как-то жить

      Это не произошло неожиданно, не было спонтанным чем-то и не походило на откровение свыше. Просто в какой-то момент Артур солнечно улыбнулся, сказал это свое «так-то лучше» и Мерлин подумал «я положу к твоим ногам весь мир». А следом «вот дерьмо», потому что до этого он оплакивал Фрею и не планировал влюбляться снова.       Не то чтобы Артур когда-либо делал так, как планировал Мерлин.       Мерлин не знал, что удивило его больше — желание уничтожить ради Артура мир или то, с какой естественностью то появилось в его мозгу. Мерлин не думал «я умру за тебя», потому что Мерлин уже практически за Артура умирал, Мерлин хотел подарить Артуру мир, и это нервировало.       Потому что Артур не увидит Мерлина таким, какой он есть, не при Утере и мерлиновых секретах; потому что Артур искренне любит Гвен, и Мерлин не имеет права вмешиваться в их отношения; потому что Артур для Мерлина останется недосягаемой мечтой до скончания дней, и Мерлину не нужен дракон, чтобы знать это. Но любовь к Артуру естественней дыхания и больше Мерлина самого, она пришла к нему вместе с магией и останется до самого конца. Мерлину просто пора научиться с ней жить.       — Драконы, — говорит однажды Килгарра, когда на их поляне Мерлин дышит лесом и якобы Гаюсу собирает лекарские травы. — Любят лишь однажды.       У Мерлина сбивается дыхание, он поднимает на Килгарру недовольный взгляд и ждет продолжения. Их предала Моргана, от Утера осталась одна оболочка, а Артур с Гвен надышаться друг на друга не могут, что Мерлину приходится в лес сбегать от сочувственных ланселотовых глаз. Килгарра — неудивительно — загадочно молчит. Мерлин прочищает горло.       — Что это значит?       — Будь осторожнее с тем, кого любить, — грохочет Килгарра, и Мерлину на драконьей морде чудится горькая усмешка. — Это может принести тебе боль.       «Она приносит боль каждый день», — хочется крикнуть в ответ, но Мерлин сжимает губы и возвращается к сбору трав. Килгарра опоздал со своими нотациями, и Мерлин не знает, послушал бы того тогда, в свой самый первый день службы на Артура, или все осталось как есть. Мерлин не знает, да и, говоря по чести, знать особо не хочет. Что есть, то есть, и Мерлину стоит как-то с этим жить.       — Драконы, — говорит Фрея, появляясь тихо из воды и голову кладя Мерлину на плечо. — Любят лишь однажды.       Мерлин смотрит на нее устало и размышляет, как было бы хорошо любить ее не как сестру. Насколько бы проще стала его жизнь, окажись Фрея той, к кому рвется сердце.       — Да, — кивает Мерлин. — Любят лишь однажды.       — Твой король вернется, — уверенно говорит Фрея, поднимая на Мерлина взгляд. — Тебе нужно просто дождаться.       Мерлин не уверен, сумеет ли так долго ждать. Артур умер у него на руках, ушел в небытие, уснул на долгие года, и Мерлину отчаянно хотелось уснуть за ним следом, вырвать сердце, не чувствовать засасывающую пустоту при каждом пробуждении, не жить от надежды к надежде и не думать «а если бы», потому что «если бы» у Мерлина не наступит никогда. Мерлин не уверен, но пустота для него давняя подруга, и Мерлин как-нибудь договорится с ней, как-нибудь выживет.       Мерлин, в конце концов, выживать умеет как никто.       Когда сотни лет спустя Мерлин вновь слышит это пресловутое «драконы любят лишь однажды», ему хочется смеяться. Мерлин живет у дяди в доме (потому что, оказывается, бытность повелителя дракона имеет свои преимущества), огрызается на Ариру и чувствует себя наконец живым; пока дядя, конечно, не решает напомнить прописную истину.       Их с Ариру бой, продолжавшийся несколько часов и окончившийся ничьей, вымотал Мерлина до невозможности, так что Мерлин на дядю тихо смеется и смаргивает выступившие слезы под грустный дядин взгляд.       — Прости, — говорит Мерлин, и дядя понимающе кивает.       — Мне жаль, — дядя сжимает мерлиново плечо, пока Ариру подозрительно молчит, и Мерлин знает — та не отстанет, пока не выведает все, не расковыряет мерлиновы застарелые шрамы, не потычет в едва живое сердце, только-только сумевшее свободно вдохнуть.       Дядя уходит, оставляя их наедине, и Мерлин готовится отбиваться с боем. Вместо этого Ариру говорит.       — Я отдала свое сердце смертной, а потом она погибла, защищая своего императора.       — Я служил своему королю верой и правдой, и он умер у меня на руках, — отзывается Мерлин. Ариру усмехается грустно.       — Вечно драконам не везет в любви, а?       Мерлин в ответ вздыхает. И тянет Ариру из тренировочного зала прочь, погулять где-нибудь на главной площади, поглядеть на фейерверки и зажечь фонари, вдохнуть жизнь и не-думать-не-думать-не-думать о тех, о ком думалось с самого утра до поздней ночи. Ариру особо не возражает, смотрит только жалостливо-понимающе, и Мерлин от нее раздраженно отмахивается. Не нужна ему жалость, не нужно сочувствие, сам ведь виноват в том, что остался одинок. Сам как-нибудь и справится.       Когда он говорит то же Азраилу в Египте, тот всхлипывает и заливается так, что Мерлин закатывает глаза. Охровые глаза его нового брата горят веселым огнем, и долго злиться на чудовище природы у Мерлина не выходит. Выходит только тяжело вздыхать и сетовать на привратности судьбы.       — Надеюсь, ты не хранишь верность своему королю, как какая-то впечатлительная девица? — интересуется Азраил, отсмеявшись, и Мерлин ненавидит себя за то, как ярко вспыхивает.       — Не будь идиотом.       — Не буду, — покладисто кивает Азраил. — и ты не будь, не хочу, чтоб мне за тебя стыдно было, кто бы там не говорил про то, что семью не выбирают.       Мерлин окончание фразы не дослушивает, пинает Азраила по голени и сурово глядит. Азраил шипит проклятья, трет пострадавшее место и машет налить им еще вина. Мерлин оглядывается на пески и полуденное солнце, оправляет белоснежную куфию и отпивает камардин в высоком стакане. Азраил на него недовольно морщится.       — Если серьезно, завязывай с этим делом, — продолжает он. — Я, знаешь ли, тоже любил. Ничем хорошим это не закончилось.       Мерлину хочется напомнить про азраилов гарем и трех небесной красоты жен, но у Азраила печальный взгляд и поджатые губы, потому Мерлин только качает головой.       — Я так не могу.       — А стоит, — Азраил на Мерлина смотрит устало. — Никто не запрещает тебе влюбляться и влюблять.       — Это жестоко.       — Что людская жизнь в сравнении с драконьей? — в ответ прилетает философский вопрос. — Песчинка.       Мерлин не отвечает. Быть может, в чем-то Азраил прав. Быть может, ему стоит тоже попробовать пожить для себя.       — Жить для себя, — моргает Василиса, когда Мерлин десятилетия спустя делится с ней собственными наблюдениями. — Разве не наскучит такая жизнь через столетия?       — Ты в последний раз когда отдыхала? — хмурится Мерлин на василисину бледность. Василиса на него закатывает глаза, вручает суп и поднимается принести с печи хлеб. Изба у Василисы тихая, уютная, в глуши находится самой, затерянная в лесах на Руси; Василиса сама уютная, заботливая, взрослая, пронизывает своими стальными глазами, заплетает в косу рыжие волосы, ворожит над землей крестьянской, природу русскую охраняет. Мерлин иногда сбегает к той, прячется от проблем и забот, от инквизиции и в рот Мерлину глядящих спасенных магов, от земли, что стонет и кричит, уничтожить грозится с ума сошедших людей; к счастью, Василиса слишком долго на этом свете живет, чтобы не задавать Мерлину лишних вопросов, впускать в избу к себе и отпаивать травами.       — Все мы глушим боль по-разному, — игнорируя мерлинов вопрос, говорит Василиса. — Азраил пытается найти своей любви замену.       Мерлин кивает. Он думал так же, но подтверждение услышать собственных дум приносит радость. Мерлин переводит тему.       — А ты? Ты любила кого-нибудь?       Стальные глаза подергиваются дымкой, улыбка у Василисы мягкая, грустная, и Мерлину невыносимо видеть страдание на ее лице. Василиса берет себя в руки довольно быстро, чтобы Мерлин милостиво позволил обмануться извечным «показалось». Василиса в руках вертит поджаристую булочку. Молчит. Мерлин молчит тоже, любопытство нетерпеливое осаждает; о таком быстро не говорят, на такое настроиться нужно, в руки себя взять для ответа. Мерлин не торопится. Мерлин время это дать готов сколько угодно.       — Ты знаешь его, — говорит Василиса. — Мы… враги. Давние. Так вышло.       Гримаса василисина больная, вымученная, пытающаяся казаться улыбкой, и Мерлин не спрашивает ничего больше, перетягивается только через стол и обнимает крепко. Думает, дерьмовое правило это, любить лишь однажды. От него жить спокойно не выходит совсем. Василиса Мерлина прижимает к себе крепче. Решение к Мерлину вдруг приходит само.

***

      Века спустя берег Авалона не изменился; зеленеет на деревьях листва, мелкие волны омывают песок, и водная гладь озера отражает солнечные лучи. Мерлин смотрит на Авалон, на виднеющийся вдалеке остров, щурит глаза и сжимает золотой набалдашник собственной трости, вглядываясь в горизонт. Ничего не происходит, и сердце — этот бесполезный кусок мяса — больно сжимается, мешая вдохнуть.       — Не ожидала увидеть тебя здесь, — произносят за спиной, и, обернувшись, Мерлин видит Моргану, в рединготе, съехавшей на бок шляпке под стать ему, отчаянно сдирающей с себя плотные кожаные перчатки и выглядящей так, будто неслась в эту богом забытую глушь на всех парах. Мерлин вскидывает бровь.       — Я тоже рад встрече, Моргана. Или как там тебя величают при дворе? Мадемуазель Вестерна?       — Куда уж мне до вас, лорд Аврелиан, — закатывает Моргана глаза, подходит ближе, вглядывается в горизонт. Замечает недовольно. — Сэр «я не помню, какой сегодня день, но точно не среда».       Мерлин, не сдержавшись, фыркает под морганин веселый взгляд. Между ними перемирие, крепнущее с каждым пройденным столетием, жуткий пятый век и спящий король, чей покой поклялись оберегать; ошибки прошлого, балы и высший свет, старые раны и обещание быть рядом; между ними боль, разделенная на двоих, и честность, которой так не хватило в прошлой жизни.       — Когда ты перестал быть амантом короля-солнце, — вдруг произносит Моргана, когда становится ясно, что горизонт отвечать им не думает. — Я считала, ты хотя бы расстроишься.       — Это королевский двор, — жмет Мерлин плечами. — Наивно было думать, что я останусь там навечно.       — Но Францию ты любишь больше, — Мерлину в морганином голосе чудится обида за Британию всю скопом. Мерлин усмехается.       — Каждая страна красива по-своему, Британию я люблю тоже.       — Настолько, что появляешься раз в столетие?       Мерлин морщится. Моргана, замолчав, морщится тоже. Не извиняется — знает, Мерлин извинений не примет, так уж у них повелось. «Почему» повисает между ними невысказанным, окутывает берег Авалона, оставляет теряться в догадках; но они оба знают ответ, даже если ответ этот ни одному не нравится. Альбион забрал у Мерлина его любовь, и мерлиновы чувства к Альбиону потонули в скорби по тому, кто никогда не вернется; Мерлин Альбион любить продолжал, но вернуться к нему, вернуться туда, откуда все началось, и обнаружить на месте былого величия лишь руины был все еще не в силах, все еще слишком мало прошло времени с артуровой смерти, не смирился Мерлин с пустотой, с которой научился жить. Больно Мерлину все еще смотреть на воздвигнутую империю, чудятся Мерлину все еще призраки его давно почивших друзей. Его давно почившего короля.       — Драконы, — вместо этого говорит Мерлин, и Моргана удивленно на него оборачивается. — Любят лишь однажды.       Моргана кивает. Будто поняла все, прочла между строк и оставила в покое, будто бы приняла мерлиново неясное объяснение и не станет даже смеяться над тем, что Мерлин походить начинает на старого Килгарру. Мерлин подает ей лишь локоть, и вместе, не оборачиваясь, уходят они от Авалона прочь, обещая безмолвно вернуться, прибыть на годовщину и, быть может, вспомнить былое. Тогда, быть может, ныть где-то в сердце наконец перестанет.

***

      Драконы, думает Мерлин на свое дветысячилетие задувая стоящие вдоль стены свечи взмахом руки, любят лишь однажды. И Мерлин только надеется, что любовь его там, где сумасшедшая реальность не дотянется, с теми, кого любит всей душой, счастлив и улыбается чаще, что морщинки собираются в уголках глаз. Мерлин надеется, его король там, где груз забот не давит на плечи, где Гвен плетет ему венки из полевых цветов, а верные рыцари за элем в таверне рассказывают байки. Мерлин надеется, его король обрел свой покой.       А Мерлин покой этот беречь будет как зеницу ока. Это, по крайней мере, сделать он в силах.       Мерлин задувает свечи, падает на потертый диван и, обложив себя едой, включает ситкомы. Подарки и празднества будут завтра, сегодня он предоставлен сам себе и наконец может отдохнуть от невыносимого Лондона с его скоростными поездами, летающими такси и неоновыми билбордами. Отдохнуть в глуши собственного особняка далеко в лесах Ирландии, где ни одна душа его не достанет.       Вибрация телефона заставляет Мерлина подскочить, нашарить тот в недрах подушек и, недовольно проворчав, приложить к уху.       — Моргана, какого черта?       — С днем рождения, — нервно откликается Моргана, и на фоне слышно, как ругается Леон. — У нас проблемы.       — Проблемы, — повторяет Мерлин, потому что ну какого черта, он только собрался на заслуженный отдых, почему бы вселенной хоть раз к нему не проникнуться?       — Ага, и довольно большие.       — Пожалуйста, скажи, что в этом не замешана моя семья.       — Мерлин, — вдруг рявкает Леон. — Экскалибур. Он вернулся.       Сердце сбивается с ритма и возобновляет тот со скоростью сумасшедшей, будто из груди выпрыгнуть пытается. Мерлин забывает обо всем на свете.       — Как вернулся? Что происходит? Где вас вообще черти носят?       — У Авалона, Мерлин, — отзывается тут же Моргана. — И, думаю, тебе стоит захватить кое-кому сменную одежду.       — Не смешно, Моргана.       — Мерлин, она не смеется.       И Мерлин, подстегиваемый смешанным с любопытством ужасом, падает с дивана, сбрасывает вызов и по квартире сумасшедше носится, понятия не имея, во что ему короля чертова одевать. И будет ли он там, этот король, или это Фрея неудачно так решила пошутить; и что произойдет, если все окажется правдой. Что они будут делать-то, шайка недоделанных бессмертных, если миру грозит беда; смогут ли справиться и остаться в живых? Вернется ли кто еще из далекого пятого века, или Артур окажется в доме с сумасшедшими, чаще забывающими банально поесть? И где его черное пальто, черт вас всех дери?       Когда Мерлин вываливается из портала прямиком на берег Авалона, Леон с Морганой держат Экскалибур так, будто тот проклят. Мерлин винить их не может — сам боится к мечу древнему приблизиться, потыкать пальцем даже в рукоять. Мерлин поднимает на озеро взгляд. На горизонте, в пепельной дымке все так же виднеются очертания острова, и сердце заполошно бьется, когда, сощурившись, удается разглядеть от острова отделившуюся лодку. Улыбка, яркая, облегченная, не верящая, расползается по всему лицу.       Мерлин не знает, что ждет их впереди, кто будет с ними рядом и с кем им нынче придется биться. Мерлин не знает, что между ними с Артуром будет, найдет ли тот вновь свою Гвиневру или кого еще, сохранится ли их дружба после всего и сумеет ли Артур за все простить. Мерлин не знает, Мерлин не хочет думать об этом, не сейчас.       Сейчас его король возвращается к нему.       Большего ему не нужно.