какигори со звёздной пылью

ойкава просыпается, когда в голове шебуршит что-то тревожное, мутное. это необъяснимое, приходящее из бездны-подсознания — какие-то чувства, возникающие без причин, но окунающие в последствия с головой — смотри не задохнись, вся твоя тревога — от тебя самого. он открывает глаза: по тёмному потолку гуляют осенние всполохи — багряно-рыжая рябь. — хаджиме. это — первое, что слетает с губ само; от собственного шёпота тоору дёргается. он зовёт иваизуми неосознанно, хаджиме — он из той же бездны, где нет никаких осмысленных причин, где не нужно проговаривать что-то, потому что ты и так всё знаешь. да и кто, кроме ива-чана, способен на ладони удержать апокалипсис, чтобы тоору смог дождаться утра без тревог и печали? хаджиме оказывается рядом — немного непривычно. — м-м? — просыпается от чужого шёпота, словно от крика. тоору, должно быть, не в бездне сознания, но где-то в самом главном центре, отвечающем за все действия. — прости, не хотел будить, но, боюсь, нам конец, — смеётся ойкава, тихо и нервно, холодными пальцами сжимает одеяло, другой рукой находит запястье хаджиме. иваизуми открывает глаза тоже, чтобы убедиться, что его родное — состояние, когда всё заканчивается, — действительно приползло к ним в комнату. рябь на потолке дрожит от его взгляда, но задерживается. плоскости неудобно быть двухмерной, ей хочется вырасти, чтобы своим объёмом обнимать единственного человека, заинтересовавшего абстракции, полнящие вселенную. плоскость примеряет на себя трещины и цвета, но всё, что ей дозволено, — иногда оказываться под ладонью хаджиме. и — молча наблюдать. — пойду посмотрю, что там с миром, — вздыхает хаджиме и поднимается. — если что, у меня под подушкой нож. ойкава ахает, и пока иваизуми доходит до окна, проверяет. нож действительно есть, складной, с какой-то латиницей на рукоятке, хотя это и не английский язык. и даже не испанский, поэтому тоору на всякий случай ревнует ива-чана ко всему миру — и это добрая, какая-то почти светлая ревность, мол, “весь мир обожает хаджиме, и это то немногое, что он делает абсолютно правильно, — и всё же ива-чан сейчас со мной”. тоору чувствует запах гари ровно в тот момент, когда иваизуми докладывает: — кто-то поджёг мусорные пакеты. — отвратительно. надо вызвать пожарных? — да вряд ли этот огонь куда-то переберётся, они на асфальте, деревьев рядом нет. тут скорее надо вызывать полицию, чтобы разбирались с нарушением порядка. надо сфотографировать и отправить дайчи, мол, твоя эстетика. — не надо вот говорить при мне про других мужчин в три утра, — ворчит тоору — незлобливо, иронично, у хаджиме одно желание — растрепать его волосы и целовать в макушку, чтобы на щеках было горячее пожаров. даже спустя столько лет — краснеть при неожиданных поцелуях, переходить на сорванный шёпот, когда чужие руки прикасаются к шее, осторожно брать за руку в толпе, — это всё ещё любовь, да? — у нас ещё и форточка открыта, закрою ведь? — ага, холодно как-то. ива-чан усмехается: — скучаешь по теплу аргентины? — скучаешь по теплу калифорнии? — парирует ойкава. — нет. я всегда скучаю только по тебе. ойкава издаёт непонятный стон и кидается подушкой. иваизуми ловко ловит и возвращается на свой футон. они здесь, в японии, через пару недель после олимпиады — в родном сендае, где всё перестало быть родным. два футона на полу — вроде и почти двуспальная, а всё равно — какие-то границы. между ними всегда границы. и всегда — любовь. иваизуми жмётся ближе. — фу, у тебя отвратительно холодные ноги, — жалуется ойкава. — ну не в носках же мне спать. — хорошая ведь мысль. ива-чан лишь тянется обдавать холодом — у ойкавы мурашки от касаний. всполохи на потолке стихают; может, кто-то потушил небольшой огонь, может, он затих сам. — я не хочу спать теперь, — вздыхает тоору. хаджиме приподнимается на локтях и пытается рассмотреть лицо ойкавы, считывая признаки тревожных мыслей. глаза привыкают к темноте, и вообще в разлитой вокруг серости сознание находит что-то бесконечно родное — то ощущение, которое потерял сендай, нашлось в бытовой бездне. — есть грустные мысли? — не знаю, — ойкава вертится, потому что теперь любая поза становится неудобной. — а у тебя есть радостные? хаджиме пожимает плечами. у него есть три часа ночи, очередные мелкие боги, которые робко хотят спать у него на плече, и ощущение, что всё потеряно. вряд ли что-то из этого может обрадовать. — прогуляемся? — о-о, свиданки по ночам, надо же, — воодушевляется ойкава. — а я думал, мы уже не ходим на свидания, только на деловые встречи по обмену опытом, — иваизуми цитирует интервью самого ойкавы, которого спросили, какие отношения его связывают с волейболистами из японской сборной, ведь известно, что он со многими пересекался в школьные годы. тоору передавал всем ироничные приветы и случайно — нет, не случайно, все его зацикленности на одном человеке объяснимы, они тянутся уже много лет и не превращаются ни в цепи, ни в верёвку на шее, но остаются канатами, спасающими корабль от выхода в штормящее море, — переходит на спортивного врача-консультанта сборной, и, наверное, на этом месте журналистка уже заскучала, но увидела блеск в глазах и продолжила записывать, потому что — невозможно сопротивляться тому, что связывает ойкаву и иваизуми. и когда тебя задевает этот поток, ты знаешь, что как-то так и ощущается настоящее хтоническое счастье, из которого и была соткана вселенная (и пусть ткань эта ныне вся в дырах, и иваизуми даже догадывается о происхождении этих ран и ждёт позволения их зашить, она всё ещё может превратиться в плед, чтобы в три утра было не так холодно тем, кто уже привык к горяченному солнцу и море-кипятку). — ты хочешь, чтобы я всем рассказал, что мы?.. — не надо, — перебивает его хаджиме. — не хочу, чтобы об этом вообще кто-то что-либо говорил. — а что могут сказать? ну, кроме очевидной гомофобии. — что я слишком скучный для такой звезды, как ты. или что ты втянешь меня в какие-то токсичные отношения. — или, — подхватывает тоору, — мы можем быть вместе, только если это причиняет нам боль. ну знаешь, сложные отношения на расстоянии, измены, недоверие, поломанная психика, вот это всё. — да, поэтому я зову тебя сейчас на свидание, — усмехается хаджиме. — хочешь? — как можно отказаться от свидания с ива-чаном? — театрально охает тоору. — не знаю, мне ни разу не отказывали. — а ты многих звал? хаджиме загадочно улыбается: — весь мир. — скажи, что это я для тебя — целый мир. — ты для меня целый мир, — послушно повторяет иваизуми. — америка испортила тебя, — ворчит ойкава, скрывая смущение. между ними всегда границы — иллюзорные, существующие на картах, как будто никак не влияющие на отношения, — но на самом деле у них есть жизнь друг без друга — хорошая жизнь, но недостаточно хорошая, чтобы выбрать только её; и после таких перерывов нужно друг к другу немного привыкнуть, снова сжиться с мыслью, с ощущением, что можно вот так безнаказанно говорить друг другу пафосные вещи и отчаянно утопать в том, что скрывается за словами. во время олимпиады они не особо пересекались — всё-таки команды разных стран из-за ограничений держали подальше; после были дни встреч с семьями, и вот только теперь они вместе по-настоящему. это ощущается так, словно впервые за долгое время поднимаешь голову — и видишь звёзды на давно умершем, застывшем в черноте пустом небе. и вообще удивляешься тому, что у тебя возникло желание посмотреть наверх. на улице холодно и светло только от фонарей; над сендаем почти нет звёзд, они все осыпаются пылью в сознании ойкавы, чтобы ему было искряще и весело. — не замёрз? — иваизуми добавляет темноте света — закуривает — и в его глазах тоже звёздные искорки, тоору их ловит взглядом и плывёт-плывёт, и над ним, наверное, на небе смеются стрельцы и пегасы, драконы и киты, гидры и паруса, но это всё такое мелочное — боги должны простить, что их называют мелочью, когда рядом есть хаджиме. — всё нормально, и я даже хочу мороженое. — ого, вот это ты дикий. — от тебя заразился. — ой, пожалуйста, так хочу, чтобы про меня распускали слухи, что это я привношу всё плохое в наши отношения, — радуется иваизуми. — всё плохое — это что-то про бесконечную заботу и нежность? — я не такой, — возмущается иваизуми, немного курит, а потом соглашается, — а может, и такой. кто бы мог подумать, что я окажусь романтичным дедом, м? — я никогда бы не, — усмехается тоору. — но я и не задумывался о нашем будущем. просто мне нравилось, что мы есть друг у друга и что это “мы” не обрывается. о, давай это всё отложим, смотри, мы ж с тобой в этом комбини постоянно покупали колотый лёд с сиропом, которого не было в других магазинах? одна фраза — всполохами воспоминания, обжигающие сильнее, чем случайный пожар, — как же много их связывает, так много, — ни одна звезда не проживает столько. комбини открыт, и стойка со льдом всё ещё сохранилась, и вот теперь только сендай начинает напоминать то родное, что у них когда-то было, — то, что время отчаянно украло себе и возвращать не хочет, спрятав за иноземным гербом на паспорте. сонный продавец неожиданно бодро рассказывает про сиропы. — я не помню, какой тогда был, — отчаянно шепчет ойкава. да и наивно было полагать, что за столько лет он всё ещё будет в продаже. — вишнёво-гранатовый, — уверенно говорит ива-чан. ну конечно. и шутки про то, что это не сироп, а кровь, и фотография, где у них губы как в помаде, и смесь свежевыжатых соков в каком-то баре в аргентине, и пятна на футболке ойкавы, и ворчливо стирающий одежду хаджиме, и рюкзак грязно-бордового цвета, уезжающий по ленте для отправки в багажное отделение самолёта до сша, и что-то щемящее в последних объятиях, — всё проносится как-то быстро и радостно, словно шабаш, на котором главное заклинание, поддерживающее всеобщее веселье, требует слёз. они так друг с другом спаяны. “даже звёзды покидают небо, угасая, но мы — мы сильнее звёзд”, — думает тоору. продавец с радостью делает две порции, будто для него в порядке вещей — посреди ночи готовить колотый лёд с уникальным сиропом. должно быть, и правда это в порядке вещей. они с хаджиме — сами по себе порядок вещей. неподалёку от магазина они находят детскую площадку и занимают качели. — не помню, чтобы она тут была, — озирается ойкава. — и я, — кивает ива-чан, — раньше мы с тобой доходили до парка. — ты так много заставлял меня ходить… — зато посмотри, в кого ты вырос, ух, спортсмен, серебряный призёр олимпиады, горжусь, — иваизуми поднимает стакан со льдом как бокал во время произнесения тоста. — небось сейчас куча рекламных плакатов будет висеть с твоими ногами, где ты советуешь кроссовки или всякие лечебные штуки, а я буду смотреть на них и думать: “ну, вот это колено я сам воспитал, собственными руками”. — ой завали, — краснеет ойкава, но отчего-то тепло, что даже в каких-нибудь богатых кроссовках, за кучей слоёв в фотошопе иваизуми всё равно узнает его ножки. лёд хрустит, и тоору жалеет, что такое блюдо не особо распространено в аргентине, где порой бывает слишком жарко для мальчика, влюблённого в сезон дождей. — м-м, не хочу портить нам ночь воспоминаний, но… — осторожно начинает тоору. — ...но лёд совсем не такой, да? — фух ты тоже старый, — облегчённо выдыхает ойкава. — так да, вроде сироп действительно этот был, цвет так точно тот, но вкус… вообще не то, что было раньше. — горечь какая-то ненужная. — это вся жизнь наша. иваизуми хотел бы посмотреть с осуждением, но это правда. сколько воспоминаний — столько и разлитой по ним печали. хорошей, доброй печали, без которой всё это казалось бы иллюзией, декорацией. хаджиме считает, что без грусти нет жизни, что тоска, мягко пронизывающая всё его существование, и делает всё это по-настоящему человеческим и ценным. — я так хочу сейчас побыть соплёй, — честно говорит тоору. — ну. — ой вот я тебя знаю, сначала скажешь, что мне можно быть любым, а через неделю начнёшь обстёбывать всю мою искренность. — я так не делаю, вернее, я это делаю не так, а с твоего разрешения, ты ж сам сначала плачешь от жизни, потом от шуток об этом же. говори, ну. ойкава смотрит обиженно, но всё же соглашается: так и есть, хаджиме никогда не шутит над тем, что тоору действительно может задеть, а юмор — а у ива-чана какой-то он запредельный, вот такой вот украденный с шабаша, — помогает пережить то, что переживать не хотелось. — нам почти тридцать, а мы тут вот на качелях ночью едим колотый лёд. — мы такие кайфовые. — да, но… что делать дальше-то будем? — ойкава не сдерживает нервный смешок. — досыпать пойдём? — нет, я про жизнь в целом. ладно, у тебя, допустим, с карьерой-то проблем не будет, у врачей ведь нет особых ограничений по возрасту, по достижениям и всё такое, а я? долго ли я смогу ещё играть в волейбол? а когда не смогу, что мне делать? а ты останешься при сборной японии, чтобы нас разделяли океаны, или махнёшь со мной? ойкава смотрит на иваизуми, и кажется, что лучше бы всполохи багрово-рыжего сейчас оказались на небе, на асфальте, на коже — везде — и поглотили бы их, потому что это ощущалось бы менее болезненным, чем эти вопросы. — ты, наверное, ждёшь от меня конкретных ответов, но я не знаю, — хаджиме пожимает плечами и нервно улыбается. — наверное, я не останусь со сборной и буду искать работу поближе к тебе, наверное, лет десять ты можешь ещё не думать об уходе из волейбола, и если аргентинское солнце тебя не испепелило ещё, то тебе хорошо бы там и остаться. — думаешь, у нас получится это всё? впрочем, у нас уже очень много чего получилось. и всё же кажется, что всё рухнет. — может, двойной суицид тогда? — предлагает хаджиме, и по нему непонятно, всерьёз или иронично. кажется, что всерьёз. — да, это можно, — тоору улыбается, — но не сегодня, такая хорошая ночь ведь, и вообще до конца месяца очень много планов. а там — посмотрим. иваизуми кивает, касается его ладони — холод к холоду. — мы можем себе позволить спустить пару сотен йен в мусорку и бросить лёд, который нам не нравится, — шёпотом говорит он страшную тайну. — ого. ойкава следует его совету, потому что минутное желание мороженого оказалось совсем некстати в это время суток, и он достаточно замёрз. к тому же, никакого вкуса детства, одно разочарование; к счастью, воспоминания оказались достаточно тёплыми, чтобы согревать по пути домой. — давай кстати посмотрим, что там с мусором стало, — заговорчески зовёт хаджиме. — не могу поверить, что ты на нашей свиданке зовёшь меня смотреть на сгоревший мусор. — и ты меня такого обожаешь, ну, — ива-чан улыбается так по-своему — звездопадом по сердцу — тоору не может не улыбнуться в ответ. — ты во всём прав. им приходится обойти здание, потому что окна выходят на другую улицу. у дома их ждёт уже остывший пепел. это всё, что им остаётся. это — и колотым льдом смешанная с тоской и весельем вечность.