c'est la vie

      Игорь провожает Серёжу до третьего, предпоследнего этажа, потому что выше — квартира Разумовского, а там и мать с вопросами будет, если услышит, как они с Громом разговаривают и прощаются или, не дай Бог, увидит это. Поэтому они останавливаются на лестнице, Игорь на несколько ступень ниже, так, что теперь они почти одного роста.       Серёжа маленький. Тонкий, звонкий и робкий сам по себе, весь в изящных изгибах, с бледной кожей, но очаровательным румянцем, стоит Грому лишь шепнуть ему что-то в ушко. Серёжа очарование — чистая кровь с молоком. Только огненные волосы на бледности кожи играют контрастом, пахнут приятно, вьются немного, если Разумовский их не выпрямляет, почти закрывают левый глаз чёлкой. Прячут.       Серёжа учится в школе ещё, в одиннадцатом классе и идёт на золотую медальку — Гром своим мальчиком гордится безумно, восхищается. Сам-то кое-как в военку поступил, и то на платку — с отцовских с маменькой денежек. А Серёженька старается изо всех сил, чтобы на бюджет хоть в какой-нибудь универ, хоть Игорь и уверен, что с такими баллами его возьмут хоть куда. Серёжа капризничает и противится — недостаточно хорош, Гром в такие моменты затыкает поцелуем.       Останавливаются на лестнице. Игорь проводит красной, холодной ладонью по чужой щеке — не менее красной и не менее холодной — скользит рукой, убирая прядь волос за ухо, а затем опускает её ниже, на шею, сжимая чуть, едва ли ощутимо, но знает, что Серёже нравится. Тянет на себя резко, накрывает чужие губы своими, ощутимо грубо толкаясь в чужой рот собственным языком, чувствуя, как внутри становится горячее, как жар разогревает замёрзшее на сентябрьском воздухе тело. Руки опускает ниже, скользит под тонкую, расстегнутую олимпийку и сжимает, оглаживает бока, пока Разумовский глухо мычит что-то в поцелуе. Плавно отстраняется.       — Игорь…       — Извини. Я помню.       Помнит, что лучше не напирать, помнит, что Серёжа пока не готов. Помнит, что их максимум — поцелуи с языком, ну, ещё Разумовский может позволить себя потрогать немного, но это из редких случаев, а ещё Серёжа очень не любит, когда Игорь наглеет. Это Гром помнит тоже, но почему-то часто забывает.       Игорю и хочется, и колется, но он на Серёжу давить не хочет, не собирается, даёт время тому привыкнуть, притереться, довериться, хоть они и встречаются почти полгода — знакомы ещё дольше. Гром готов, он послушно отступает, не позволяет себе большего, чтоб лишь не спугнуть Серёжу, не вывести его из зоны комфорта, не навредить.       Серёжа — ценное достояние, самое дорогое, что у Игоря когда-либо было, Серёжу нужно беречь до предела, нужно защищать. И Гром думает, что Разумовский, в целом-то, сильный мальчик, он может и умеет все сам, но Игорю хочется-хочется-хочется быть рядом, чтобы до трепета, чтобы до треска ребер. Серёженьку хочется любить.       — Классно погуляли, — Гром давит косую улыбку и опирается одной рукой о перила с потрескавшейся, синей краской, ловит сразу занозы две. — Может, завтра тебя из школы встретить, и сходим куда-нибудь? Хочешь? Можно в кино, и билетики с меня.       — У меня репетитор завтра, — мнётся Серёжа, теребит лямку рюкзака на плече и нервно прикусывает и так уже истерзанную ранее Громом губу. — Потом, может, на выходных.       — Ладно, как скажешь, — старается звучать не расстроенным. На самом деле расстроен. Но кивает зачем-то, соглашаясь, поддается вперёд и нежно целует Разумовского в прохладную щечку, задерживаясь чуть больше, чем нужно. Чувствует улыбку. — Ну, все, беги домой.       Разумовский действительно улыбается — смущённо, со складочками в уголках губ, и у Игоря порыв поцеловать их тоже, но Сережа уже поднимается выше, по ступенькам, минует пролет. Машет Грому ладошкой сверху. Игорь в ответ тоже. Пока спускается, то слышит, как в тишине парадной отчетливо проворачиваются ключи в скважине, как хлопает дверь — голоса тоже слышит, но уже глухо и неразборчиво.       Закуривает, как только выходит наружу, возле подъезда на него косятся, но он все взгляды минует, игнорирует их умело, как пуленепробиваемый. Сигареты без кнопки и крепкие. Они дешевле как правило, а ещё оказываются неожиданно приятнее в отличие от капсул с химозным вкусом, и Грому нравятся. Они не то, чтобы вкуснее — нет, наоборот, более горькие и терпкие, но курятся они совершенно по-другому, с другим ощущением. С другими мыслями.       Его на эти сигареты Олег подсадил — сосед по комнате в общаге с третьего курса. А Гром носом вертеть не думал, знал, что у Волкова других сигарет нет.       Дождь брызжет, черный капюшон тонкого худи не помогает от слова совсем. Старые кеды, уже порвавшиеся в некоторых местах, пропускают воду внутрь и морозят ноги. До метро Гром долетает за пару песен, там ещё катается немного, выбирав ту ветку, которая подольше его будет везти к общаге, и едет спокойно, клюет носом от очередной бессонной ночи и ни о чем не думает. Немного согревается.       Путь от метро до общаги — полторы сигареты примерно, поэтому Игорь выкуривает лишь одну, вторую попросту не успеет добить. Приходит вымоченный полностью, до белья, до костей под мясом. Вахтерша смотрит с какой-то жалостью болезненной, пропускает — Игоря тут знают уже все вдоль и поперек, и парень быстро мчит в свою комнату. Там никого не оказывается.       Гром засыпает обессилено на собственной кровати, хоть в голове и есть мысли, что нужно написать Серёже, нужно выучить хоть какие-то билеты, нужно спуститься до компьютерного класса и распечатать реферат, но усталость оказывается сильнее. Только и успев переодеться в теплое и домашнее, коснувшись головой подушки, Игорь проваливается в глубокий сон.       Скрипит, стучит, шумит. Гром просыпается, понимает — вернулся Олег. Вымокший бадлон висит на батарее, что бессмысленно абсолютно — отопления ещё нет, но тем не менее. В ванной слышится возня, Игорь только-только успевает прийти в себя, протерев глаза кулаками и приняв сидячее положение, как в комнату скользит Волков. Полуголый, в одном полотенце вокруг бёдер, которое на честном слове держится — шаг, два и упадёт. Игорь, на самом деле-то, привык к этому — у них с Олегом особо никаких рамок и границ не было.       — Почти двенадцать, можешь дальше спать, — говорит Волков, подходя к письменному столу.       Гром залипает откровенно. Провожает взглядом каплю, которая течёт с пряди, падает на грудь, а дальше скользит по рельефному торсу медленно и впитывается в белое, махровое полотенце. Волков улыбается криво, конечно, не оставляя этот взгляд незамеченным. Улыбается, оголяя зубки.       — Гром, челюсть собери с пола, — отшучивается, но, тем не менее, подходит ближе на пару шагов. Игорь смотрит теперь в глаза — с азартом, с задором. — Или соскучился по мне за сегодня?       Волков делает шаг ещё, так, что стоит уже в упор. Гром вальяжно откидывается назад, опирается на локти и смотрит снизу вверх с каким-то азартным вызовом, прикусывая губу. Не так, как прикусывал Разумовский парой часов ранее — более откровенно, пошло, похабно. Олег поочередно упирается в матрас коленями по обе стороны от бёдер Игоря.       — Ну, признавайся, скучал ведь? — дергает бровью и улыбается уголком косо.       — Признаюсь, — руки Грома ложатся сначала на чужие оголённые бока, оглаживая влажную кожу, а затем длинные пальцы скользят под полотенце и осторожно тянут за края в разные стороны, то развязывается и падает на колени Игоря. Олег остается совершенно обнаженным и вообще не смущённым ни капли. — Очень скучал.       — Значит, — тянет Волков, уже полностью усаживаясь на чужие бедра. — Нужно наверстать упущенное.       Грома хватает лишь на сбитый кивок, а дальше он действует почти рефлекторно, опускает руки на бёдра Олега и притягивает того к себе в плотную, впечатывается губами в губы напротив и целует мокро и громко, сразу нетерпеливо проталкивая язык в чужой рот. У Игоря пульсирует болезненный стояк под тканью белья, которое лишь ухудшает ситуацию. У Игоря гормоны везде и всюду, а Олег такой необходимый и совсем рядом.       Подобное началось ещё в начале года. Гром вернулся после новогодних праздников от родителей в общагу и вместо прошлого соседа — позже выяснилось, что тот отчислился — нашёл в своей комнате Волкова, спящего на его собственной кровати. Все это было забавным совпадением — первокурсники жили с первокурсниками, а Олег был с третьего, но как-то получилась дикая путаница с комнатами и распределением, что на них махнули рукой, и Волков спокойно остался у Грома.       Они устраивали друг друга в качестве соседей — оба были слегка неряшливы и не сетовали друг на друга по этому поводу, обязанности как-то делили, не приставали с требованиями и вопросами, любили обсуждать-осуждать своих бывших соседей, потому что «он заставлял меня пылесосить каждую субботу» и «вот урод, конечно».       Первый раз случился с отчасти пьяным Громом и непьяным Олегом. Стоит признать, что оба выглядели и вели себя, как стопроцентные натуралы, оба проебались.       Волков спал в кровати Игоря — ему там больше нравилось, и дело даже не в том, что кровать была удобнее, а в том, что она принадлежала Грому. Тот завалился в комнату под полночь, ещё минут сорок ссорившись с охранником, но всё же прошёл, скользнул внутрь и в темноте, на ощупь поплёлся к своей кровати. Там — тело, тёплое и приятное. Податливое. Олег.       И это Громовское, звучавшее уже в поцелуе, пока третьекурсник поджимал его под себя, наивное «я не из этих». И Волчье — «сейчас проверим». Ниже, ниже, стягивая худи и футболу с шатающегося тела, вылизывая и удобно устаиваясь между чужих ног. Олегу за Игорем нравилось наблюдать, когда он такой. Поэтому Волков взял сразу глубоко и насадился по гланды, заставляя Грома низко простонать, упиваясь этим. А потом «ещё, Олеж, пожалуйста, возьми ещё раз». И Волкову хотелось напомнить, что Гром вообще-то не из «этих», но вместо этого Олег какого-то хуя слушается и берёт ещё глубже, насколько вообще возможно, начинает активно водить языком и помогает себе рукой.       И Грому, только-только восемнадцатилетнему и разгоряченному, юному и неопытному, хватило лишь ещё несколько подобных минут и немного ускоренных движений, чтобы кончить в чужой рот.       Наутро об этом никто не говорил, не вспоминал. Неделя, две, три. Всё повторилось. Вошло в привычку. В рутину. Весной в рутину Игоря вошёл ещё и Серёжа, а вот привычка — была ли это привычка? — трахаться с Олегом оттуда никуда не делась.       Она пережила лето, пережила их двухмесячное расставание — после окончания учебного года все разъехались из общаги кто куда — а осенью дала о себе знать с новой силой, Гром понял, как заскучал по телу Олега, наверное, по всему Олегу в целом. Был уверен, что тот тоже скучал. И не ошибался.       С Серёжей было хорошо. Он ни в коем случае не был запасным вариантом, он был центром и приоритетом, он был самым важным. Но и от Волкова Игорь отлипнуть не мог, да и непонятно — сможет ли. Было сложно. Гром не решался выбирать.       И сейчас Олег плавно насаживается на Игоря без особой подготовки, и Гром понимает — Волков уже успел растянуть себя. Наверняка, когда был в душе. Это доставляет, заставляет узел внизу живота скрутиться приятным спазмом и отразиться пульсацией где-то выше, в районе солнечного сплетения. Игорь мнет кожу, бёдра, бока с нажимом, так, что останутся синяки и покраснения, он глухо постанывает от того, как Волков двигается на нём. Сам Олег качает бёдрами, прикрывает глаза, откинув голову назад, прикусывает губу, чтобы не быть шумным — стенки в общаге тонкие.       Игорь смотрит всё так же снизу на этот вид, увеличивает темп, вытрахивая из Олега это напускное блаженство, заставляя поскуливать и вцепиться в плечи напротив ногтями так, что до боли и алых полумесяцев на коже. Гром шипит от боли, но продолжает. Ему нравится так, с Олегом ему нравится пожестче.       В общаге холодно. Но спать вдвоем теплее. Под одним одеялом.       Гром осторожно поглаживает рыжую Серёжину макушку, утыкающуюся ему в лицо, пока сам Разумовский лежит на его груди и осторожно листает учебник по биологии. Мать Серёжи уехала за город по каким-то там делам, про которые Гром не услышал, потому что после фразы «я сейчас один» от Серёжи, мозг отключился вовсе. Она должна вернуться уже к вечеру, и свободных часов у них оставалось не так много.       — Ну, Серёнь, — Игорь перехватывает книгу за корешок и вытягивает из рук Сережи, откидывая на кровать чуть дальше. — Давай хоть сейчас без твоих учебников.       — У меня самостоятельная завтра, — вроде и пытается оспорить Разумовский, будто для галочки, потому что за книгой не тянется, а продолжает лежать на груди Грома, вклинив свою ногу между двух чужих и шумно втягивая приятный запах тела.       — Ты и так умный и сдашь всё, — легко выпаливает Игорь в Серёжину макушку, скользит рукой ниже с плеч к талии и мягко сжимает бока через тёплый домашний свитер.       Серёжа сегодня более мягкий и покладистый, ластится к широким Громовским ладоням, как податливый котёнок и лишь не мурлычет — почему-то. Разумовский приподнимается сначала на локтях, затем полностью выравнивается, принимая сидячее положения, и Гром легко усаживает того на свои собственные бёдра, поглаживая по ткани штанов Серёжины колени.       — Красивый такой, — говорит Игорь, улыбаясь, сам наблюдает, как Серёжа от комплимента млеет и смущается, бледность скрывается под пунцовым румянцем, и Разумовский краснеет до кончиков ушей забавно.       — А то, что ты сегодня на пары не пошёл — это ничего? — спрашивает Серёжа, нервно прикусывая губу и отводя взгляд. Он не знает, куда деть руки, сначала неловко опускает их на грудную клетку Грома, затем, смутившись лишь сильнее, одёргивает и складывает ладони на собственные ноги, согнутые в коленях, но мимолетно касается чужих пальцев и, будто ошпарившись, дёргается. Игорь проводит взглядом эти действия, ладони чужие сжимая в своих собственных. Тогда Сереже становится спокойнее.       — Ничего, — успокаивающе отвечает Гром, поглаживая тонкую бледную кожу, натянутую на кости пальцев. — Не так ведь просто. А чтобы с тобой побыть.       — А, ну, — на секунду подвисает Сережа. Он знает, как у Игоря в универе всё с этим сложно, что за каждую н-ку отчитываться нужно, будто в школе. Но есть что-то слепо романтичное в том, что Гром сейчас вместо занятий проводит время с ним, целует его, гладит его, обнимает его. — Это хорошо, наверное. Я рад, что ты… Ну, приехал сегодня.       Гром на это улыбается шире, Серёжу несильно обхватывает сзади за шею одной из ладоней и тянет на себя, к губам льнет осторожно и мягко, и Разумовский не отстраняется, отвечает несуразно, но нежно. Когда отстраняется, то мигом вытирает губы тыльной стороной ладони и выглядит ещё более смущённым.       — С тобой так… Хорошо, — тянет Серёжа лениво и тихо, Игорь смотрит из-под прикрытых глаз на Разумовского с щемящей грудную клетку нежностью, смотрит, как парень взгляд отводит и сам улыбается уголками. — Вот бы никуда не нужно было, и мы просто остались навсегда так лежать.       Гром этой ребяческой, чисто детской реплике улыбается, притягивает Разумовского ближе, обхватывая руками за поясницу в подобие объятий.       — Когда-нибудь мы сможем долго валяться в кровати, и никуда не нужно будет идти, — Игорь легко вскидывает плечами. — Когда будем жить вместе.       — Правда? — Серёжа звучит очень недоверчиво и настороженно, но в то же время спрашивает с каким-то неверящим восторгом.       — Правда, Серёнь.       Тогда Разумовский ластится ещё ближе, прилипает к Грому полностью и тычется носом куда-то в шею, Игорь кожей чувствует чужую, расслабленную улыбку. Серёжа едва ли весомо касается губами тёплыми и выдыхает тихо, запуская руки под кофту Грома. Осторожно греется. Игоря это магнитит дико, он чувствует, как тело отзывается на все движения, внутри скручивает спазмом приятным. Он Серого прижимает к себе, одну руку всё-таки запускает под свитер и оглаживает кожу осторожно, не чувствуя отторжения от Серёжи, мягко водит ладонью по ребрам, будто пересчитывая их. Второй гладит по голове, по макушке, по рыжей, сейчас слегка растрёпанной. Целует мягко в лоб.       Серёжа жмётся к нему в узком, тёмном коридоре. Гром стоит уже в своей олимпийке и кроссовках на чуть грязном коврике «добро пожаловать», Разумовский трётся щекой о грудь Игоря. Гром улыбается сам себе, стискивает Серого в крепких объятиях, что у того от них — или от любви — едва ли не рёбра трещат, он мычит-стонет недовольно в ответ, отчего у Игоря зрачки расширяются в момент.       — Встретить тебя завтра из школы? — спрашивает уже по привычке, и Серёжа кивает.       Гром впечатывается сухими губами в губы напротив на пару секунд, поглаживает мимолётом мальчишечью щеку бледную и скользит за дверь. Пока пересекает первый пролёт, слышит, как прокручивается замок в двери, спускается дальше с какой-то безмятежной, трогательной улыбкой.       Небо вновь всё в тучах и ледяной ветер болезненно щипает щёки и уши, бесцеремонно треплет волосы и забирается под одежду. Что-то очень типичное для Петербурга. Вот-вот начнётся дождь, в воздухе сильная прохлада, но Гром успевает добраться до метро быстрым шагом и спуститься к вагонам ещё до начала ливня.       Внутри разливалось беспричинное тепло какой-то тягучей, вязкой субстанцией и приятно окутывало органы, заставляя мелко дрожать от вскружившей голову безоговорочной влюблённости.       Серёжа, Серёжа, Серёжа.       Имя въедается в нёбо приятным мазком чего-то сладкого, а грудная клетка пестрит разноцветными бабочками, как бы банально и избито это не звучало, Гром физически чувствует их где-то в районе сердца, а затем и пониже — меж двух рядов рёбер.       Закуривает сразу, как попадает на свежий воздух, в наушниках плейлист на рандоме выдает что-то старое из школьных времён, ещё больше погружая Игоря куда-то туда, а сигарета курится непривычно сладко. Гром не слышит, как его окликают из-за громкой музыки и оборачивается, дёргаясь, лишь когда чужая рука ложится на его плечо. Вытягивает наушник, перед собой видит Волкова.       — С перехода тебя дозваться не могу, — говорит устало, пока приводит сбитое дыхание в порядок. — И в универе тебя не было. Чего за дела, Гром?       Они редко общаются по утрам, потому что настроение и у одного, и у другого ни к чёрту, из-за разного расписания ездят в университет почти всегда по отдельности, но часто пересекаются на учёбе, поэтому было наивно предполагать, что Олег не заметит отсутствия Игоря.       Вопрос от Волкова звучит чистым любопытством, и Гром уже открывает рот, готовясь что-то ответить, как Олег спрашивает вновь, выбивая у того из-под ног землю.       — Опять со своим школьником шатался? — как-то небрежно, отчего у Игоря внутри сводит какой-то странной, по-детски необоснованной обидой.       Вообще Олег про Серёжу знал ещё с самого начала, и наличие Разумовского его вообще не смущало никоим образом. Просто мальчишка, есть да есть, всё в порядке ровно до тех пор, пока Гром не начнёт что-то менять. А Гром и не начинал.       — Чего лицо такое сложное? — колет ещё сильнее. Игорь хмуро глядит в ответ, двинув брови к переносице. — Расслабься. Пойдём домой лучше, а то сейчас дождь начнётся.       Грома как-то съёживается, пусть и идёт рядом с Волковым, но пихает наушники обратно в уши, чтобы у того больше не было поводов с ним заговорить. Вся былая безмятежность куда-то исчезает, и Игорь проваливается глубоко в свои раздумья по поводу всего. Впервые за всё время ощущение, что он Серёжу обманывает, колется как-то особенно болезненно и неприятно. Гром ищет причинно-следственным связи, но дождь всё же успевает застать их, поэтому мысли вымывают из головы холодные капли. До общежития они с Волковым добираются бегом, Гром снова промокает до нитки.       Уже в сухих вещах и с банкой энергетика Игорь сидит над диссертацией перед своим старым ноутбуком с открытой вордовской страницей с одним лишь заглавием. Голова гудит синим шумом, немного побаливает, а виски будто бы сдавливает что-то невесомое. Мыслей чуть меньше нуля.       Слышится скрип входной двери — Олег возвращается с кухни с двумя кружками чая, на одной из которых стоит керамическая тарелка с разным печеньем и вафлями. Гром благодарно кивает в ответ и косится на свою банку. Волков оставляет кружки на тумбе, потому что рабочий стол завален бумажками, книгами и тетрадками, а сам копается в шкафу с вещами, выбирая что-то с нижних ящиков, Игорь замечает на нём собственную футболку.       — В душевых сейчас никого нет, — говорит Волков, закидывая на плечо полотенце. Гром в ответ хмыкает и косится на время, почти за полночь, поэтому неудивительно, что там никого нет, думает тот. Олег подходит сзади и опускает руки на чужие плечи, Игорь не дёргается. — Можем пойти вместе, просто закроемся изнутри. Да и вряд ли кто-то до утра пойдёт туда.       Игорь неохотно ведёт плечом, можно подумать, скидывает руку Олега. Хмурится, глядя в экран ноутбука, и отрицательно мотает головой.       — Нет, мне нужно закончить тут штуку, — бессвязно отмахивается Гром.       Чувствует, как Олег наклоняется ниже, носом зарываясь в отросшие волосы, трётся и ластится с какой-то напускной нежностью — не такой, как у Серёжи — и шумно, но медленно втягивает запах волос. Отстраняется плавно и будто исчезает, по крайней мере, касаний Игорь больше не чувствует — Волков делает несколько шагов назад. Голос начинает звучать чуть более приглушенно.       — От тебя им пахнет, — констатирует брюнет. Гром пожимает плечами.       — Ну, да, — легко соглашается он. — Мы ведь встречаемся.       — Встречаются они, как же. И долго ты его ещё дурить думаешь? — с какой-то издёвкой, то ли насмешкой спрашивает Волков, опускаясь на собственную кровать. Полотенце так и висит на плече. Взгляд внимательный и выжидающий, но голубые глаза становятся особенно холодными и мрачными. Игорь надеется, что ему кажется.       — Я его не дурю, — брови вновь скачут к переносице, Гром смотрит серьёзно и выжидающе. Волков, по правде, от этого взгляда с трудом не ёжится, что Игорь умеет — так это смотреть настолько пронзительно, что внутри всё сжимается и колет неприятно, дискомфортно. Олег не выдерживает, поднимается на ноги и так же смотрит в глаза.       — Как знаешь, — отвечает Волков после паузы тихо и поднимается на ноги. Гром переводит взгляд на экран ноутбука, слышит, как дверь закрывается с негромким, но раздражённым хлопком.       Чертыхаясь и матерясь себе под нос, Игорь захлопывает ноутбук, не сворачивая документ, в несколько глотков допивает содержимое банки, игнорирует принесённый чай со сладостями и как-то резко подскакивает с места. Он совершенно не готов к завтрашнему дню, а ещё ему придётся отчитываться за сегодняшний прогул. Мысли об этом грузят и вызывают мигрень, Гром проходит в конец коридора к туалетам, тщательно чистит зубы и умывается холодной водой. Оглядывает себя в зеркале лишь мимолетно.       Возвращаясь в комнату, не думает сесть за задания, всё желание что-либо делать, которого и так было не особо много, сейчас уже конкретно полетело в бездну и испарилось. Парень садится на кровать, подвисает на пару секунд, а затем скидывает кофту на изголовье и скользит под одеяло прям так — в полосатых домашних штанах и однотонной футболке. В общаге всё-таки достаточно холодно. Свет не выключает — Волков ещё должен вернуться.       Засыпает Игорь, к удивлению, достаточно быстро. Усталость берёт своё, и сон накрывает с головой. Но всё же сквозь него Гром чувствует, как рядом на узенькую кровать ложится ещё одно тело, матрас прогибается и пружины чуть скрипят. В следующее мгновенье его обхватывают чужие руки со спины, Волков прижимается близко, Игорь ощущает дыхание на загривке и сам рефлекторно прижимается к чужому телу.       Под утро в комнате становится светло — из-за незашторенных окон — и немного прохладно. Игорь делит с Олегом одеяло на двоих, поэтому жмутся они друг к другу максимально близко — так оказывается действительно теплее. Сквозь сон или, даже скорее, утреннюю дрёму — сон Грома к утру становится более чутким — он слышит, как дверь открывается. И Игорь, всё ещё прибывая в дрёме, несильно напрягается от этого звука. Комната — пространство личное. Редко кто входит без стука, да ещё и в такую рань.       Проходит ещё пару минут, прежде чем Гром решает подняться и проверить. Приняв сидячее положение и едва выпутавшись из цепкой хватки Волкова, Игорь поднимается на ноги, сонно трёт кулаками глаза и натягивает на озябшие плечи кофту. Суёт ноги в тапочки и проходит к двери, выходит в коридор, оглядывается, но рядом никого не оказывается, нет и удаляющихся по коридору силуэтов. И с одной стороны плевать, мало ли кто может зайти по ошибке, но Игорь чувствует что-то неладное и движется ко входу.       Вместо вахтёрши — охранник. Гром спрашивает о том, заходил ли кто-нибудь к ним в комнату.       — Заходили, — задумавшись, тянет почти лысый, седовласый мужчина, покачивая ногой. — Девчонка такая. Худая, высокая, в пальто. Рыжая…       — Ты чего несёшь, дурень? — слышится голос Натальи Валерьевны, вахтерши, которая неожиданно возникает за спиной Грома и проходит на своё место. — Мальчик заходил, Игорёш, рыжий мальчик. Правда, худощавый — до ужасного.       — Р-рыжий? — неверяще переспрашивает Гром, надеясь, что это окажется лишь шуткой.       — Ага, рыженький. Попросился к тебе, а я говорю, мол, нельзя. А у него в одной руке пакет какой-то, а в другой — кофе и булочки, свежие, на весь коридор пахло. Ну, я так и поняла, что он это тебе, думаю, что если тут, у меня оставит, то ведь остынет всё, пока ты проснёшься, — в красках рассказывает женщина, а Игорь бледнеет, пока слушает. — Ну, я и отправила его к вам, говорю, по левой стороне комната и номер четырнадцатый… Ой, что-то не так, Игорёш?       Гром в ответ неопределённо качает головой в неоднозначном жесте, а потом срывается с места как-то слишком резко и мчит в комнату. На рабочем столе Олега, который к двери находится ближе всего, стоит пластиковый стаканчик с кофе и целлофановый пакет с двумя булочками. Рядом осторожно сложено худи Грома — воспоминания всплывают быстро, Игорь позабыл его у Серёжи с неделю назад. Разумовский, наверное, тоже про кофту забыл, пока не начал перебирать вещи.       Рядом с кофе несколько белёсых пролившихся капель — руки у Серёжи сильно тряслись, видимо. Игорю хочется себя ударить. За всё. Картинка в голове складывается.       Серёжа просто хотел вернуть Грому его вещь, а заодно и принести завтрак, сделав приятно, специально приехал пораньше, потому что ему тоже в школу потом нужно, миновал вахту, а когда прошёл в комнату, то. То увидел то, что увидел. И в крах все Громовские тайны рассыпались, разбились, как стекло.       В кровати всё ещё мирно спит Волков. На секунду Игоря захлёстывает какая-то необъяснимая злость в отношении Олега, которая заставляет руки трястись, но затем тот сам себя одергивает. Понимает, что злиться нужно только на себя.       Руки чешутся позвонить Серёже, но в то же время страшно, страшно до одури. Хочется написать. Хочется сделать хоть что-то, но тело не слушается и рефлекторно каменеет, строя барьер. И Серёжа сейчас наверняка на учёбе, Игорь только отвлечёт.       Учёба. Гром планировал сегодня встретить Разумовского после уроков, как они и договаривались.       Но вот только в голове вместо глупых оправданий — звенящая пустота, ни одной мысли, тем более здравой. А внутри тянется какой-то неприятный ком тревожности, которые застревает в горле подобно шерсти у кошек, и Игорь не может с ним справиться, сколько не сглатывай.       Булочки действительно приятно пахнут, как и кофе, но у Грома на нервной основе дикая психосоматическая тошнота, которая сводит органы, а к ней вдобавок — зияющая дыра в грудной клетке, от которой тянет холодом и пустотой. Ещё у парня, кажется, температура, жар, в общем говоря, организм Игоря наказывает по полной, меж ребёр что-то неприятно колет, а лёгкая дрожь не опускает тело ни через минуту, ни через три.       Есть ли смысл в таком состоянии ехать на учёбу? Может, просто, чтобы занять время? Гром не знает. Он ничего не знает, в голове ни одной трезвой мысли, там неприятная каша из червей и опилок.       По итогу, он едет только на первые две пары, чтобы не сойти с ума в общаге в одиночестве. С Волковым почти не пересекается, отсиживается в аудитории, кутается в капюшон и делает музыку в наушниках громче. Однокурсник Дима говорит, что Игорь сегодня слишком бледный, слишком сонный и в целом какой-то болезный, спрашивает, всё ли в порядке, а Гром неловко отмахивается. Потому что не в порядке.       К часу уже бредёт к метро медленно, потому что времени, в целом-то, ещё навалом — Серёжа освобождается в три — но слушать лекторов вообще не хочется, как и втягиваться в общий процесс. На улице по странному солнечно, что в Петербурге крайне редко, и это вообще не под Громовское настроение, он от солнца только жмурится и прикрывает глаза. В метро прохладно и не так ярко.       Организм всё ещё требует еды, но тошнота не сдаёт позиций и сильнее сдавливает горло, желудок издаёт вой китов, а запах какой-то выпечки из пекарни заставляет поморщиться.       Крупная школа выглядывает макушкой из-за ряда широких домов, огороженная высоким, узорчатым забором по периметру территории. Гром останавливается возле ворот, пока в руках дотлевает сигарета, а взглядом невольно цепляется за каждую макушку, стараясь среди всех найти нужную, ярко-рыжую. Родители, забирающие младшеклассников, хмурятся и морщатся от сигаретного дыма и запаха, но Игорь этого, кажется, не замечает, смотрит куда-то мимо совершенно пустующими глазами.       Серёжа на крыльце появляется без пятнадцати три, под черным длинным пальто нараспашку виднеется школьно-белая рубашка навыпуск, рюкзак небрежно висит на левом плече, а порыв ветра обдувает и бьёт по щекам, треплет волосы и раздувает пальто. Разумовский идёт, как и всегда, чуть склонив голову, смотрит под ноги и едва слышно шмыгает красным носом.       Гром едва ли с места не подрывается, когда видит Серёжу, но быстро себя останавливает. Парень поднимает голову будто рефлекторно, когда их друг от друга разделяет с десяток метров и высокий забор, сталкивается взглядом с Игорем и неприятно ёжится, на несколько секунд замешкавшись и остановившись. Затем делает ещё несколько шагов вперёд и уже хочет проскользнуть из калитки, как Гром вмиг оказывается рядом, загораживая проход.       Игорь делает это по инерции, даже не задумываясь. Благо, рядом никого нет.       — Серёж, прошу, давай поговорим, — начинает он почему-то очень тихо и вполголоса. Разумовский сразу тушуется, Гром буквально склоняется над ним, стараясь заглянуть в глаза, пока Серёжа смотрит в мокрый, серый асфальт, просто принципиально — или от страха — не поднимая взгляд.       — Пусти меня. Игорь, пусти, — сквозь зубы цедит Разумовский и вновь шмыгает носом.       — Ты всё не так понял, — клишировано выпаливает Гром куда-то в чужой висок с потоком горячего воздуха.       — Да? — парень скидывает голову, глядя теперь Игорю прям-таки в глаза. Гром замирает. У Серёжи красные глаза с лопнувшими капиллярами в белках, губы, искусанные почти в кровь, неестественная бледнота лица и невероятная печаль во взгляде. Такое ощущение, будто радужки глаз потемнели на несколько оттенков и приобрели какую-то дискомфортную взрослость. Игорю становится жутко, и непонятно откуда вообще находятся силы ответить.       — Он просто ко мне… лёг, — отвечает Гром после паузы и с небольшой запинкой. Разумовский раздражённо вскидывает бровями и щурит глаза.       — То есть вы не… спите друг с другом? — спрашивает Серёжа «в лоб». Вопрос выходит весьма ироничным, но сказать «секс» или спросить о том, трахается ли Гром с Волковым, Разумовскому всё ещё дискомфотрно от смущения. Тем не менее, звучит парень очень серьёзно.       Видит замешку в действиях Грома и сам теряется не меньше, но теперь глаза горят каким-то окончательным и диким разочарованием. Сзади какие-то движения, Серёжа отступает, когда слышит «молодой человек, можно пройти?» от какой-то женщины, Игорь пропускает, и они оказываются по ту стороны школьного забора. Разумовский делает шаг в сторону от Грома и прячет дрожащие от холода руки в карманы. Игорь смотрит тяжелым взглядом.       — Так что? — Серёжа переспрашивает, горько улыбаясь.       — Серёж, — Игорь пытается словить чужую руку, но не успевает и получает ощутимый толчок в грудь. Не болезненный, скорее, неожиданный, так, что Гром отшатывается на пару шагов назад. — Я не хочу тебя расстраивать…       — Серьёзно? — Разумовский вспыхивает настолько, насколько возможно в рамках его характера, Гром его до этого таким не видел. На лице и во взгляде какая-то дикая смесь невероятных эмоций, голос дрожащий, и непонятно — от злости или от обиды. В глазах стоит влага, но Серёжа не позволяет себе плакать. Он только с новой силой ударяет по грудной клетке, но на этот раз Игорь терпит и даже не двигается. Прикрывает глаза, понимает, что заслужил. — Какой же ты ужасный, Гром. Ужасный, ужасный, ужасный.       Повторяет сбито, как мантру, дышит рвано и сильно трясётся. У Игоря внутри от этого всё отмирает в раз, брови сводятся к переносице невольно в каком-то жалостливом жесте, чего сам Гром не замечает. Серёжу хочется успокоить и объясниться перед ним, хочется помочь, хочется хоть немного исправить то, что натворил.       Гром пытается, тянется к Разумовскому, укладывая одну руку на затылок, а второй притягивая к себе за спину, но Серёжу этим жестом будто бы ошпаривает, он быстро отстраняется, будто даже с какой-то брезгливостью. Тело продолжает бить крупной дрожью, парень внимательно смотрит в чужие глаза.       — Не трогай меня, — и Игорь уже готовится сделать шаг вперёд, как Разумовский рефлекторно отстраняется ещё на шаг назад. — Не подходи ко мне. Не прикасайся ко мне. Просто, — пальцы рук, безвольно висевших вдоль тела, крепко сжимаются в кулаки. — Оставь меня в покое.       — Серёнь…       — Оставь. Меня. В покое.       Игорь молчит. Только сверлит взглядом Серёжу и молчит, чего-то выжидая. Наблюдает за тем, как Разумовский прикрывает глаза, делает глубокий вдох носом. А потом просто срывается с места.       Разворачивается и быстрым шагом за пару секунд добирается до пешеходного перехода, находящегося недалеко от школы, перебегает дорогу на последние секунды зелёного и растворяется. Игорь даже не имеет возможности его догнать — десятки машин смывают Серёжу, и Гром теряет его из вида.       Внутри слишком пусто. Нет вообще ничего, и от этого становится лишь страшнее. Возвращается тянущее-колющее-режущее чувство, которое пытало Грома с самого утра, но возвращается оно раз в три сильнее, сдавливает грудную клетку, всё ещё отпечатывавшую чужие удары, и перекрывает кислород. Сильно тошнит. Тело неожиданно зябнет, и парень неприятно ёжится.       В общагу не хочется, с Волковым пересекаться не хочется ещё больше. По крайней мере — сейчас. Гром бредёт куда-то совершенно бесцельно, спускается по заученному пути в метро, садится в первый попавшийся, почти пустой вагон и проваливается куда-то в себя, пока плейлист подкидывает мелодии под стать. Не удаётся поспать, не удаётся расслабиться, не удаётся вообще ничего. У Игоря зияющая дыра в груди, с которой ничего не удаётся сделать.       Серёжа добирается до дома по закоулкам и дворам, судорожно перебирая ногами и вновь устремляя взгляд вниз. Смазанные силуэты скользят перед приоткрытым взглядом, и парень идёт почти вслепую, пока пелена слёз застилает глаза. Они катятся по красным, холодным щекам, едва ли не расщепляя кожу, а рваные вдохи и всхлипы Разумовский глушит в себе, где-то глубоко.       Стоит перед входной дверью, встряхивает руками, пытаясь унять дрожь, и хаотичными движениями ладоней мажет по лицу, стирая слёзы. Глаза красные — матери легче будет сказать, что накурился травы, чем о том, что рыдал всю дорогу до дома. И даже когда на щеках относительно сухо, то взгляд, нервозность и забитый нос всё ещё выдают всю подноготную. Думает — была ни была.       Отворяет дверь ключом, скидывает ботинки в коридоре, оставляет пальто на вешалке и скользит в свою комнату мимо кухни, надеясь остаться незамеченным. Прикрыв дверь в собственную комнату, парень устало и обессилено падает на кровать, которая после вчерашнего всё ещё немного пахнет Игорем, отчего глаза вновь становятся чуть влажными, и Серёжа чувствует немного болезненное щипание в уголках.       Мать минут через десять интересуется о том, будет ли Серёжа кушать и накладывать ли ему суп. Парень мычит в подушку что-то нечленораздельное, а после материнского вопроса о том, всё ли нормально, едва различимо отвечает, что он просто устал. Женщина прикрывает за собой дверь. Только тогда Серёжа находит в себе силы перевернуться на бок, отвернувшись лицом к стене, и свернуться в клубок, поджимая под себя ноги. Слёзы все-таки бессильно катятся на подушку.       Гром заваливается в общежитие под полночь под неодобрительный взгляд Натальи Валерьевны. От него пахнет алкоголем, но он не пьян вовсе. В комнате ожидаемо находится Волков, тоже отчего-то хмурый и без особого настроения, сидит на кровати — собственной кровати — с ноутбуком на коленях и что-то внимательно вычитывает.       Поднимает взгляд на Игоря сначала заинтересованный, а затем, видя хмурого Грома, более тревожный. Приглушенно здоровается. В ответ — напряженная тишина, у Игоря хватает сил лишь, чтобы раздеться до белья и залезть под одеяло, отвернуться к стенке, к Волкову спиной и попытаться заснуть. Сон не идёт, поначалу Гром прислушивается к Олегу, слышит, как тот что-то печатает, бормочет себе под нос, елозит в кровати. Затем гаснет настольная лампа, и всё вокруг становится ещё тише. Тишина болезненно давит на виски и пульсирует жаром по телу.       Заснуть выходит только к утру, когда телефон оказывается где-то под поясницей, а наушники окончательно путаются.       Олег за Игоря волнуется. Правда. Все последующие дней пять, хоть тревога и злость за то, что Гром просто так закрылся, и сжирает Волкова полностью, но в то же время он волнуется за него до дикости. Пытается растолкать, таскает еду, ловит между пар и пару раз даже приглашает с одногруппниками на какой-то квартирник, но только Гром выглядит мертвее трупа, ходит с залёгшими под глазами кругами и в ответ на подобные приглашения лишь качает головой.       Заметно худеет, спит от силы часа по четыре и почти не ест, только кофе-кофе-кофе. Мониторит Серёжин профиль по несколько раз в час, чтобы просто знать, что Разумовский, как минимум, жив и ничего с собой не сделал. Думает о том, чем парень сейчас может заниматься, на каком уроке сидит, с кем разговаривает и как кушает. От мыслей этих становится ещё хуже, но без них Грому вообще никак.       В универе всё валится в раз, его отчитывают за прогулы, а успеваемость катится к черту. Мать с отцом звонят, чтобы узнать, как у их мальчика дела, а Гром вообще не знает, что отвечать. По инерции выдаёт механическое «всё хорошо», хотя на деле всё катится в какую-то невероятную пропасть.       Наверное, до этого момента он и не думал, что настолько сильно привязался к Серёже. Прикипел.       На Олега он особо не злится — да и за что злиться-то? Тут всё, скорее, идёт от того, что во всех смертных грехах хочется обвинять кого угодно, но только не себя, а Волков оказывается под рукой так удачно, как соучастник. Но до Грома доходит быстро, что больно Серёже не Олег сделал, а он сам. Это отрезвляет — как бы Игорю не хотелось во всём обвинить кого-то другого, виноват лишь он. Поголовно.       За последние пять дней Гром изучил все узоры на обоях, кажется, досконально. После пар Олег куда-то уехал, даже не заглядывая в общагу, поэтому сейчас Игорь был один.       Парень тяжело вздыхает, переворачиваясь на спину и упираясь взглядом в потолок. За окном льёт, как из ведра и начинает темнеть немного, ветер воет почти зловеще, перекрывая гул машин за окном. Гром курит прям в комнате, забравшись с ногами на подоконник и открыв форточку, чтобы запах не тянулся по коридору.       Голова снова забита чем-то, а сам парень будто бы находится в прострации и слабо соображает, делает всё механически и наугад, но замечает то, как дрожат руки, когда он мажет пальцем по колёсику в зажигалке. Что-то не так, Гром, что-то, блять, не так. Всё не так.       Слышится нерешительный стук в дверь.       Сердце куда-то падает, вообще вниз. Олег бы не стучался — это и его комната тоже. А Наталья Викторовна стучит резко и с напором. Конечно, это может быть кто угодно из соседних комнат, любой из соседей.       Но Игорю хочется думать, что это Серёжа.       Гром тушит наполовину выкуренную сигарету об импровизированную пепельницу — банка из-под консервированной рыбы — и осторожно спускается с подоконника, не торопясь. Стук повторяется ещё раз, но ещё более робко и единично. Будто кто-то, находящийся по ту сторону двери, теряет надежду и вообще не является уверенным в правильности своих действий. Будто бы в сомнениях. Будто бы правда Серёжа.       До двери Игорь добирается на дрожащих ножках и всё ещё трясется. Сглатывает шумно, накрывает ручку двери ладонью и распахивает.       — Серёж.       Разумовский на пороге разводит руками в стороны будто бы виновато, мол, вот это я, такой я есть, се ля ви.       Игорь в Серёже Серёжу узнаёт с трудом. На фоне побледневшего и крайне болезного, исхудалого и безжизненного Разумовского, даже Гром выглядит вполне живо и румяно. Это пугает и бьёт куда-то под дых одновременно. Игорь думает о том, как же Серёжа так себя измучить сумел. В голове картины не из приятных — с бессонными ночами, с бесчисленными истериками, бесшумными криками по ночам в подушку, чтобы мать не услышала, очень упорные попытки сдержать слёзы прямо на уроке, потому что в чьём-то диалоге скользнул триггер.       — Серёня… — Гром начинает что-то говорить, хотя язык не слушается вовсе, но замолкает сразу в следующее мгновенье. Чужое, худое тело впечатывается в него в секунду, Серёжа обнимает, утыкаясь лицом в грудь, комкает на спине в кулаках домашнюю кофту Игоря, а Гром стоит, совершенно опешивший.       Он сейчас, увидев Серёжу на пороге его комнаты, мог ожидать чего угодно. Что тот снова будет его бить, толкать, что выскажет ему всё накопленное, и что они действительно поставят точку в этом всём. Но он точно не ожидал, что Серёжа вцепится в него объятиями.       Из мыслей Грома возвращает громкий, невольно вырвавшийся из груди всхлип и вздымающаяся спина под собственными руками. Игорь отстраняется с трудом, чтобы заглянуть Серёже в глаза. Он весь вымок под дождём и продрог, волосы стали на оттенок темнее, а лицо всё ещё было влажным. Но судя по раскрасневшимся глазам, влажным оно было ещё и от слёз, от подступающей и душащей истерики.       Игорь осторожно обхватывает чужое лицо и приближается чуть ближе. Одними губами спрашивает — «можно?» и получает кивок утвердительный, хоть и едва заметный. Губами повторяет дорожки от слёз, целует щёки, уголки губ, нос и чуть повыше, в переносицу, над бровями и в лоб, спускается ниже и оставляет поцелуй на подбородке. А затем снова в нос. Руками обхватывает Серёжино лицо и осторожно оглаживает большим пальцем заметно впалые щеки, глядя в глаза, а парень этого взгляда не выдерживает и взгляд отводит куда-то в сторону.       — Промок весь, — констатирует Гром, почему-то вполголоса и почти шёпотом. — Я тебе сейчас своё дам, переоденешься. А то простудишься ведь, Серёж.       В ответ Разумовский кивает неловко, все ещё не говоря ни слова. Пока Гром копается в общем шкафу, Серёжа лишь переминается с ноги на ногу там же, где и стоял, у самого порога и внимательно оглядывает комнату. Оглядывает сторону Олега, его кровать, его рабочий стол, вещи, свешанные на спинке стула. Думает о том, насколько вообще было хорошей идеей приходить.       — Держи, — Игорь протягивает худи и какие-то спортивки. — С-садись на кровать, что ли.       И Разумовский снова лишь безжизненно кивает, проходя к кровати Грома и осторожно присаживаясь на самый край. Ветровку откидывает на стул, стягивает ботинки, отставляя их в сторону, снимает мокрые носки, и Игорь тут же протягивает ему пару своих, длинных и тёплых. Серёжа поднимает глаза на Грома и сталкивается с внимательным взглядом, следящим за каждым действием парня. Сначала Игорь не понимает. Потом сбито кивает и отворачивается, позволяя Разумовскому раздеться, стягивая с себя свитер и джинсы, и надеть чистое и сухое.       Гром кидает вещи на батарею — отопление уже включили.       Садится на кровать рядом с Серёжей, молчит пару минут. Тишина кажется неприлично тяготящей.       — Ты как? — спрашивает быстрее, чем успевает подумать, а Разумовский вновь неоднозначно ведёт плечами и хмыкает. Гром кивает понимающе. Сам довёл до невыносимого состояния, а теперь спрашивает о самочувствие. Мерзость. — Извини, — добавляет чуть тише. — Я очень скучал.       Серёжа кивает вновь, и Гром уже не выдерживает. Молчание от Разумовского кажется какой-то изящной пыткой.       — Да скажи ты хоть что-нибудь, — чуть громче и почти умоляюще выпаливает Гром. Серёжа вздыхает.       — Мне очень больно, — говорит голосом ломаным. — Но я тоже соскучился.       У Грома от этих слов внутри что-то сдвигается и рушится конкретно, он теряется на мгновенье, а затем тело идёт сильной дрожью и в носу начинает неприятно щипать.       Он скользит рукой по Серёженой коленке, поворачивает ладонь тыльной стороной вниз. Серёжа осторожно вкладывает свою руку и рвано выдыхает. Игорь понимает, что у Разумовского сейчас в голове тысяча разных мыслей, и он, вероятно, уже жалеет, что пришёл сюда. Серёжа не может не думать.       — Иди ко мне, — тихо говорит Игорь и разводит руки в стороны. Разумовский льнёт как-то неуверенно к груди, Гром его подтягивает поближе и обхватывает руками к себе и укладывает голову на чужую макушку. Руки сцепляет на животе, обнимает со спины осторожно и целует. — Ты устал. Хочешь прилечь?       Серёжа кажется податливым и слишком уязвимым, но на деле он просто вымотан до максимального и не имеет сил от слова совсем. Выбравшись из чужих рук, он подползает к подушке и осторожно ложится, прижимаясь всем телом к стене, так, что остается ещё с треть кровати свободной. Игорь достает из шкафа длинный, широкий и теплый плед, ложится следом.       К Грому Серёжа жмётся почти рефлекторно, подтягивает ноги, сворачивается в клубок и прижимается к чужой груди, выдыхая судорожно горячий воздух куда-то в ключичную впадинку. Игорь его обнимает, останавливает широкую ладонь на подсохших волосах и поглаживает голову, оставляя маленький поцелуй в лоб.       — Родной, — шепчет тихо низким и бархатистым голосом. — Серёнь, — секундная пауза. — Я тебя так люблю.       И Разумовскому ничего не остаётся, кроме нервного кивка. Игорь чувствует. Сейчас ему достаточно того, что Серёжа не посылает его и не долбит кулаками в грудь. Сейчас достаточно.       — Сильнее всего на свете.       Серёжа кивает вновь.       Игорь перебирает влажные волосы, гладит успокаивающе по спине и шепчет ещё что-то слишком хаотичное, но до дикости нежное, от чего у Серёжи плавится сердце и мозг, отчего Серёжа, кажется, может простить Грому абсолютно всё. Разумовский в какой-то момент успокаивается окончательно, слышит чужое умиротворённое дыхание и сам дышит тише. Спокойнее.       В какой-то момент Игорь чувствует, что Серёжа заснул.       Осторожно выскользнув из кровати, Гром снимает телефон с зарядки и выходит в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Он минует ещё несколько комнат, чтобы его разговор точно не был услышанным и останавливается возле одного из подоконников, пролистывая собственные контакты.       Натыкается на «Олег» и нажимает на зелёную трубку. Несколько гудков, кажется, четыре и хриплое, но абсолютно трезвое:       — Алло?       — Можешь сегодня не возвращаться в комнату? — прямо спрашивает Гром. Олег разбирает интонации, понимает, что у Игоря голос живой, но донельзя холодный. Что-то случилось.       — Ты чего, Гром? — Волкову хочется знать хоть что-то, но в то же время он готов к тому, что Игорь ему ни черта не скажет. Видели, плавали.       — Просто… Блять, — выругивается Гром себе под нос, но Олег это тоже слышит. Вздыхает глубоко и шумно. — Просто не приходи сегодня, ладно?       Олег чувствует, что он не в выигрыше. И понимает — что бы Гром у него не попросил, Волков это выполнит. Ебучая собачья верность.       — Как скажешь, — говорит брюнет, хочет добавить что-то ещё, но слышит гудки.       Волков отключает телефон и прячет его в карман. Конечно, он не сунется в общагу до утра. Потому что Гром попросил.       Где-то на фоне кто-то перебирает на гитаре, на кухне парни о чем-то говорят, на диване щебечут две девчонки и заливисто о чем-то смеются. Олег конкретно грузится, он выпадает, он уже конкретно вне этой комнате. Волков понимает, что ему сейчас нужно искать, у кого бы заночевать, а с утра просыпаться на полтора часа раньше, чтобы и в общагу заскочить, и на пары не опоздать. Волков понимает, что с этим Громом вечно какие-то траблы.       Ещё Олег понимает слишком отчётливо и трезво, что ему тоже неожиданно стало больно. Как и Серёже.