторону.
Он входит одним резким движением и сразу же начинает втрахивать его в кровать, поднимая его ноги себе на плечи, и смотря своими желтыми глазами прямо в душу — он смотрит так испытующе и глубоко, усмехаясь дикой улыбкой, когда толкается особенно сильно и выбивает из Серёжи весь дух.
— Тебе нравится.
Это не вопрос, это отвратительное подтверждение факта, который он может прочитать по его пока что сдавленным стонам. У Птицы член крепкий и большой, и он определенно знает, как им работать, потому что умудряется одними своими движениями вынуждать муражки бежать по телу.
— Любишь грубо? Это тебя заводит.
Серёжа мотает головой из стороны в сторону, и алкоголь дает о себе знать от такого жеста — перед глазами всё плывёт, остаются только ощущение заполненности, болезненные впивающиеся когти в плечи и свои громкие протяжные стоны, которые он слышит будто бы со стороны.
Серёжа кончает быстро, покрываясь потом.
Дёргается, чтобы встать, но Птица резким движением переворачивает его на бок и входит под другим углом, не давая Серёже очухаться.
— Сука, — шипит он, закатывая глаза.
Сзади неприятно ноет, и по щеке стекает слюна прямо на подушку. Он впивается ногтями в одеяло, чувствуя, как возбуждение, что должно было спасть, возвращает свою силу.
Серёжа сжимается, тяжело дыша.
Птица переворачивает его на живот и вновь входит одним движением, оставляя когтями маленькие царапины на спине.
Он заполняет его собой, сжимая ягодицы до синяков, пока Серёжин член скользит истекающей от смазки головкой по простыни.
Серёжа касается себя сам и кончает в ладонь, до темных пятен зажмуривая глаза.
Он чувствует, как сперма стекает по его бедру, и поэтому утыкается носом в подушку, стараясь отдышаться и забыть всю свою жизнь нахрен.
Птица переворачивает его обратно на спину, поправляя пальцами упавшие прядки волос, и тихо шепчет в самые губы, прежде чем впиться в них грубым поцелуем:
— Не разыгрывай драм, если хочешь меня. Проси прямо. И я приду.
