Not even death can do us part

      В первый раз, когда Инуи пытается закурить, Коко ловит сигару между его пальцев и выхватывает её, не говоря ни слова.       — Коко, какого чёрта? — он протягивает руку, но Коко отдёргивает её с каким-то незнакомым Инуи выражением лица. — Ублюдок, отдай.       — Какого хрена ты куришь? Хочешь сжечь себя изнутри?       Инупи ошеломлённо молчит не меньше трёх секунд. Слово «сжечь» звенело у него в ушах, воскрешая давно забытые образы в памяти. Именно поэтому он хотел курить в первую очередь.       — Не твоё дело.       — Это жалко с твоей стороны, Инупи.       Он чувствует, как глаза застилает красным, а через мгновение его кулак опускается на лицо Коко. Или так бы и было, если бы Коко не поймал его руку своей ладонью, ничуть не удивившись. Инуи отстраняется и бросает на него резкий взгляд.       — Отпусти мою руку, Коко.       Коко не дрогнул. Он улыбается, оскалив острые зубы и высунув язык.       — Разве это не та же рука, которой ты убил кого-то?       Глаза Инупи расширились. Его указательный палец дёрнулся. Внезапно это вызвало целую бурю ненавистных ощущений на его коже, даже тех, о которых он не подозревал. Он почувствовал отдачу пистолета в своей руке. Эхо выстрела. Тёплую, густую жидкость, брызнувшую ему на лицо.       Инуи хотелось кричать.       — Не смог переварить это? — Коко почти рассмеялся на его состояние полного замешательства, нащупывая грань между безумием и гневом. — Вот почему я просил тебя дать мне возможность разобраться с этим.       Когда он отдёргивает руку, Коко не останавливает его. Инуи закатывает глаза:       — Заткнись, Коко.       Теперь всё кончено. Парень был убит, а Майки невозмутимо наблюдал за происходящим. Ханагаки только что покинул Томан, всё в полном беспорядке. Он уверен, что последние остатки рассудка Майки ушли вместе с ним.       Кровь была повсюду. Грязно, как назвал это Майки. Не надо было целиться в голову. Металлический привкус исказил выражение его лица и вызвал неприятные эмоции из его сердца, даже те, о которых он и не подозревал. Сейчас он чувствовал только запах одеколона Коко, прижавшегося к нему всем телом.       — Всё в порядке. Их здесь нет, — его дыхание щекочет уши. Инуи зажмуривает глаза и рефлекторно цепляется за одежду. Майки пожелал, чтобы он во что бы то ни стало притащил Ханагаки обратно в Томан. Это не было невозможным подвигом, но Инуи не хотел. Это самое меньшее, что он мог сделать для парня, который спас его. Ради того, кто пробудил его от одурманивающего наваждения.       Когда Майки узнал об этом, он, конечно же…       — Ты замёрз, — замечает Коко, беря его за руку. — Я могу помочь с этим, ладно?       Он кивает и позволяет Коко медленно расстегнуть пуговицы на его рубашке, чувствуя затишье перед бурей.

***

      В некотором смысле Инупи всегда будет думать, что он использует его как замену Аканэ, это такой же постоянный шрам, как и тот, что у него на лбу.       На самом же деле — в чём Коко, скорее всего, никогда не признается — всё это лишь удобное оправдание, которое он может бросить в любой момент. Коко любил Аканэ, но это была любовь, превратившаяся в одержимость его целью, которую, казалось, представляло её существование. Коко поклонялся земле, по которой она ходила, построил вокруг себя клетку, где были только Аканэ и Коко (потому что воспоминания, в отличие от людей, не меняются). Всё это было безобидной любовью, пока Инупи не вытащил его из этих стен и не показал ему обломки того, во что слепо верил.       С тех пор он никогда не переставал следовать за Инупи.       Коко любит Инупи: романтически, сексуально, всеми способами, которые только существуют. Инупи этого не знает, он думает, что всё это — игра, в которую они играют, проверка на выносливость: кто первым сдастся, кто первым сломается. Как в бесконечном перетягивании каната; только если они продержатся на нём достаточно долго, чтобы понять, что он предназначен для того, чтобы разорвать их на части.       Коко дышит на свои ладони. Инупи безмятежно спал на нём приятным дополнительным весом. Он проводит пальцем по белокурым локонам и смотрит на его шрам, гадая, когда он начал становиться для Коко таким ценным. Инупи не позволяет ему целовать его — даже в интимные, ошеломляющие моменты, когда страсть берёт верх над здравым смыслом; держится в стороне, говоря, что после стольких лет шрам всё ещё болит, даже если Коко знает, что он должен был полностью зажить. В этот момент Коко уже не может отделить ложь от правды. Казалось, чем дольше они остаются вместе, тем всё меньше и меньше он знает Инупи.       Коко наклоняется, убирает со лба чёлку и нежно целует его шрам. Он не осмелился бы сделать что-то настолько ласковое для Инупи, когда тот бодрствует, только потому, что он никак не отреагировал бы. Или, может быть, отреагировал бы, но Коко отвернулся бы прежде, чем успел бы уловить откровенное неприятие, застывшее на лице.       Он смотрит в пустоту уже целый час, прежде чем Инупи открывает глаза и бормочет тихое «доброе утро», выглядя ещё не совсем здесь. Он садится и разминает конечности.       — О чём ты думаешь, Коко?       О тебе. Он выбирает самый безопасный путь:       — О деньгах.       Ответом Инупи, как и в любой другой раз, было молчание.       Коко откидывает прядь волос с глаз. Он подумывает подстричь её немного, чуть выше подбородка.       — Я думаю о Сано и Курокаве, — говорит Инупи. Он придвигается ближе, его взгляд нечитаем, словно в голове он создаёт свой собственный мир.       Коко пожимает плечами и ухмыляется, ничего особенного в этом нет. Его ухмылки становятся как бы отдельным защитным механизмом. Он не хочет говорить о них. Даже думать.       — Хех, кого волнуют эти ненормальные кровожадные дураки.       — Ты тоже ненормальный, — огрызнулся Инупи. — Как и я.       Коко опускает голову, его улыбка тает в понимающей ухмылке:       — Я сошёл с ума из-за денег.       — Это ничего не меняет.       — Нет, меняет, милый, — Коко быстро целует его в висок.       Инупи хмурится.        — Не называй меня так.       — Что ж, ни хрена себе. Как же мне тебя называть?       — Кажется, у меня есть имя.       — Нет, я имею в виду, в постели.       — Иногда ты называешь меня Аканэ.       Ауч. Он прав. Но он специально, иначе Инупи давно бы раскусил его ложь.       — Я могу называть тебя Сейшу.       Пауза. Коко делает вид, что его сердце не останавливается. Инупи смеётся. Впервые за неделю.       — Ты не сможешь, — говорит он как о чём-то само собой разумеющемся.       — Хочешь поспорить, Сейшу?       Когда смех Инупи затихает, а глаза становятся пустыми, Коко клянётся себе никогда больше не называть его так.

***

      (В первый раз, когда они решили переспать, Инупи постоянно ворочался и извивался под ним, как неугомонный кот. Коко, нахмурившись, столкнул их головы и сковал его запястья.       — Перестань дёргаться!       — Моя нога, — выдохнул Инупи. — Кажется, она затекла.       Коко посмотрел на него, но не убрал свой вес.       — Заткнись. Мы разберёмся с этим позже.       Он поцеловал Инупи так, словно завтрашнего дня не будет. Для таких, как они, работающих в тени, это всегда было так.)

***

      Коконой почти ничего не боится, все эмоции, кроме веселья и тоски, выброшены за ненадобностью, жадность берёт верх над всем остальным. В его голове постоянно работают шестерёнки, чтобы заполучить как можно больше. Он знает, что его ценность заключается в идеях по добыче средств, а ценность Инупи — в непреклонной преданности и условии, что Коко будет слушаться только его.       Именно это делает их в определённой степени особенными. Именно это делает их достойными того, чтобы оставить в живых.       Но однажды, когда Коко входит в их гостиную и видит, что Инупи собирается всадить себе пулю в голову, Коко готов на месте умереть от ужаса.       Даже когда Инупи берёт его за руку и прижимает лицо Коко к своей груди, он не перестаёт дрожать. Он слушает, как бьётся сердце Инупи, зная, что тот жив, что он здесь, он всё ещё здесь.       Наступает ночь, и Коко с опозданием понимает, что его хватка на запястье Инупи наверняка оставит синяк. Он тут же отпускает его и не извиняется.       Но Инупи извиняется.       — Я не собирался этого делать. Прости, что заставил тебя волноваться.       Коко отказывается снова бояться, поэтому он хватает Инупи за плечо и сильно бьёт его по лицу. Удар эхом разносится по комнате, превращая его чувства в дикий, болезненный звук. Инупи никак не реагирует, но его взгляд полностью сосредотачивается на нём.       — Тебе не позволено покидать меня, — шипит Коко ему в висок, где слова будут кровоточить, вырезанные на черепе. Он позволил гневу захлестнуть его, как неутолимому зверю, вышедшему из-под контроля. — Как ты, блять, можешь этого не понимать?       — Я не умру, — обещает он. — Потому что я буду знать, что ты последуешь за мной и туда.       Коко даже не отрицает этого.       — Я вытащу тебя из ада, если придётся.       — Правда? Или ты останешься в аду со мной?       Инупи уже должен знать ответ на этот вопрос. Ему даже не нужно оборачиваться, Коко всегда будет рядом с ним.

***

      — Я сбрею волосы, — заявляет Инупи с каким-то вызовом, но его взгляд заставляет Коко застыть и напрячься. Инупи смотрит на него, явно ожидая ссоры.       — Ладно, нужна помощь? — предлагает Коко, закрывая книгу с лёгким хлопком.       Рот Инупи слегка приоткрывается. Он, должно быть, ожидал чего-то другого: «Нет, ты больше не будешь похож на Аканэ». Но когда Коко ничего не добавляет, Инупи уточняет:       — Она попала мне в волосы, когда убили Хаяшиду.       — Кровь?       Он смотрит в сторону, но, мало похожая на смущение, в его взгляде бушует эмоция, близкая к гневу.       — Да.       Есть такие пятна, которые шампунь и мыло никогда не смогут смыть. Инупи, без сомнения, содрал бы с себя кожу, если бы мог. Он всегда предпочитал только лаять. Убивал лишь в случае приказа.       Эта беспрекословная преданность — самое худшее, что есть в Инупи. А больше всего Коко ненавидит себя за то, что ради погони за ним готов бросить всё, даже если это заставит его бежать на край света. Таким человеком он был всегда. Инупи и Деньги. Два единственных слова, которые люди смутно шепчут, едва заметив его поблизости. Это в самой сути его собственной души.       Инупи выходит из комнаты и возвращается, когда уже вечереет, он держит в руках остриженные волосы. Выражение его лица ничуть не изменилось.

***

      (Когда Коко впервые совершил своё убийство, ему было всего пятнадцать лет. Это был не нож или пуля, а яд. Смертельный деликатес, поданный на золотом блюдечке. Человек тогда достаточно доверял ему, со всеми их тайными сделками и незаконными операциями, которые могли стоить Коко всего его бизнеса. Он понятия не имел, что это был его последний укус.       Инупи не знал, не знает и сейчас, и этот секрет Коко унесёт с собой в могилу. Так же, как и тот человек.       Единственной уликой была смена прически. Инупи поднял бровь в немом вопросе. Коко сказал ему, что откроет тайну в обмен на 100 000 йен. Инупи понял, что лучше больше не спрашивать.)

***

      Инупи не плачет, когда умирает Ханагаки Такемичи. Или, по крайней мере, Коко не видит. Ему немного жаль, потому что из всех остальных Коко лучше всех понимал, что такое расплата.       Инупи опускается на колени перед его трупом, лужа крови доходит до его сапога. Тачибана Наото безжизненно лежит рядом с Ханагаки, их руки соединены вместе, как у влюблённых. Коко на мгновение задумывается, пока не замечает, что плечи Инупи вздрагивают.       Он не слышит никаких рыданий, ночь была бесшумной и тяжёлой, словно небо несло своё собственное горе.       — Мы должны похоронить их, — говорит Инупи, нарушая тишину. Его голос хриплый, на что Коко решает не обращать внимания.       — Нет, чёрт возьми. Мы не можем прикасаться к телам. Отпечатки пальцев и всё такое, — выражение его лица становится жёстким. — Пойдём, Инупи. Копы будут здесь в любую секунду.       Он устал и телом, и душой. Борьба с Тайджу подействовала на него сильнее, чем он думал. Возраст ничуть не умерил его сил.       В короткой задержке, пока Инупи не встал, Коко задаётся вопросом, когда всё пошло наперекосяк. После пожара? Или гораздо позже, когда умирает Шиничиро Сано? За ответ на этот вопрос Коко готов отдать все свои сокровища. Сейчас казалось, что они всегда были такими, превратившись в марионеток, наполненных прахом и пылью.       У них больше нет грехов, поскольку они — грех.       Перед ним возникли глаза Инупи, в которых блестели слёзы. Коко раскрывает объятия, и Инупи мешкает.       Коко уже не ухмыляется так, как раньше — ленивой, презрительной ухмылкой, которая появляется, когда ему вздумается. Вместо этого он смягчается до улыбки.       — Я не трону тебя, пока ты сам не попросишь.       И сразу после этого Инупи прижимается к нему в несмелых объятьях.       Коко надеется, что когда они умрут, — а он знает, что это случится скорее рано, чем поздно, — он будет держать Инупи вот так. Чтобы его душа всегда знала, куда идти.