Посадочные огни

Дом, как редко я бываю в нём. Подвези меня, я сбит с пути. И бессмысленна борьба с огнём – Шёпот слышу снова позади. – Нашёлся, – Разумовский, слегка растягивая гласные, склонив голову, смотрит на него снизу вверх. Если не учитывать обстановку, то можно сказать, что с интересом. – Выжил. Значит, всё уже знаешь, раз пришёл. Он самостоятельно поднимается с пола, чуть покачнувшись, и передёргивает плечом под больничной рубашкой: – Помоги снять эти тряпки. Надеюсь, у тебя найдётся что-нибудь нормальное. Олег стягивает с него тошнотворно-белое одеяние, передаёт привезённую одежду и зачем-то отворачивается. Под смирительной рубашкой Разумовский болезненно худ и от этого кажется беспомощным. Обманка исчезает, когда он выпрямляется, расправляя высокий ворот – сжатые в линию губы, намеренная резкость движений. Чёрный свитер делает его старше на пару лет. Тускло-рыжие в холодном свете ламп под потолком волосы лезут Серому в глаза, мешая видеть, и он раздражённо отводит их за уши. Только тогда Олег замечает, как коротко – по сравнению с тем, что было – Серёжу остригли. Всё-таки он ослабел: чувствуется неуверенность его бесшумных шагов, как будто Разумовский совсем недавно начал ходить после большого перерыва. На лестнице Олег, не задумываясь, поддерживает его под локоть. Сергей дёргается в сторону, предсказуемо оступается и чуть-чуть не летит со ступенек кувырком – Олег успевает поймать, перекинуть руку себе через плечо и подхватить под коленки. Серый дышит возмущённо и ощутимо сопротивляется, но, к счастью, молчит. Тормозить, выяснять отношения и решать, кто перед кем виноват, некогда. Множественные огни близкого города выстраиваются в линии точек. На борту вертолёта Сергей удивительно быстро приходит в себя. Первое требование – приличная техника с выходом в Сеть. Здесь и сейчас. То, что его бы устроило, находится на конспиративной квартире, она же база, она же перевалочный пункт – надолго они там не задержатся. Олег отрицательно качает головой, и, поняв, что с просмотром и анализом новостей придётся подождать, Серый моментально замыкается где-то в глубине собственного сознания, переставая реагировать на любые внешние факторы. Освещение в кабине приглушено, в игре теней на заострившемся лице напротив Олег ищет знакомые с детства черты, находит и тут же снова теряет. Два года вдали друг от друга, два года поисков дороги не пойми куда. Два года, чтобы, в сущности, вернуться обратно. На него Серый не смотрит. Скрещивает пальцы, изредка шепчет что-то – Волкову не слышно, по губам не разобрать. Время медленно растекается между ними как разлитая эпоксидная смола, не давая приблизиться без того, чтобы не вляпаться в общее прошлое. Те же и не те. Иррационально ждать, что Разумовский поведёт себя как раньше. А как раньше-то? Как если бы ничего и не было – ни ссор на пустом месте, ни работы личным телохранителем Сергея, которую и работой не назовёшь, потому что денег Олег не взял ни копейки, ни больного прощания, ни бесконечных месяцев обоюдоострого молчания. Серый не звонил ни разу, Олег удерживал себя за руку, подавляя неугасающую далёкую тревогу, взращивал гордость, которая, считается, должна быть сильнее привязанности. Не сработало, рассыпалось, как карточный домик, стоило уловить в новостной трещотке на неродном языке несколько фраз и узнать, что Серый в беде. Олег переговаривается с ребятами – хвоста за ними нет, на горизонте всё чисто. Сергей моргает и поднимает голову, словно кто-то вывел его из спящего режима, как компьютер. – Сколько ещё лететь? – В четыре будем на месте, – Олег снимает часы с запястья и передаёт ему. – Если тебе нужны цифры, за которыми ты сможешь следить – возьми. Серый забирает часы, цепко ловит его взгляд и на секунду удерживает, как мог бы удержать пальцами за подбородок – Олег ощущает это на физическом уровне. Глаза у Разумовского отчётливо отблёскивают жёлтым. Какая-то побочка от препаратов? Нет, скорее всего, случайный блик. Сергей скучающе крутит часы в руках, будто примеряясь, нельзя ли через них куда-нибудь выйти. Возникшее сравнение почти заставляет хмыкнуть, когда Серый, отложив часы, подворачивает воротник свитера, открывая шрам на шее. Смола времени застывает, Олег подаётся вперёд, неосознанно подбираясь внутренне. Бледная линия на коже видна даже при неярком свете. Серый отклоняется от него и поспешно поправляет чёрную ткань, не позволяя рассмотреть. – Откуда это? Сергей растягивает в улыбке угол рта – пугающе неестественно, точно у него парализована половина лица. Олег запоздало напоминает себе, откуда именно его вытащил. – Бытовая травма. Как-то не так всё это рисовалось в воображении. Олег не думал, конечно, что Серый бросится ему на шею с патетическим воплем – хотя теоретически он мог выкинуть что угодно, особенно в нынешнем состоянии. Но Олег привык быть готовым к опасности, а пока всё идёт слишком уж ровно. Глухо по плану, без срывов и неожиданностей, без ударов по нервам. Серый снова проверяет часы, не спрашивая, надевает, щёлкает застёжкой. Скрещивает руки на груди, прикрывает глаза. Взгляд сам собой задерживается на выступающей косточке запястья, скользит выше, к горлу (и всё же выяснить, откуда взялся шрам), останавливается на лице. В напряжённом изломе бровей, в сжатых губах, в едва уловимом подрагивании крыльев носа проступает новое, птичьи-хищное, незнакомое. Когда Олегу удалось взломать дверь, Разумовский сидел посреди камеры на полу, сосредоточенно глядя в одну точку. Ни намёка на психоз или хотя бы волнение – вполне закономерную реакцию на внезапное ночное вторжение; ни одного признака прерванного сна.

* * *

Что Серёжа умеет защищать свои желания и вовсе не так уж беспомощен, каким может показаться, стало понятно давно. Приезд в детдом разных благотворителей волновал разве что воспиталок, которых в срочном порядке заставляли маскировать все изъяны. Серый говорил, что это называется «заметать проблемы под ковёр». Впрочем, ковров у них в комнатах не было, а жалобы на недостаток средств, адресовавшиеся всем неравнодушным, входили в установившийся порядок посещения потенциальных покровителей. В тот раз приехали не только представители очередного фонда, но и съёмочная группа. Их согнали в актовый зал и объявили, что человек десять отберут и снимут в обзорном ролике про «Радугу», а видео покажут по федеральным каналам. Серого, как «отличника, умного, творческого и всесторонне развитого», вытолкнули в числе первых. Олег смотрел ему в спину и чувствовал, как от внезапно накатившего приступа одиночества перехватывает дыхание. Серёжа оглянулся, но ничего не успел сказать – его увели вместе с другими воспитанниками. Смутная тоска холодом растекалась по венам. Потом Серёжа нашёл его в коридоре, возле дальнего окна. Подошёл и встал рядом, опираясь на подоконник, привычно выставил острые локти. Тишины Олег не выдержал первым. – Ну что? – Что «что»? – огрызнулся Серёжа, не поворачивая головы. – Как всё прошло? – А никак, – отрезал Серый. – Я отказался в этом участвовать. – То есть вообще? – Вообще. Олег слегка растерялся и выдал именно то, что волновало его последние двадцать минут, и о чём он безуспешно старался запретить себе думать: – Тебя же в семью могли взять после ролика. Ну, на это обычно рассчитывают, когда детские дома по телевизору показывают. Серый зыркнул на него, как на врага народа. – Без тебя – не хочу. Никуда. Понял? Звонкий от злости и прорывающегося отчаяния голос надломился на последнем слове. Из-под растрёпанной чёлки сухо блестели голубые глаза. Олег положил ладонь на узкое плечо, притянул к себе. Серый обнял его с той же накопившейся и нерастраченной яростью, с которой только что отвечал. Вздохнул-вздрогнул, дёрнув под рукой лопатками. Выдох теплом разошёлся под кожей, растворяя тоску. – Понял, Серёж. Тише. Это эгоистически-упрямое «без тебя – не хочу», брошенное на перекрёстке эмоций, связало их крепче любых клятв на крови и торжественных обещаний. В юности обозримое будущее чаще кажется очевидным. Вместе – справимся, выстоим против всей дряни мира, поодиночке – пропадём. Последние летние каникулы в их жизни прошли возле залива, на берег которого они сбегали рано утром, игнорируя общий подъём. Рассветный холод, шуршание песка под подошвами, пронзительные вскрики редких чаек. Серый строил амбициозные планы на словах и на бумаге. Олег слушал его, время от времени с глухим плеском кидая в тусклую воду попадавшиеся под руку камни, и суеверно не хотел загадывать. В их рюкзак Серый неизменно запихивал исписанный вдоль и поперёк справочник по информатике, а Олег – пакет с заныканными с вечера бутербродами. Им не обязательно было постоянно разговаривать, чтобы понимать друг друга. Серый забирался на металлические трубы, оставшиеся на берегу после давным-давно завершённой стройки, устраивал справочник на коленках и вчитывался в условие очередной задачи. Олег следил за движением волн, прислонившись головой к его ноге. – Люди в мире разделяются на две категории, – цитировал он иногда. – Одни сидят на трубах, а другим нужны деньги. – Деньги нужны всем, – рассеянно замечал Серый, перелистывая страницы, чтобы свериться с ответом. – Деньги являются основным способом удовлетворения человеческих потребностей, как биологических, так и духовных… Ну тебя, Волков, опять отвлекаешь. Олег улыбался. Когда Серый отрывался от информатики, они включали плеер, подержанный, со стёршейся по углам краской и то и дело западающей кнопкой громкости, но вполне работающий – Серый подарил весной на день рождения. Они делили наушники, число композиций постепенно увеличивалось. Серый терпеливо слушал и Арию, и Кино, и Машину времени. Случалось, Олег переключал на «Лунную сонату» – в хмурые дни под шелест набегающей на песок воды было самое то. Серый, казалось, забывал обо всём на свете, уходя в себя и в музыку, но Олег чувствовал, как холодная ладонь осторожно приглаживает его волосы, и опускал ресницы. Внутренний зверь довольно жмурился, прижимая уши. – Когда у нас будут деньги, – говорил Серый, чертя что-то в блокноте, – знаешь, какой дом спроектирую? Высотку с застеклённым фасадом. В стёклах небо отражается. Чтобы там же и жить, и работать, и ездить никуда не надо. И с панорамными окнами, представляешь, какой сверху вид на город откроется! На всех этажах бесплатные автоматы с газировкой. Захочу, хоть в комнате у себя поставлю. А у тебя будет целый музыкальный центр. «И по ночам не будет сквозить от окон, а ты перестанешь постоянно простывать, – мысленно добавлял Олег. – И одежда будет своя, а не чья-то, отданная по ненужности. И картошка не будет напоминать по вкусу дешёвое промсырьё». Серый всё чаще задерживался по вечерам возле телевизора в общей комнате: в эфире начинались «Вести». Не отрываясь, смотрел на экран, когда показывали разгон несанкционированных митингов и демонстраций, попытки ликвидировать последствия терактов и природных катастроф, политические дебаты, голословные выступления первых лиц государства, обращения людей, годами ожидающих очереди на ремонт аварийного жилья, снос памятников культуры и открытие на их территории новых ТРЦ. Его не сразу удавалось увести. – Почему, Олег? Они столько лет управляют страной, у них есть деньги, власть, влияние, всё, что нужно, чтобы изменить жизнь к лучшему. Их для этого выбирали. Почему они ни черта не делают? – Невыгодно, – озвучивал напрашивавшийся вывод Олег и стоически выдерживал очередной виток негодования. Серый давал волю эмоциям, чтобы потом снова рассуждать трезво. Когда Олег только попал в детдом, ему казалось, что Серёжа вообще не любит разговаривать. А потом понял: Серому нужен был кто-то, способный не просто слушать, но и слышать, и, если надо, поддерживать. Тяжело целыми днями вести в голове бесконечные диалоги с самим собой. Так и крышей поехать недолго. К пресловутой самостоятельной жизни Серый привыкал с трудом. Бытовым инвалидом он не был, но с неподдельным удивлением смотрел, как Олег оттирает солью кофейный налёт с его чашек. Мог выключить свет и через минуту вернуться, чтобы в итоге спросить: «Олег, это ты свет в коридоре выключил?» Мог искать рубашку по всем ящикам, напрочь забыв, что час назад сам же отправил её в стирку – приходилось напоминать. Не всегда, конечно. Но мог. Олег запомнил его озлобленно-нервным, заучивающим наизусть целые параграфы. На столе у Серого стояла банка валерьянки в таблетках, он рассасывал их как карамельки, не запивая, в немеренных количествах. Отмахивался, когда Олег пробовал вразумить: – Знаю, не маленький. Мне так легче. Он не вытаскивал ложку из кружки, когда пил кофе, и совершенно не обращал внимания на то, что эта ложка каждый раз утыкается ему в щёку. Шипел, когда после учёбы Олег заходил в комнату, где Серый возился с конспектами, и, наклоняясь, целовал его в рыжие волосы: – Ради бога, Олег, от тебя воняет, как от подъездной пепельницы. И тут же, противореча собственной интонации, ловил его за запястья, не позволяя уйти. Вечно грыз ручки, еле-еле отучился. Много позже, на пресс-конференциях Олег, знавший его привычки, замечал, как Серый, задумавшись, прикусывал кончик карандаша и сразу откладывал его подальше от себя – не хотел попадать в объективы фотокамер в нелепом виде. Серый удерживал. Как бы далеко и надолго Олег ни уезжал, он его чувствовал. Серый неизменно оставался в жизни – точкой на карте, куда Олегу надо было вернуться и где его ждали живым; редкими звонками; прерываемым помехами голосом – не то в трубке, не то в собственной голове; нарочито отрывистым «когда ты приедешь?» – Разумовский никогда не говорил «я скучаю». После возвращения из Москвы Серый не покидал пределов северной столицы, но всё глубже уходил в себя и свои замыслы. Порой казалось, что это не Олег, а Сергей мотается куда-то на другой конец света и, возвращаясь, долго не может собраться с мыслями и осознать, что вернулся домой. С каждым разом он впивался в Олега всё яростнее и наконец добился своего. Почти. – Я не возьму денег. – Да почему? – Серый носился по офису, шлёпая босыми ногами. Олег знал, что он пытается взять контроль над эмоциями и разогнать раздражение. Язык чесался ответить: «Потому, блин, тапки обуй», но Олег удержался. – Почему? – Серый, мы друг друга с восьми лет знаем, какие деньги? – Обычные! – не выдержал Сергей. – Такие, знаешь, виртуальные, их вроде и нет, а вроде и есть. Могу, конечно, по старинке, бумажками отсчитывать. Только их многовато будет. Олег вздохнул. – Я не ради денег с тобой остаюсь, понимаешь? Если тебе так хочется, давай заключим договор. С условиями, обязанностями, означенным размером заработной платы и прочей хренью. Но тогда наши отношения будут сугубо ограничены рамками договора. Я на тебя работаю, ты мне платишь. Всё. – Предлагаешь нанять тебя, что ли? – Серый остановился напротив и прищурился. – И сколько возьмёшь? Стало совсем противно. И тоскливо. Надо было чаще приезжать, подумалось мимолётом. Может, не так резко ударяли бы в солнечное сплетение неизбежные перемены в них обоих. – Олег, прости, – Серый сморщился, сжал пальцами переносицу. – Я по-нормальному хотел… Ты же не обязан торчать возле меня и рисковать собой двадцать четыре часа в сутки. – Если тебе нужно, я буду рядом, – тихо отозвался Олег. – Не накручивай. – Я… Спасибо. Сергей собирался сказать что-то ещё, но вместо этого зажмурился, как от внезапной боли, развернулся и выбежал из комнаты. Об этом лучше просто промолчать. Все уйдут к местам, с каких пришли, Будут землю пятками топтать, К небу головы поднявши. Многое из того, о чём они мечтали, сидя на берегу залива, Серый действительно воплотил в реальность. Странно потеплело внутри, когда Олег увидел в офисе автоматы с газировкой и сладкой ерундой на любой вкус. – Те самые? – Серый кивнул. Олег полушутя напомнил. – А мне ты музыкальный центр обещал поставить. – Ты помнишь? – Серый заулыбался. В последние дни он ходил взвинченно-хмурый, с явным усилием сдерживался, чтобы не срываться на всех, кто попадается под руку. Так что видеть радость, вспыхнувшую искренними искрами в ярко-голубых глазах, было даже непривычно. – Я без тебя не хотел его ставить, боялся что-нибудь не то выбрать. Давай ты сам поищешь, что понравится – купим. Среда накладывала необратимый отпечаток – на его характер, на поведение. Серый не преувеличивал, когда предупреждал, что торчать возле него придётся едва ли не круглосуточно. Всё свободное от основной работы – корректировки и недавно начатого тестирования обновлений в приложении – время он посвящал общественной деятельности. Олег ездил с ним по благотворительным выставкам, беззвучной тенью стоял за правым плечом, пока Серый обсуждал какие-то перспективы с организаторами волонтёрских движений, сопровождал на деловых встречах. Последние проводились то в холле какого-нибудь фешенебельного отеля, то в дальнем углу неприметного кафе, из которого хотелось выйти уже от одного взгляда на цены в меню. Присутствие на встречах Олега оговаривалось особо – он или ждал Сергея в машине, или находился максимально близко к нему, насколько позволяла обстановка. Люди в дорогих костюмах, с доброжелательной улыбкой и холодными глазами произносили изящные, завуалированные оскорбления. Серый вальяжно закидывал ноги на соседний стул и колко шутил в ответ. Если бы он курил, наверняка не упускал бы случая выдохнуть дым в лицо собеседникам. В бокалах переливались отражения светодиодов. – Олег, они же непроби-ва-е-мы-е, – после встречи, заходясь истерическим смехом, Разумовский сползал по стене. – Дальше своего кармана ничего не видят. И с такими я должен вести дела. Убить бы их, только руки пачкать противно. – Серый, поаккуратнее со словами, – Олег вытаскивал его на улицу, в машине успокаивающе сжимал острое колено. – Тебе ведь не нужен новый поток сплетен. Всё, всё, сейчас домой поедем. В нормальном состоянии Серый не преминул бы его одёрнуть: у нас вроде как субординация, хоть и негласная, вот и не нарушай её. Но когда Сергея выбивало из колеи, выстроенная тактика поведения летела к чертям. Он снова кричал во сне – Олег слышал через тонкую перегородку, разделявшую смежные спальни. Больших усилий стоило заставить его проснуться. Серый, задыхаясь, цеплялся за Олега, как в детстве, обнимал за шею горячими со сна руками, что-то шептал и вздрагивал, словно после долгой истерики. Олег заставлял дышать под счёт, расправлял спутавшиеся волосы, приносил воду. Всё – не включая свет. В полумраке лицо Серого казалось мертвенно-бледным, почти белым. Олег прижимался губами к виску, покрытому холодной испариной, Серый медленно опускал голову ему на плечо. Так было можно. Когда он засыпал, Олег осторожно перекладывал его обратно на подушки и уходил к себе. Серому достаточно было попросить: «Останься», и Олег остался бы, не думая ни о чём постороннем. Но Серый не просил. Перед тем как лечь, Олег ещё с полчаса неслышно бродил по комнате и курил, прислушиваясь к тишине. (На территории офиса курение было запрещено, но для него Серый сделал исключение и оплачивал клининговой компании специальную уборку). Как, наверное, тревожно по ночам одному в совершенно пустой башне, когда знаешь, что под тобой ещё полтора десятка этажей, множество залов и коридоров, и все – тёмные и безлюдные. А утром Серый выползал из спальни на кухню, на ходу натягивая поверх пижамы очередной шёлковый халат с совершенно диким принтом – растения, не растения, хрен его знает, цветущий папоротник какой-то. Устраивался за барной стойкой, утыкался лбом в сложенные руки и, как он говорил, «восстанавливал связи с реальностью». На самом деле после прерывистого, тяжёлого ночного сна у Серого болела голова, а это значило, что если ему не станет получше, то весь текущий день он будет взрываться по любому поводу, будь то непредвиденный сбой в системе или упавшая на пол ручка. В «плохие дни» стандартный утренний мокко из кофемашины заменялся на горячий шоколад, а Олег проверял запасы таблеток в карманной аптечке, которую Сергей заполнил до отказа. Иногда он передавал рецепт и, зло прикусывая губу, просил купить успокоительное с названием, не поддающимся произношению с первой попытки. В ответ на вопросительные взгляды Олега отыскал и специально вывел на большой экран какую-то статью. Оказалось, примерно за месяц до приезда Олега в Петербург на Серого совершили два покушения, но раскрутить из них сенсацию в СМИ не позволил сам Разумовский, наотрез отказавшись комментировать произошедшее. Одно, по-дилетантски неуклюжее, предотвратили – оставленную в конференц-зале сумку со взрывным устройством обнаружили почти сразу. Второе сорвалось по чистой случайности. – Мне в лицо собирались плеснуть серной кислотой, – замороженным голосом сказал Серый, не дожидаясь, пока Олег дочитает статью. – Но в тот момент я отвернулся, меня кто-то позвал, и попали в другого человека. После единственного сеанса у психолога – больше я не выдержал – мне выписали препарат, цитирую, «стимулирующий работу центральной нервной системы». Кроме того, пришлось заняться обеспечением собственной безопасности. Со своей настырностью я многим перешёл дорогу. – Зачем тебе понадобился именно я? – Олег с убийственной отчётливостью представил, как тонкую кожу, слой за слоем, неумолимо разъедает опасная жидкость, и сердце споткнулось, прежде чем стукнуть снова. – Серый, я наёмник, а не профессиональный телохранитель. Понимаешь разницу? – Ты единственный, кому я полностью могу доверять, – еле слышно возразил Серый. – Этого достаточно. Хотелось дотронуться до него – коснуться напряжённого плеча, провести от локтя к узкому запястью, взять за руку, останавливая дрожь пальцев, и, может быть, обнять. Но Серый выпрямился, небрежно поправил волосы и с таким отвращением уставился на статью, что Олег предпочёл избежать тактильного контакта. Самоуверенность, напускная надменность были его защитой. Серый стремился скрыть от окружающих свои слабые стороны, не дать проникнуть в незащищённые участки созданной им брони и нанести удар. Олег знал его уязвимым – искажённым подступающим приступом паники, забившимся в угол, с неприкрытым ужасом в глазах. Знал о возможности внутреннего надлома, знал его обратную, непубличную сторону. Пафосная стервозность, страх попасть в унизительное положение противостояли в Сером прорывавшемуся желанию довериться хоть кому-то. То, что случалось ночью, они не обсуждали. В тревожной тишине, в темноте осторожная нежность была правильной. Днём это превратилось бы в напоминание о слабости и вызвало очередной приступ неконтролируемого раздражения: я сильнее, чем кажется, я могу справиться сам, не веришь? Олег не раскладывал ситуации на психологические термины, но хорошо знал Серого. По крайней мере, он так считал. В здании из стекла и металла на сенсорных дисплеях всегда высвечивалась одинаковая температура. Не то чтобы низкая, но во время долгих совещаний то и дело включался кофе-автомат – немногочисленные сотрудники, работавшие не удалённо, подходили погреть ладони о картонные стаканчики. Сам Серый периодически подозрительно шмыгал носом, но продолжал бегать босиком по жилому блоку и защищал личный комфорт с болезненным упорством. К многозначным суммам, которые имелись в его распоряжении, он относился спокойно, без фанатизма идолопоклонника. Чёрный лэнд ровер с новомодным матовым покрытием Сергей купил скорее для Олега – себе он выбрал бы что-то более экспрессивное и яркое. Но рассказывал, как вначале долго не мог осознать, что все эти деньги безраздельно принадлежат ему. – Один раз зашёл в какой-то супермаркет и скупил, по-моему, всё, что увидел. Знаешь, в кондитерском отделе сладости иногда не раскладывают, а просто вскрывают фирменную коробку. Я эти коробки еле до офиса дотащил. Прямо на полу сидел и ел, пока не затошнило. А потом полез счета проверять. Вокруг фантики, передо мной ноут, в руках кредитки, а я смеюсь, как ненормальный, и всё равно не верю. «Ты и сейчас не до конца веришь», – думал Олег. В дороге они всегда останавливались выпить кофе в одной и той же кофейне. Серый манерничал, подолгу изучал меню, заказывал нечто, напоминавшее растаявший десерт и очень отдалённо похожее на кофе. Олег с выбором не морочился – эспрессо здесь готовили хороший – и делал вид, что сквозь стакан с водой не замечает, как Серый украдкой таскает из сахарницы обычный кусковой рафинад и заворачивает в салфетку. Он не скупился на чаевые, а сахар тихонько грыз потом в машине. Точно так же в детдоме он прятал в карманы и уносил в комнату дешёвые вафли, чтобы, когда их накопится много, устроить маленький праздник. Олег отдавал ему свои, потому что терпеть их не мог, и помогал прятать запасы от одногруппников. Деньги появились, а страхи никуда не делись. Чёртово приютское детство. По вечерам смотрели новости – Серый, как и раньше, замирал перед огромным экраном, забывая сесть. Однажды спросил: – Ты был там? Олег нехотя оглянулся – открывавшаяся из окон панорама закатного Петербурга неизменно притягивала взгляд. Он не любил включать федеральные каналы. На них наводили панику и никогда не давали полной и объективной картины происходящего. – Был. Насколько Олег мог судить по его бесцветным высказываниям, в представлении Серого весь Ближний Восток сливался в нечто пыльное, полуразрушенное и сухое. Войну он ненавидел примерно как человека, у которого Олег находился в заложниках. Наигранные интонации репортёра вызывали назойливое желание тряхнуть головой. Но воспоминания уже появились – глянцевая фотоплёнка крутилась перед ним весь вечер, и стоило лечь в постель и прикрыть глаза, как кадры приблизились вплотную. Тяжёлой волной накатилась усталость, противно ослабляющая, приносящая ощущение вытекшей из вен крови и силы. Изображение на одном из кадров дрогнуло, метнулось, дробясь на мелкие цветные всполохи. Вспышки. Выстрелы. Красное солнце расплавилось, оставшись в небе редкими кровавыми сгустками облаков. Капли сползали вниз и окрашивали раскалившийся за день песок. Воздух застыл, ограничивая дыхание. Он один? Грязь забилась под ногти. Пальцы подрагивают. Это помеха, это снижает меткость, а патронов недостаточно. У тех людей удивительные лица. Они всегда знают, что им делать. Они никогда не отрекаются от того, что сделали. Красные пески. Связь плохая. Где-то далеко его ждут… ждёт… Чуть двинуть глобус, найти мелкую точку среди параллелей и меридианов. Город. У Серого на ключах глобус-брелок в железной оправе. Крутится, может выпасть и потеряться. Ключи – значит, есть дом. Когда зайдут на посадку, красные пятна внизу выстроятся в две линии. Посадочные огни. Красные пески. Ветер обжигает глаза. Война въелась в ладони вместе с песчаной пылью. Серый не знает этой войны. У него своя. Попытка двинуться откликается белым шумом. Нельзя. Его ждут живым. Больно – жив? Красные пески. Олег рывком сел на кровати, вслушиваясь и не обнаруживая подвоха в ночной тишине, нашарил под подушкой пистолет. Выдохнул сквозь зубы, глядя на оживлённое мерцание огней за окном. В затылок будто вбили гигантскую скобу для степлера и сейчас загибали изнутри её концы. Поднялся, машинально достал из пачки сигарету, но тут же убрал, натянул водолазку. Из-за стены не доносилось ни звука, Олег проверил – в спальне никого не было. Серый нашёлся в кабинете – сидел перед репродукцией «Рождения Венеры», как загипнотизированный. Её изготовили и привезли буквально на днях, размерами картина превосходила оригинал, заняла большую часть стены и, вписавшись в интерьер, ещё усилила никуда не девавшееся ощущение необжитости комнаты. Как номер-люкс в «Астории», в котором не то что жить – находиться неловко. Олег беззвучно приблизился и встал за его спиной. Сергей, не говоря ни слова, подвинулся, и, считав намёк, Олег сел рядом. Молчание не напрягало, его одинаково можно было как нарушить, так и продлить. – Почему не спишь? – спросил Серый, не поворачивая головы. Олег хмыкнул. – Ты забрал мой вопрос. – Таблетки. Если курс приёма затягивается, начинается бессонница, так бывает. – Может, перестанешь их пить? Или сделаешь перерыв. Серый потёр висок и как-то замученно засмеялся: – Тебе не понравится. Так я хотя бы контролирую своё эмоциональное состояние, – и тут же напомнил. – Олег, ты не ответил. – Да после новостей всякий бред снился, – Олег плечом почувствовал, как напрягся Разумовский. – Забей, Серёж, ерунда. – Я тебя совсем загонял? – голос Серого прозвучал виновато. – Прости. Не думал взять выходной? – У друзей нет выходных, – отозвался Олег всплывшей в памяти фразой. – Ты сам из-за ноута не встаёшь. Серый промолчал, рассматривая уже не Венеру, а собственные ладони. При свете энергосберегающих ламп его кожа приобрела какой-то нездоровый оттенок, как у восковых фигур. Не было в нём сейчас ни раздражения, ни настороженности. – Раз уж эта ночь не подходит для сна, может, проедемся по городу? – вдруг предложил Серый. Олег улыбнулся вспыхнувшему в голубом взгляде оживлению. – Давай. Только переоденься, в футболке холодно. Сергей выразительно закатил глаза, встал с банкетки и вышел из кабинета. По пути стянул через голову футболку и легкомысленно швырнул на диван, разрушив неестественную, журнальную вылизанность комнаты. Дорога убегала вперёд, под тускло-рыжие точки фонарей. Музыку не включали по обоюдному согласию. Серый опустил окно, и врывавшийся в машину встречный ветер трепал и перекидывал пряди его распущенных волос. На следующем перекрёстке Олег свернул к набережной, сбавил скорость. Конкретный маршрут не строили, выбирали пустынные улицы. Серый высунулся наружу и через минуту попросил: – Останови где-нибудь. Первым выбрался на тротуар и подошёл к ограждению. От чёрной воды тянуло сыростью. Олег осмотрелся, оценивая местность на предмет потенциальной опасности, но интуиция, никогда его не подводившая, ни на чём не заставила заострить внимание, и он расслабился. Город пульсировал мириадами многоцветных огней и раздваивался, отражаясь в Неве. Темнота обступила мягко, в ней растворились тени официальной, публичной жизни, которые они привезли с собой. Двойственный город, двойственная жизнь. Олег вытащил из кармана сигареты. Хотелось прочистить мысли, морально проветриться – в конце концов, именно это Серый и имел в виду, когда позвал проехаться в два часа ночи. Затянулся, разогнал ладонью дым и собрался отойти, но Серый поймал его за локоть и удержал. – Ты же не любишь. – Не уходи, – озвучил Серый. Убедившись, что Олег пристроился рядом, вновь взялся за металлические перила. Непривычно молчаливый, чуть отстранённый, он был сейчас в тысячу раз ближе, чем днём. Днём – Сергей Разумовский, владелец успешно развивающейся социальной сети и многомиллионного состояния, филантроп и общественный деятель. Теперь – просто Серый, к которому не требовалось прилагать инструкцию, чтобы его понять. С кончика сигареты слетели последние красноватые искры, упали в воду и погасли. Проводив их взглядом, Олег сбил пепел на плитку и метко запустил окурок в мусорку под фонарём. Сергей негромко проговорил: – Мне иногда кажется, что я очнулся после долгой комы, а за это время в Петербурге случился какой-то апокалипсис. Знаешь, как в дурацких фильмах про зомби – когда вокруг люди с гнилой кровью, разлагающимися мозгами и стеклянными глазами. И я среди них единственный нормальный человек, потому что тебя нигде нет. Он передёрнулся. В словах сквозила неоднократно пережитая и не отболевшая тоска. И Олег сделал то, что должен был сделать без всяких договоров и расписанных по пунктам прав и обязанностей – обнял Серого сзади, перехватив поперёк груди, предплечьем ощутил, как бьётся сердце. – Я здесь. Серый положил поверх его ладоней свои, ледяные, медленно повернулся. В расширенных зрачках зажглись медные блики. Он потянулся к Олегу, прохладные пальцы сдвинули волосы с виска, бережно коснулись старого мелкого шрама – тонкая черта, незаметно, если не рассматривать в упор, неразличимо в полутьме, если не знать. К близости примешивалась никотиновая горечь. Сегодня было можно – растирать колкую от мурашек кожу, прижимать к себе, стоя на набережной посреди ночи, и не ждать, что откуда-нибудь вывернутся пронырливые представители прессы, а за спиной раздастся щёлканье съёмочной аппаратуры. Серый, замерев в паре сантиметров, тихо, скользяще дышал ему в щёку. В офис вернулись под утро, когда цвет неба разбавила предрассветная бледность. Олег вышел из машины, открыл дверь со стороны Разумовского. Серый, отрегулировав спинку сиденья, спал, чуть закинув голову. Антрацитовую толстовку перечеркнул ремень безопасности, под глазами легли синеватые тени. Олег аккуратно потряс его за плечо. – Серый, вставай. Я тебя наверх не потащу, сам пойдёшь. После короткого сна Серый совсем притих, только изредка зевал в рукав, пока ехали в лифте. Олег, удостоверившись, что за время их отсутствия не произошло никаких ЧП, переоделся и заглянул в смежную спальню. – Всё в порядке? Полулежавший в кровати Сергей оторвался от телефона и поднял взгляд. – Иди сюда. – Что случилось? – Олег подошёл вплотную. Серый выключил телефон, кинул под подушку. Немного помолчал, глядя куда-то сквозь Олега, и неуверенно, словно вспоминая фразу на давно забытом языке, сказал: – Останься со мной. Пожалуйста. Кровать занимала треть комнаты – хоть вдоль ложись, хоть поперёк, хоть по диагонали. Отголосок детдомовских мечтаний. Олег устроился на свободной половине, набросил одеяло. Серый придвинулся, не отводя глаз, снова обвёл кончиками пальцев шрам. Губы у Серого были обветренные и горячие. Всё окружающее отдалилось, успокоилось, и перестала ныть загнанная в затылок фантомная степлерная скоба. Олег целовал его между всегда напряжённо сведённых бровей, гладил скопление родинок на правой руке. Он знал, что эта ночь в сущности ничего не изменит. Что Серый проснётся через несколько часов с неминуемой головной болью, и надо будет тактично подсовывать ему таблетки в нужный момент. Что сам он будет сорить деньгами в знакомой до чёртиков кофейне, потому что Серый потребует принести в машину солёный латте с карамелью, которого нет в списке кофейных напитков, приготовляемых на вынос. Что при упоминании о ночной поездке Серый будет нервничать и выставлять колючки, не позволяя нарушать личное пространство и субординацию. – Я никогда тебе не говорю, – сонно пробормотал Сергей, зарываясь в подушку. – Наверное, надо… Олег очертил линию жизни на его ладони. – Я знаю. И я тебя. Спи. Пусть друг друга больше не найдём, Телефоны замолчат. Порознь сначала всё начнём, Не увидев больше этот взгляд. Месяц спустя Олег сообщил о новом контракте – третьем, два предыдущих он отклонил. Серый, корректировавший расписание мероприятий, отложил планшет, не спеша допил гранатовый сок и запустил в него бокалом. Заведомо мимо – стекло ударилось в стену и с мелодичным звоном разлетелось на множество осколков, осыпавшихся на пол. Олег не тронулся с места. – Осторожнее, Серёж. Порежешься. Секунд десять Серый сканировал его нечитаемым взглядом. Олег молчал и ждал. – Что ж ты за человек такой, – Серый на мгновение прикрыл глаза рукой, как будто ему стало больно смотреть на свет. – Что ж ты за человек, Волков. Классического скандала, из раза в раз разыгрывавшегося, как по нотам – с истерикой, аттракционом угроз и обещаний и уничтожением бьющихся предметов – не было. Разбитый бокал – не больше, чем начатая и оборванная прелюдия. Сергей сдавленно замолчал – надолго, создав вокруг подобие пространственно-временного вакуума и затянув туда Олега. А при следующей вспышке сознания Серый стоял перед ним на коленях, экстатически-судорожно стискивая запястья, и смотрел снизу вверх сквозь упавшую на лицо паутину волос. Олег почти видел вырывающиеся из-под прозрачной кожи красные протуберанцы чужого отчаяния и ощущал, как из него медленно вытягивают что-то больное, спутавшееся, сбитое в кровавый клубок. У Серого дрогнули губы, и Олег, внезапно обретя слух, услышал тихое: – Ты ведь всё равно не останешься. Дыхание засбоило, но Олег кивнул. За восемь лет они устали спорить об одном и том же. Если Серый действительно его отпустит – во всех смыслах – это будет безоговорочный прогресс. Помог подняться, следя, чтобы Серый не наступил на осколки. Неловко усмехнулся и зачем-то пообещал: – Привезу тебе из пустыни какой-нибудь кактус. От твоего автополива все цветы завяли. – Себя привези, – без тени улыбки ответил Сергей. – Живого. Олег закрыл за собой дверь, оставив позади разъедающую, но ненужную вину, и, уезжая, чувствовал, как вырванный из груди клубок кровавых жил тянется за ним по пыльной земле.

* * *

Различать добро и зло Перестали мы давным-давно. Из внутреннего кармана Олег достаёт фотографию – чёрно-белую, размером с ладонь, в замусоленном целлофановом пакете. Такая же лежала под стеклом в детдоме, когда они посещали «Радугу» в последний раз. Серый, на правах бывшего воспитанника и нынешнего благотворителя, морщился и старался не задерживаться возле импровизированного уголка почёта, но когда Олег попросил сделать ему копию фотографии, возражать не стал. Спросил только: – Тебе обязательно эту? Давай найду нормальную, цветную. – Пусть, – сказал Олег. За два года, как он её ни берёг, карточка выгорела и расслоилась по углам. На обратной стороне темнеет несколько мелких бурых пятен. Олег с шуршанием проводит пальцами по целлофану, поднимает взгляд на сидящего напротив Серого и тщательно прячет фотографию. – Сильно изменился? – Сергей смеётся. Опять одной стороной рта, как парализованный. Он никогда не был таким смешливым. Хочется взять его за шиворот и вытрясти всю накопившуюся дурь. Когда Олег увидел его в новостях, первая реакция шарахнула по нервам, но определилась невнятно. Что-то вроде «ё-моё». «Твоё, – ехидно согласился внутренний голос. – Иди спасай». Уже потом, дождавшись повторения репортажа, Олег заметил, что у Серого очень странное выражение лица. Так потерянно может смотреть человек, у которого недавно кто-то умер, а не террорист, угрохавший кучу народа и спаливший центр Петербурга. Что-то не срасталось у Олега в голове. Образ Серого, незадолго до отъезда рассказывавшего, что он разрабатывает модель виртуального голосового помощника с именем Марго – в память девочки-альбиноски, много лет назад забитой насмерть в туалете детдома пацанами из старшей группы – не увязывался с тем, в костюме, с заломленными за спину руками. Олег не отрывал глаз от экрана, ощущая, как на шее застёгивается строгий ошейник – такой надевают на собак, плохо поддающихся дрессировке. – Я узнаю твой размах, – говорит Олег и косится туда, где под воротом свитера Серый скрыл шрам. – Пафос, костюм. Брюс Уэйн хренов. Я понимаю твою идею. Но скажи мне, пожалуйста, зачем тебе понадобилось разносить город? – В моём городе не будет людей с гнилой кровью, – Серый упирается локтями в коленки, наклоняется к нему и прищуривается. – Если для этого придётся опустошить Питер, оставить от него пепелище и отстроить заново – я это сделаю. Пока они кружат над местом посадки, Серый небрежно сверяется с часами и насмешливо покачивает запястьем. – Четыре десять. Ты опоздал на десять минут. «Я опоздал на десять лет», – думает Олег, наблюдая за приближающимися огнями. И тут у Сергея внутри словно переключают канал – он вздрагивает, как от удара, смотрит с первобытным ужасом и перепуганно откидывается назад, вжимаясь в спинку сиденья: – Олег?! «Приехали», – сумрачно заключает Олег одновременно с приземлением вертолёта. Однако Разумовский как ни в чём не бывало возвращает ему часы, отстёгивает ремни безопасности и, пошатнувшись, но устояв на ногах, первым идёт к выходу. Как и раньше, скрывая слабость за самоуверенностью, и Олег ловит себя на желании дать ему ребром ладони между лопаток, чтобы выпрямился – как раньше. Олег выходит вслед за ним в сереющий рассвет, вдыхает холодный воздух и привычно придерживает за плечо. Без тебя – не хочу. Дом, как редко я бываю в нём, Но мне кажется, что рядом он.